Lesha Travoveda

Если различия между людьми отчасти врождённые, кто и от какой ответственности освобождается? И почему именно этого ответа мы ждём от генетики?

«Blue Film» доказывает, что превращение травмы в товар не исцеляет прошлое, а настоящая субъектность начинается там, где вместо купленного финала звучит невыносимое требование вернуть себе имя.

Matières Fécales, The One Percent и право маргинальности на стоимость.

В «Смотрим на чужие страдания» Сьюзен Зонтаг пишет о дистанции зрителя. Сегодня эта дистанция становится русским вопросом: можно ли смотреть на украинскую боль и оставаться посторонним?

В «Return to Reims» у Эрибона взросление не совпадает с успехом. Можно получить язык, статус и имя, но всё равно продолжать собирать себя из стыда, разрыва и чужих ожиданий.

Конец эпохи Орбана — это не счастливый финал, а неловкий момент прозрения.

«Мой личный штат Айдахо» я теперь вижу не как кино о красивой неприкаянности, а как фильм о разнице между теми, у кого есть «потом», и теми, у кого его нет.

Почему No Skin Off My Ass важен не только как фильм, но и как след той квир-культуры, которая ещё не стала вежливой, институциональной и безопасной.

The Masturbator’s Heart говорит о смерти спокойно, почти буднично, как о чём-то, что просто стоит в расписании.

Континент, обладающий ресурсами сверхдержавы, слишком часто ведет себя как человек, который считает, что если он будет вести себя тихо и вежливо, его никто не заметит. Заметят. И уже замечают.

Мы и правда вместе переживаем этот затянувшийся апокалипсис.

Роман о том, как интернет превращает насилие в текст и контент, а читателя делает тихим соучастником, который уверяет себя, что он тут просто зритель.

Россия снова учится смотреть на себя чужими глазами, глазами Васюты у Мережковского: «молочка бы… да не хоцца», и этого «не хоцца» хватает, чтобы описать сегодняшнюю реакцию и войну.

Нет желания у Израиля вести этот конфликт. Ему это было навязано.