Мэтью О’Коннелл

Не-философия: от Франсуа Ларюэля к Гленну Уоллису и возможность не-буддизма

Часть 1

Моё знакомство со стариной Фрэнком началось задом наперёд. Впервые я столкнулся с не-философией через работы Гленна Уоллиса, академического буддолога, ставшего радикальным педагогом и претендующего на звание enfant terrible американского буддизма. Гленн изначально запустил проект «Спекулятивный не-буддизм» как сайт, где производилась умная критика западного буддизма в то время, когда настоящей критики не было почти нигде. Норма была ровно противоположной: многие западные буддисты привлекали науку, чтобы оправдать свои влюблённые прочтения буддизма, а другие стремились превратить буддийскую медитацию в товар для масс. Сайт строился вокруг его работ и работ двух основных соавторов, а также случайных участников, включая меня. Там, где одни привлекали Алена Бадью¹ и прочих французских философов ради испепеляющей критики американского буддийского ландшафта и его антиинтеллектуализма, работа Гленна чаще всего вращалась вокруг его собственных экспериментов с не-буддизмом и его приложений.

Сначала это была эвристика, укоренённая в работах живущего французского философа Франсуа Ларюэля (или старины Фрэнка, как мы окрестили его в подкасте); потом не-буддизм вырос в книжные проекты: Cruel Theory, Sublime Practice в соавторстве с теми двумя постоянными авторами и A Critique of Western Buddhism, его зрелую позднюю академическую работу о не-буддизме. В 2022 году за ними последовала книга о не-буддийской мистике. Каждая работа Гленна вырастает из работ Ларюэля. Каждая представляет собой художественное предприятие, подлинное исследование возможности мысли в действии. Для таких, как я, сайт SNB стал откровением: местом для умной критики без табу и запретных тем. Он дал плодородную почву тем из нас, кто искал интеллектуальной дозаправки после слишком долгого пребывания в духовно влюблённых пространствах западного буддизма с их благоговением перед экзотическими «другими» и обещаниями спасения, если только медитировать достаточно. Он бросал вызов духовным мифам вроде «Не думай слишком много!» и «Существует только настоящий момент».

Излишне говорить, что я и сам стал одним из практиков не-буддизма, и хотя называть себя так странно (как вы увидите ниже), не-философия и не-буддизм — исключительные практики, позволяющие избегать крайностей бездумного буддизма или буддизма как идеологической формации; термины эти едва ли в ходу в дхарма-холлах и медитационных центрах. Не-буддизм и не-философия — не замещающие системы верований, а формы практики; и хотя формирование идентичности может быть следствием серьёзной практики чего угодно, я никогда не стал бы претендовать на титул не-Буддиста, или не-буддиста², как это следует писать. Приставка «не-» в обоих случаях объясняет почему. Быть практиком того или другого значит быть ускользающим³ участником мира Философии или Буддизма без всякого намерения стать тем, что сходит за хорошего Философа или правильного Буддиста.

Объяснить в коротком тексте вроде этого, что такое не-буддизм, сложно, но я попробую.

Отчасти сложность идёт от его корней в философском предприятии, чей контекст очень богат, а отчасти от набора терминов и понятий, которые обычно ставят новичков в тупик и требуют немалого терпения и упорства, чтобы их ухватить. В идеале путь пролегал бы через блуждание по эвристикам обоих авторов, но это заняло бы целую книгу, а такие книги у обоих уже есть. Если же взять не-мысль и не-практику как рабочий материал, возникающий из работ Ларюэля и Гленна, то мы получаем набор рабочих инструментов для обращения с буддизмом, духовностью, философией и системами мысли в более широком смысле, причём обращения оригинального и в конечном счёте разрушительного. Эвристический характер этих работ указывает на их практичность; аспект, который часто упускают антиинтеллектуалы и критики обоих авторов. Краткое описание ниже рассматривает не-философию и не-буддизм с учётом этих соображений.

Заметьте: есть эпизоды подкаста, если хотите сразу углубиться. Очень ранний с Гленном, экспериментальная работа о не-буддизме от вашего покорного слуги, а также более недавнее интервью с экспертом по не-философии Джоном О Маоилеаркой.

Истоки

Французский философ Франсуа Ларюэль родился в 1930-х и застал в работе изрядную долю взлётов и падений философии XX и XXI веков. Он прошёл через разные фазы, а самой известной его работой стала не-философия, или нестандартная философия; то, что он описывает как науку о философии и что вполне можно было бы счесть Метафилософией, хотя, пожалуй, и без прописной буквы! Не-философия Ларюэля возникает из признания того, что в сердце философии есть и продолжает воспроизводиться изъян, повторяющий себя поверх географических и временных разделений. Этот изъян он определяет как предварительное решение, форму приверженности, которая приводит к наложению системы мысли или практики на мир, после чего эту систему путают с реальностью, которую она якобы описывает. Более изысканно это можно сказать так: через философию (или религию, вспомним буддизм) производится диалектический раскол, чтобы сделать мир объектом, который можно ухватить.

Его прозрение не то чтобы ново, а вот попытка построить эвристику для распаковки этого процесса — нова. Важна и его настойчивость в том, что производящие раскол этого процесса не осознают, особенно когда речь заходит о практике. Ограничивать его философией не обязательно: его можно применить к любой сложной системе, включающей верования и практики, и прежде всего к тем, что ведут к явному принятию или формированию идентичности, будь то буддийская или из более крайних политических групп.

Мы можем рассматривать работы и Гленна, и Ларюэля как фундаментально занятые вопросами о том, как мы слепнем из-за неспособности видеть за пределами любой системы практики или группы, в которую погружаемся или с которой себя отождествляем, и как этому процессу противодействовать. Заметьте, однако: никто не утверждает, будто такой процесс можно полностью устранить или полностью превзойти. Осмысленное участие в любой группе само по себе не есть признак того, что этот механизм проблематичен, ибо некоторая степень ассимиляции всегда свойственна серьёзному социальному участию. Скорее так: степень, в которой мы привержены данной системе мысли и практики, отождествляемся с ней и говорим из неё, есть степень, в которой мы этой системой захвачены, а наша способность видеть мир в его разнообразии и сложности за пределами смыслообразующего аппарата системы уменьшается и в худшем случае теряется.

Культы — пожалуй, самый яркий пример этого процесса в крайнем проявлении. Но то, что такие группы дают резкие примеры этого механизма, не должно нас успокаивать. Механизм лежит в сердце напряжения, возникающего во всех группах: от культуры рабочего коллектива до мейнстримных политических партий, от всевозможных клубов и учебных заведений до армии. Во вхождении в группу есть неустранимое напряжение между нарастающим поглощением группой и сохранением какой-то индивидуальности, автономии и пространства для критики.

Как поверхностное признание всё это может показаться умному читателю очевидным, но стоит заглянуть под поверхность и покопаться в механизмах идентификации, как обнаруживается целый мир скрытых вызовов и привычек, пронизывающих наш вид в его бесчисленных социальных анклавах и средах обитания. Здесь подхватывается мысль Луи Альтюссера о том, что идеология — не просто продукт доминирующей или гегемонной политической или религиозной системы, действующей в данное время и в данном месте, а внедрение индивидов в социальное исполнение норм через интернализацию ценностей и способов мыслить, чувствовать и быть, свойственных этой идеологии. Отсюда возникает озабоченность тем, как индивиды формируются в чуждые, бесчеловечные способы практики, и подавляющим характером конформизма. С буддийской точки зрения перед нами часть головоломки, которая зовётся человеческим неведением и страданием.

Хотя нам, возможно, стоит избегать разговоров об истинных или подлинных «я», которым внешние силы ломают жизнь (что сейчас в большой моде), мы ясно видим: чем авторитарнее идеология, тем меньше в ней места разнообразию в мысли, практике, поведении и вере. Из этого признания можно вообразить шкалу идеологической детерминации индивидов и субъективности и спросить, в какой степени системы производят поведенческий конформизм и прививают конформизм субъективный, внутренний. В какой степени это просто соучастие, поскольку выгоды групповой ассимиляции слишком желанны? В какой степени тут работает крайнее принуждение манипулятивных и дегуманизирующих сил? Не всегда ясно; и распознавание этого процесса в «другом», похоже, делает слишком многих благодушными относительно внутригрупповых условий, которым подвержены они сами. Буддизм и религии освобождения — минное поле в этом отношении, и для тех, кто не в курсе: буддийские традиции давно грызутся о том, кто ошибается, кто буддист получше, а кто тратит время на неправильные верования и практики, то есть на идеологии.

Кроме того, Альтюссер указывал, насколько многое в этом согласии с авторитетом бессознательно и воспроизводится в субъектах, которые видят свой идеологический захват как естественный порядок вещей, так что даже вопрос о критике этой естественности и нормальности не возникает. Такие люди часто бывают шокированы и возмущены, когда чужак или, если уж на то пошло, свой имеет наглость критиковать то, что считалось прозрачно правильным, хорошим или истинным. Ларюэль определял это как конститутивную слепоту участников к операциям решения. Этот механизм отчасти объясняет, как столь многие поддерживали худшие человеческие зверства на протяжении истории. Не оправдывая тех, кто это делает, скажу: если представить их захваченными формой коллективной галлюцинации, это всё же указывает на нечто, к чему нам всем стоило бы быть куда внимательнее, особенно в такую поляризованную и неспокойную эпоху, как наша, когда слишком легко наделать врагов и не заметить собственных изъянов.

**Решать, привязываться, отсекать: практикой не желаете? **⁴

Как практический пункт стоит вернуться к ключевому первому понятию в работах обоих авторов, то есть к решению. Это первое серьёзное упрощение с моей стороны, поскольку я обычно перефразирую этот термин как приверженность. Осмысленно привязываясь к чему-то вроде буддизма или к конкретной идеологической позиции, мы неизбежно подхватываем привычки мыслить, чувствовать и даже быть, и привычки эти усиливаются по мере того, как приверженность системе или отождествление с ней углубляются. Сила религии в том, что её практики во многом сконструированы так, чтобы производить ровно то, что критикует Ларюэль: трансформацию субъекта в соответствии с доктринальными нормами, принятие мощных верований и приверженность пути спасения. Мощное поглощение групповым смыслообразованием крайне вознаграждающе. Там, где один испытает отвращение, скепсис и что-то вроде аллергической реакции, другой переживёт возвращение домой, мистическое единение, силу гораздо более глубокой человеческой связи и ясность цели. Мы все хотим таких вещей, и они во многом отражают наши племенные корни.

Проблема (или выгода для истинно верующего) в том, что сильная идентификация обычно ведёт к тому, что человека всё сильнее захватывает система. Немного воображения, и можно допустить, что он становится частью её коллективной чувствующей способности. Тогда воспринятое и пережитое через эту систему принимается за полную, самодостаточную систему, решающую вечную проблему: как понять наш сложный мир и как в нём жить. Индивид теряет часть способности мыслить, воспринимать и чувствовать за пределами системы захвата по мере того, как всё полнее в неё входит. Поскольку это прикрыто обретением уверенности, ясности и общего смысла, потерянное обычно забывается. Свидетельство тому — извращение присущей миру сложности и её разделение на нарративы чрезмерного упрощения и «мы против них». От свидетелей Иеговы до конспирологов работает один и тот же механизм.

Почти всякая идеология, даже очень изощрённая и исторически осведомлённая, в итоге чрезмерно упрощает мир. Упрощение — неотъемлемая часть приверженности (решения); упрощения становятся теми бессознательными опорами, которые удерживают субъективную реальность группы и входящих в неё индивидов. В случае буддистов простой пример: они видят мир как сансару, мир, разделённый между страдающими и освобождёнными. Хотя, пожалуй, точнее сказать, что как практики предварительного решения они мир сансарифицируют⁵, раскалывая его сложность в бинарное упрощение: есть пробуждённые, и есть все остальные.

Философски это идёт глубже простой этики. Человек становится исполнителем признанной в группе идентичности и участником смыслообразования и соформирования, без которых группе не выжить и не устоять. Поэтому эпистемологическая рамка и метафизические допущения, укоренённые в идеологии, становятся источником необходимого согласования и требуемого принятия. Иерархии внутри групп обычно выстраиваются вокруг углубляющихся степеней согласования и принуждения: глава идеологии — главный ассимилятор и представитель исходного акта решения.

Ножницами не желаете?

Ларюэль вытягивает из французского термина второе значение, а именно scission: отсечение, отделение от⁶. Это усиливает вопрос приверженности, делая её вдобавок отделением от более широкого мира смысла, или реальности (для нас, людей). Через это отделение создаётся своего рода огораживание, и более широкий мир начинает обрабатываться через него и из него. Ларюэль говорит о философах, которые «философствуют мир» из своей философской позиции; Гленн — о буддистах, которые его «буддифицируют» разговорами о сансаре, карме, пустоте, медитации и просветлении. Таким образом даже системы знания или освобождения становятся средствами наложить на мир своего рода коллективное воображение, нарратив или фантазию. Можно назвать это историей или рассказом, но формирование идентичности и подстройка субъективного под новые способы быть, чувствовать и мыслить идут гораздо глубже простого повествования. Если уж на то пошло, можно растянуть это и дальше, до формы коллективной галлюцинации.

Все эти разговоры могут показаться слегка параноидальными

Хорошо образованные жители Запада могут пребывать в иллюзии, будто уж они-то никак не попадутся на такой механизм. Однако быстрая ревизия допущений, которых они держатся, и решенческих форм приверженности, неявно присутствующих в их жизни, начала бы показывать, насколько они, да и мы все, поглощены совместными актами смыслообразования и чрезмерно упрощёнными бинарностями: все мы, в конце концов, работы в процессе, и окончательного разрешения этих вопросов не существует. Пусть поглощение и невелико, мы всё же участники идеологий, а идеологии, когда их не ставят под вопрос, всегда выглядят естественными, данными, правильными и владеющими истиной. Естественной реакцией на всё это может стать возврат к практикам освобождения. Однако вопрос свободы остаётся глубоко проблематичным, а разграничения между свободой и бегством, знанием и заблуждением и прочими «вкусностями» едва ли легко разрешимы. Они требуют устойчивой мысли, анализа, рефлексии и исследования, и это только входная плата.

После того как этот механизм в формировании и исполнении групповой и индивидуальной идентичности распознан, лучше, пожалуй, признать пленение. Для вида, укоренённого в физическом (тело, Земля, истории, пределы рождения и смерти), пленение или ограничение суть неотъемлемая часть человеческого удела, и нам стоило бы выработать более нюансированное и зрелое понимание наших физических пределов как вида. Вместо возврата к упрощённой дихотомии, или scission, свободы и пленения, имманентности и трансцендентности, бегства и заключения, либерализма или консерватизма мы могли бы, пожалуй, начать полнее исследовать реальность воплощённого пленения и социальной приверженности и заново оценить, что значит пестовать, защищать и строить идеологии свободы и приверженности нашей физической реальности, нашей нескладной человеческой истории и несовершенным способам понимать друг друга.

Тем, кто это читает, последний совет может не понравиться, и возникнет соблазн потянуться к бегству, к неидеологическому плану свободы, или сильнее надавить на некоторые из более (по крайней мере с виду) реалистичных моделей человеческой свободы, предлагаемых буддизмом или нео-адвайтой. Не мне говорить, стоит вам так поступать или нет. Я просто предположил бы, что пределы, которые захватывают и пленяют, делятся на те, о которых можно договориться, и те, о которых нельзя, и что немалая часть решения и приверженности может быть основой практики освобождения не от мира, а в мир как целое.

Практика, которая может возникнуть из прозрения, предложенного этими двумя господами, богата. Есть плодородная почва для разборки и деконструкции допущений, которых мы держимся, верований, которые мы пестуем, и поведения, которое мы демонстрируем. Проследить их историю, распаковать их несостыковки, увидеть, насколько поверхностно наше схватывание ключевой идеи или верования, за которое мы давно держимся, — это форма практики освобождения. Сложность для многих буддистов, духовных типов и философов в том, что они слишком часто держатся за мысль, будто уже практикуют Освобождение, тогда как их освобождение зачастую есть исполнение идеи освобождения, которая на деле подчиняет мир галлюцинации и на практике является формой пленения.

Есть целый набор концептуальных инструментов, чтобы начать продумывать этот процесс: концептуальный перехлёст, сверхинтерпретация, идеологический захват, внутригрупповой консенсус, племенной менталитет, заразительные верования, массовая истерия, культурное заражение, заражение через сверстников и ассимиляция. Это во многом наши общие попытки осмыслить то, что происходит, когда мы поглощаемся групповым смыслообразованием и утверждением идентичности до такой степени, что больше не распознаём свою галлюцинацию как галлюцинацию, а нашу коллективную склонность к герменевтической зависимости⁷ — как постоянную черту человеческой психологии.

Другие тексты и эпизоды подкаста полнее рассматривают не-буддизм и не-философию с эвристическими инструментами в руках и предлагают приложения, в том числе в коучинге, которым я занимаюсь сам. Загляните на страницу коучинга на этом сайте за подробностями.

² не-буддизм обозначается со строчной буквы. Это небольшой, но важный символический жест, призванный указать, что не-буддизм — не ещё одна переформулировка буддизма. Ларюэль делает такой же ход со своей не-философией. Подробности см. в любой из эвристик.

От переводчика

¹ Ален Бадью. В оригинале написано «Alan Badiou». Опечатка автора: философа зовут Ален (Alain). Исправил молча, но отмечаю, чтобы никто не искал в сети несуществующего Алана.

² Почему «не-буддизм», а не «нон-буддизм». Держусь того написания, которое уже закрепилось в русской серии переводов SNB: не-буддизм, не-философия, х-буддизм. Дефис тут не декоративный. Он отсылает к ларюэлевскому «не-» по образцу неевклидовой геометрии: не отрицание буддизма, а расширение поля, в котором буддийское решение перестаёт быть единственно возможным.

³ Ускользающий участник. В оригинале «allusive participant». Скорее всего описка вместо «elusive»: по смыслу речь о том, кто присутствует, но не даётся схватить. «Аллюзивный участник» тоже читается небессмысленно, но выглядит натяжкой, и я выбрал более вероятное чтение.

⁴ Заголовки-шуточки. «Practice anyone?» и «Scissors anyone?» построены по модели «Tennis, anyone?»: так в старых английских пьесах персонаж входит в гостиную и предлагает партию. Дословная калька по-русски мертва, поэтому оба заголовка переведены оборотом «не желаете?», чтобы сохранилась и связка между ними, и салонная интонация.

⁵ Сансарифицировать, буддифицировать. Уродливые слова, и в оригинале они тоже уродливые. Автор строит их по образцу ларюэлевского «философствовать мир»: не рассуждать о сансаре, а производить её, накладывать на реальность как сетку. Сглаживать тут нечего, вся работа термина в его насильственности.

⁶ Décision и scission. Игра держится на французском: в décision слышится scission, разрез. По-русски она не воспроизводится ни в «решении», ни в «разделении», поэтому латиницу я оставил в тексте. Дальше в тексте она встречается ещё раз, в перечне дихотомий, и там тоже осталась без перевода.

⁷ Герменевтическая зависимость. «Hermeneutic addiction» именно в наркологическом смысле: зависимость от истолкования, потребность прогонять всё через объясняющую машинку. Не «привычка» и не «пристрастие», а именно то, от чего ломает.

О прописных буквах. Оригинал играет на противопоставлении Buddhism и buddhism, Philosophy и philosophy. В русском ни «буддизм», ни «философия» с прописной не пишутся, поэтому игра почти вся пропадает. Я сохранил её в трёх местах, где она несёт нагрузку: «не-Буддист / не-буддист», «Метафилософия… без прописной буквы» и «хороший Философ или правильный Буддист». В остальных случаях писал строчными.

О статусе текста. Это страница «What is non-Buddhism?» с сайта подкаста The Imperfect Buddha, а не запись в блоге. Помечена как «Часть 1»; части второй за прошедшие годы так и не появилось. Опубликована в марте 2022-го, последняя правка в январе 2023-го, так что упоминание Ларюэля как «живущего философа» относится к тому моменту.

Мэтью О’Коннелл. Что такое не-буддизм? Оригинал: Matthew O’Connell, «What is non-Buddhism?», The Imperfect Buddha Podcast, imperfectbuddha.com/what-is-non-buddhism