London 2026 / Лондон 2026

The play “404 — Error ‘Peace’” is a tragedy about how state repression, betrayal, and social indifference destroy love, dignity, and human life.

Пьеса «404 — Ошибка „Мир“» — это трагедия о том, как в атмосфере государственного насилия, предательства и общественного равнодушия разрушаются любовь, достоинство и сама человеческая жизнь

404 — Error: ‘Peace’

A sharp social tragedy in four acts.

Synopsis

ACT I. THE POINT OF NO RETURN

Rafael, a young creative soul, awaits the return of his partner Mikhail, cultivating an atmosphere of warmth and safety within their flat. But this world collapses in an instant: Mikhail is seized by the security services on the basis of a denunciation by their mutual friend Yulia, who betrayed them for the sake of a career promotion. Rafael passes through shock and denial, erupting in a fierce prayer-curse. Meanwhile, on the street outside, ordinary life carries on: Lidiya Anatolyevna, a former schoolteacher, begs for alms, preserving whatever remains of her dignity amidst a social hell.

ACT II. THE ILLUSION OF SALVATION

Rafael thrashes about in search of a way out. He enters the stage of ‘bargaining’, desperately exploring every possible escape from the situation — up to and including the renunciation of his own identity. On the street, Artem appears — a young historian, the only person who shows empathy towards Lidiya Anatolyevna. Their luminous dialogue about the past and about hope stands in stark contrast to the suffocating atmosphere of the flat.

ACT III. THE COLLAPSE OF HOPE

The stage of depression. Rafael comes to realise there is no way out — his life has been marked with the code ‘404’. He bids farewell to his parents, understanding that his world has been utterly destroyed. On the street, the tragedy reaches its apex: Artem enters into a confrontation with soldiers in defence of Lidiya Anatolyevna, and is killed by a knife wound. The death of this ‘accidental righteous man’ symbolises the final extinction of mercy in the public space.

ACT IV. THE FINAL CODE

The stage of acceptance. In the flat, a deathly silence descends, contrasting with the sounds of a forced entry — the police begin to break down the door. Rafael, having attained a state of absolute calm, places the portrait on the floor as the sole testament to his love. He steps out of the window, performing the last act of freedom in a world that has no place left for him. The play concludes on the street, where the bloodied hands of Lidiya Anatolyevna become the final image of innocent suffering and boundless grief.

Lighting Score and Psychological Arc

The play “404 — Error: ‘Peace’” is conceived as an audiovisual investigation into the disintegration of a human being. The internal dynamics of the protagonist, Rafael, are tightly synchronised with a visual code — the changing light within his room. Here, light is not mere decoration; it is a full participant in the action, dictating the emotional state of the scene.

Structure of the five stages of accepting death:

ACT I. Exposition and Shock

• Stage 0: Ordinary life. Light: Warm, ‘homely’, golden-amber. An illusion of safety and comfort.

• Stage 1: Denial. Light: A gradual transition to cold blue-white. Rafael is convinced that what is happening is a preposterous mistake.

• Stage 2: Anger. Light: A sharp shift into an aggressive spectrum. Flashes of scarlet and blood-red. The light becomes ‘piercing’. The monologue-curse to Karma and the realisation of Yulia’s betrayal.

ACT II. The Struggle

• Stage 3: Bargaining. Light: Cold blue-white, flickering (like a malfunctioning monitor or an operating theatre lamp). The light is ‘unstable’, mirroring the hero’s psyche. Rafael attempts to negotiate with reality: lawyers, bribes, a willingness to renounce his identity in order to save Mikhail.

ACT III. Submersion

• Stage 4: Depression. Light: Deep blue-black, twilit. A sensation of physical cold. The room appears infinite and empty. This is the point of maximum helplessness, of farewell to loved ones and the dawning awareness that the end is unavoidable.

ACT IV. The Dénouement

• Stage 5: Acceptance. Light: Even, pale-warm. Stripped of shadows and emotion. A state ‘beyond’. Rafael is calm. The hammering of the police and the sound of a saw cutting through metal contrast with his absolute inner silence. The final departure through the window is not an impulsive gesture but a conscious full stop in the ‘erroneous code’ of a life.

Why this matters for production:

1. Contrast of worlds: Whilst Rafael’s room shifts colour in accordance with his inner state, the street is always illuminated in the same way — by indifferent, dusty urban light, underscoring society’s apathy towards a private tragedy.

2. Sonic aggression: By the fourth act, the sounds of the outside world (sirens, blows, screams) should reach their peak, whilst the light within the room should become as static and barren as possible.

Dramatis Personae

Principal characters:

RAFAEL — a prisoner of his room

LIDIYA ANATOLYEVNA — an elderly woman reduced to begging

ARTEM — an accidental victim

Secondary characters:

MIKHAIL — Rafael’s partner

YULIA — best friend of Rafael and Mikhail

THE KIOSK WOMAN — vendor at a street kiosk

THE OLD PATRIOT — an elderly man on a bench

THE MOTHER WITH A PRAM — a young woman with a baby

FIRST SOLDIER — a wounded veteran

SECOND SOLDIER — his silent companion

THE POLICE — unseen, offstage

Character Descriptions

RAFAEL — a young man, aged 28–32. Slightly mannered, well-groomed, cultured. He works in the creative industries, which is why all his inner turmoil flows from him freely; he reflects upon his emotions with ease.

LIDIYA ANATOLYEVNA — an elderly woman, aged 60–65. Intelligent. A former secondary school teacher. A woman who has led a difficult life, but who refuses to give in, retaining her sense of humour and her faith in people. She is always seated on a piece of cardboard, leaning against the kiosk, with a metal bowl (like a stray dog’s) for alms before her. Dressed in rags, yet in clean clothing, slightly groomed, her hair combed.

ARTEM — a young man, aged 23–25. Carefree, unburdened by dark thoughts. He believes all misfortune is temporary and that a peaceful day may come tomorrow. He lives by plans for the future. He frequently turns to his phone to message his best friend.

MIKHAIL — Rafael’s partner. Age unknown.

YULIA — a young woman of the same age as Rafael. She speaks confidently and smiles readily. She enters a space with ease, as though she has always belonged there.

THE KIOSK WOMAN — a woman, aged 45–50. Perpetually dissatisfied, discontented, and miserable. She sits inside the kiosk at all times; only half her face is visible through the cashier’s window. She shouts at everyone and curses at the slightest provocation. She draws no distinction between young and old and is perfectly willing to tell anyone to go to hell. Her voice is hoarse and smoke-roughened. Her manner of speech is coarse, peppered with prison slang.

THE OLD PATRIOT — a man of about 60. He sits on the bench at the bus stop, clutching a walking stick, perpetually muttering something under his breath. His favourite refrain is: ‘In the Soviet days, things were better.’

THE MOTHER WITH A PRAM — a young woman, apparently 18–20. The pram faces the auditorium so that the baby is not visible throughout the performance. She gazes into the pram at all times, absorbed in the care of her child. She occasionally glances up at events unfolding at the bus stop.

FIRST SOLDIER — a man of middle age. In military uniform, patched in several places. Heavily intoxicated. He is missing his left hand; his face bears a gauze dressing concealing the right side. He considers himself entitled to everything by virtue of being a soldier.

SECOND SOLDIER — of the same age as the first. Also in military uniform, but fresher and cleaner. Without visible injuries. He is silent throughout; his face is a pronounced blank — a conspicuous absence of any emotion. Melancholic. He too is slightly unsteady from drink, but holds himself with greater assurance.

THE POLICE — a group of individuals offstage. They are neither seen nor heard.

Setting

The stage is divided into two halves: the left side is the flat — where the principal action of the story takes place. Three walls face the audience. In the left wall there is a door leading into the room, and a television set. Against the centre wall stands a chest of drawers, above which hangs a portrait of two young men embracing and kissing one another. Around the portrait hang smaller photographs of the couple with family and friends, suggesting a happy life. In the right wall there is a large window with a broad sill that has been turned into a quiet lounging area. The window is wide open throughout the entire performance. Through it, the city is visible, along with the road leading to the building and a bus stop.

On the right side of the stage, beyond the window, stands the very bus stop that is visible from the flat.

Between the bus stop and the wall of the flat there is a gap representing the road. Facing the audience stands a kiosk with an open serving hatch. The bus stop itself consists of a single bench.

Act One

The Flat

The lights come up in the room — daylight, warm.

Rafael enters the flat, out of breath and panting, carrying a bundle of letters in his hands and leafing through them as he walks.

RAFAEL. Why on earth did I buy a flat on the twelfth floor? I knew perfectly well there’d be trouble with the lifts. That’s the third time in a fortnight I’ve had to walk up. One more of these little ‘strolls’ and I’ll drop dead right there on the staircase. Then the evening news will read: ‘Handsome young man perishes in the prime of life.’ Oh, sod it. (Laughs)

RAFAEL. Speaking of handsome men — there’s been nothing from Misha for ages. (Takes out his phone, checks his messages) Went off to work and not a word since. Strange. It’s probably those wretched meetings again. Ever since they announced the expansion, the company’s been working him to the bone. Lately he only comes home past midnight, just to collapse into our bed and then straight back to the office in the morning. (A deep sigh of regret) I can’t even remember the last time we made love. Thank God he hasn’t been deprived of all affection, at least. (Embraces himself) We haven’t been apart this long for years. I understand it’s hard for him too, even without me. The other night he came home utterly drained, not a scrap of energy left, crawled into bed, nuzzled into my neck and whispered: ‘Rafi, forgive me, please. I’m thinking of you. I love you. I want you. But work’s got me buried. We just need to hold on a little longer, and everything will sort itself out.’ Everything will sort itself out, darling. I know it will.

RAFAEL. (looks at the bundle of letters) And it was for this rubbish that I had to haul myself up all those flights? Junk mail, the lot of it! Not even a utility bill — just adverts. Who’s going to be interested in a printed leaflet nowadays? Everyone’s gone digital ages ago, and they’re still chopping down trees for plastic window adverts and kitchen renovation flyers. (Tosses the bundle into the bin) I do hope they’ve reserved a special circle in hell for advertising agencies. Anyway — speaking of kitchens. Since I’ve got the day off, I ought to spoil my beloved with some home cooking.

RAFAEL. (Takes out his phone, begins recording a voice message) Mishunya, sorry to bother you, but I’ve got an urgent question: I want to cook something for you — you’ve been eating at work and in restaurants, and having your supper there too. What would you fancy? Perhaps a soup? I’m thinking either a cream soup — with cheese, or with mushrooms. What do you say?

A noise from the open window: the screech of sudden braking and a crash.

RAFAEL. Bloody hell! Nearly gave me a heart attack. (clutches his chest) What’s happened down there? I hope everyone’s all right. (Goes to the window, looks out) Just a minor collision, as it turns out. A car and a bus. Fender-bender stuff, nothing more. Should be cleared in a few hours. (Steps back from the window)

RAFAEL. One of the advantages of living on the twelfth floor: you can see and hear absolutely everything, even on the far side of the street. It’s as though you could reach out and touch the bus stop, or stroke the permanently foul-tempered kiosk woman on the head. That woman amazes me sometimes: she’s spent all these years on this earth and still hasn’t learnt to show respect — or love — to a single soul. Lord knows what her life’s been like. But may the gods be her judges. I hope she finds some kind of peace within herself one day.

RAFAEL. (Picks up his phone, begins recording a voice message) Yulechka, hello! Tomorrow, if you manage to escape from work during your lunch break, shall we pop into that little restaurant you love so much? It’s been ages since we’ve been. Even just a quick chat — you and Misha have both been so buried in work, I can’t even remember the last time I saw you. Love you, kisses, hugs!

RAFAEL. (Puts the phone down on the chest of drawers, moves to the centre of the room, stretches) I keep telling myself to get a gym membership, but I never get round to it. Must go tomorrow and sign up for a year, or with my love handles I’ll soon be getting stuck in doorways. Right then — I’ll regret it later. Time for tea. (Exits the room)

Several seconds later, message notifications begin sounding on the phone.

RAFAEL. (Rafael rushes back into the room and snatches the phone from the chest of drawers) At last — my missing person’s surfaced! (Plays the voice message)

MIKHAIL (voice message 1). Rafi, I haven’t got the chance to ring you right now, so please listen to me carefully. This morning I was summoned by the company’s security service for questioning. They’ve charged me with propagating homosexual relations and membership of an extremist LGBT organisation. Somehow they’ve got hold of a photograph of us together — from a holiday — where we’re kissing. I don’t know where they got it; I swear neither you nor I ever posted it online. Or any similar photos. They’ve stripped me of my position and warned me that my file has been passed to the FSB, so they could come for me at any moment.

The lighting in the room gradually shifts to a cold blue-white.

MIKHAIL (voice message 1, cont.). I’m going to the office now to collect my laptop and the car keys, and then I’m heading straight to you. You need to pack all our essential things into one bag and be ready. I’ll buy us tickets to the nearest flight out of the country on the way.

RAFAEL. I… I… I don’t understand any of this. (His hands begin to tremble) I’m hoping Misha’s decided to play a spectacularly unfunny joke on me. Neither he nor I ever had anything compromising in our feeds or on our pages. Even in my private profile. (Opens social media and begins frantically scrolling through it, searching for ‘compromising material’)

RAFAEL. Nothing! Nothing at all! Where could they have got it? We were always so careful. For ten long years! Knowing what his work was like at a state corporation, knowing what’s been going on in this country… We simply could not have afforded to be that exposed, only to lose everything we’d worked so hard for.

RAFAEL. (A second message arrives)

MIKHAIL (voice message 2). Raf, I’m at the office now. I’ll be leaving in three minutes. Take whatever you can from the fridge — whatever we haven’t used up… (the sound of footsteps in the recording)

UNKNOWN VOICE 1 (voice message 2). Mikhail Aleksandrovich?

MIKHAIL (voice message 2). Yes, that’s me.

UNKNOWN VOICE 1 (voice message 2). Come with us.

MIKHAIL (voice message 2). Who are you? Identify yourselves, please.

UNKNOWN VOICE 1 (voice message 2). You are required to accompany us. We shall explain everything at the station.

MIKHAIL (voice message 2). I’m not going anywhere with you… Ow!

UNKNOWN VOICE 2 (voice message 2). What’s the matter with you, faggot — don’t understand plain Russian? Grab his face and let’s go. (Sounds of a struggle, a blow. The recording cuts off.)

RAFAEL. Misha… Misha? Misha?! No, no, no. This can’t be happening! How is this possible?

RAFAEL. (Dials the phone; it rings out) Please, answer. I’m begging you! (The call is rejected; he dials again) This is all a dream. It’s all just a dream.

RAFAEL. They can’t have just taken him like that. It’s not legal, surely? Surely?! My darling Misha! My love! I’m certain this is all one enormous mistake! The police will sort it all out and they’ll let him go — they’re not fools, are they? They’re not our enemies, are they? We’re not THEIR enemies, are we?! Yes — that’s how it’ll be, and this evening my sweetheart will be home.

RAFAEL. (Dials a number on the phone)

YULIA. Yes, I’m listening.

RAFAEL. Yulechka, we’re in trouble! Are you at work?

YULIA. Yes. What’s happened?

RAFAEL. Darling, Misha’s been taken from the office by the FSB. Your security service somehow got hold of our holiday photos, called the police, the FSB, and God knows who else.

YULIA. Ah, that. Yes, I know. I can see them from my office window right now — they’re bundling him into a car in the car park.

The lighting in the room gradually shifts to a saturated red.

RAFAEL. You know? Then help him, please — you’re his deputy! Call a lawyer. If you can, go with him to the station, go to the…

YULIA. And why exactly should I do that? I’m the one who sent your photo to the security chief — so that I wouldn’t have to go traipsing off to some police cell to bail him out.

RAFAEL. What? It was you? But why?

YULIA. You really don’t see why? The company’s expanding right now — budgets are growing, senior managers will be on over a million a month. Can you imagine how I’ll live once I’m in his chair?

YULIA. (Hysterical laughter)

RAFAEL. We’ve known each other for over twelve years. You became the sister I never had. How the hell could you do this to us? To me?

YULIA. You were always so blissfully happy, so sickly sweet, parading your feelings for all to see. Every other minute you were trying to devour each other, and you couldn’t have cared less that other people were watching. You never gave a damn about anyone else’s feelings…

RAFAEL. What are you talking about, you lunatic? All those years we did nothing but listen to your moaning and help you in every way we could! We tried to become the family you never had, growing up in that children’s home. We helped you with your career — got you made Misha’s deputy. We were always and everywhere on your side, and only on your side…

YULIA. On my side? To me you were never anything more than useful connections to be exploited. I put up with you all this time because there was something to be gained from you. And how conveniently it all coincided — the new anti-gay laws, and this raging wave of homophobia sweeping the country…

RAFAEL. You’re a certifiable psychopath! Do you understand what you’ve done to our lives?

YULIA. I hated you. I despised you. But let me cheer you up — you’ll soon be keeping your darling company. Though of course they’ll have you both disposed of before that. Kisses on both cheeks! (Hangs up)

RAFAEL. The bitch! She’s put us on a blacklist! AAAAAAAAA!!! (A scream of despair and hopelessness. Falls to his knees) I hate her, I hate her, I HATE HER!!! (Weeps into his palms) How could you, you vile… what have we ever done to deserve this?.. In all those years we never said a single unkind word to you… How could you betray us like that? After all the love we gave you (shifts to a shout, staring at the floor, hands braced against it)

RAFAEL. After all the time and attention we lavished on you?! After every door we opened for you?! How could you, you ungrateful…?!

He raises his head, sees the sky through the open window.

RAFAEL. Oh, Karma! I am not a believer. I have never uttered a single prayer to any god. But today I am in such despair that I am compelled to turn to you! I beseech you: give that woman what she deserves. Let her not escape punishment for this monstrous deed. (Begins crawling towards the window on his knees) Do not let her live with this burden of guilt. Let it drag her down to the bottom for the rest of her days and never let go. I beseech you, Karma, mother of justice! If you reward us according to our deserts, then reward her according to hers. (Leans on the windowsill, hands clasped in prayer) I beseech you, Karma! Not for myself — for my beloved: be merciful. He spent his whole life trying to live in the light, and to share that light with others. We have learnt our lesson, he and I — learnt it for life, we swear. (Begins to weep, burying his face in the windowsill) I beseech you… I beseech you… I beseech you…

Blackout in the flat.

The Street

Daylight fades up gently, slightly diffuse. An ordinary summer’s day. The city hums with its customary sounds: cars, voices, roadworks. A bus stop. The old woman sits with her back propped against the kiosk, a dog’s bowl for alms before her. On the bench, the old man holds court, gazing into the middle distance, muttering to himself. Near the road stands a young woman with a pram, playing with the baby inside it. Between the old man and the young woman stands Artem, his entire attention devoted to the messages on his phone.

ARTEM. (Recording a voice message) Polinych, mate — guess what: right in front of me, a car smashed into my bus at full speed. The impact was so hard that the Merc’s wheel flew clean off behind the bus stop. A bit closer and you’d have been making funeral arrangements. (Laughs, sends the message)

THE KIOSK WOMAN. (Her voice can be heard; she herself is not visible. She is talking on the phone) Bloody animals, I tell you! My kiosk was nearly flattened! These morons buy their licences without ever learning to drive, and then decent folk pay the price. I’m telling you, Lyusya — I’m stuck in this booth like a dog, and much more of this and it’ll be my coffin. To hell with this job! Any day now I’ll be handing in my notice. A bit more cash and I’m off. I didn’t fish myself out of a skip to put up with this.

A young woman passing by approaches the kiosk. She peers through the hatch and says something to the vendor.

THE KIOSK WOMAN. I’ve told you already — I’m not selling you fags without ID. Are you thick? (The girl walks away; the Kiosk Woman leans out of the hatch) What was that you called me? A harridan? Get lost! The cheek of it — some little tramp giving me lip. (Looks at the old man) And what are you staring at, grandad? Keep it up and I’ll come out there and shove that stick where the sun don’t shine! (Clambers back inside the kiosk, shuts the hatch)

THE OLD PATRIOT. Would you look at her! In the Soviet days, a specimen like that would’ve been locked up in an asylum. This is what happens when you dismantle a country with all its finest values. They’ve stamped out every last scrap of humanity. I tell you: bring back Comrade Stalin and there’d be order in this country within a day!

THE MOTHER WITH A PRAM. My little darling! Didn’t we get a fright, you and I? But it’s all right now — the danger’s passed.

ARTEM. (Recording a video on his phone) Kisa, look at this: the crash — and over there, the police are waiting. Doesn’t look like they even need an ambulance. And over there (swivels 180 degrees, films the old man) that’s the actual wheel. Count yourself born lucky today, mate. Oh, by the way — while I remember: you’re still coming with me to the concert tonight? The spare free ticket’s still waiting for you! Be a shame if it went to waste. No telling when they’ll be giving them out at work again. It’s a symphony orchestra concert, after all — just the way we like it! (Sends the message)

Artem notices the old woman. He rummages in his pocket, produces a banknote, walks over to her, drops the note into the bowl, and steps back. The old woman has been watching Artem throughout the scene without taking her eyes off him.

The lights fade. End of Act One.

Act Two

The Flat

A cold blue-white light fades up, unstable, flickering faintly. Rafael is still on his knees by the window, watching the street.

RAFAEL. Perhaps it can still be put right? Surely there’s still a way out? There can’t be no solution, can there? We’ll clear up this ‘misunderstanding’ and life will go back to normal. (Gets up from his knees, turns towards the room. Takes a couple of steps towards the centre) We’ll hire a lawyer — build a strong defence. We’ll find witnesses to confirm that we pose no danger to society whatsoever. We’ll say we’ve made a great contribution to… I don’t know… children, charities, animal welfare… Or we could say it was all just a joke. ‘Your Honour, we were simply having a lark, and in actual fact we’re a pair of bone-dry heterosexuals who love the ladies, bed them to the strains of Lyubé, and leave them unable to walk for a week.’ (Covers his face with his palms)  Good God, what am I saying? How low am I prepared to sink — how far am I willing to grovel beneath them all, just to squeeze something like that out of myself? And of course nobody would believe me. A judge would sooner believe that the girls strap one on for me, not the other way round. (Drops his hands sharply, raises his head, begins pacing the room nervously)  Right. What other options are there? What if we struck a deal with the FSB? We’ll say we’re willing to pay a fine, sell the flat and everything we own, hand the state every last penny — just let us leave the country in peace. We’ll go away and never again pose any threat to traditional public values. Surely they’d go for that? They’re not complete moral degenerates, are they?

RAFAEL. Although no — that’ll never work. It would be simpler to bribe a single person higher up the chain, someone who could quietly close our case and let us leave in peace. And if that doesn’t work either? They could bring additional charges of bribery… What am I to do? What am I to do?

RAFAEL. (Walks to the chest of drawers, picks up a framed photograph of Yulia. Stares at it for some time, then hurls it to the floor, shattering it) I… I have no right to remember her any longer.

Rafael takes the remote control from the chest of drawers, moves to the centre of the room, and stands facing the television. He switches it on. Fragments of Russian state propaganda broadcasts play. They report on the introduction of anti-LGBT propaganda laws, the designation of LGBT as an extremist organisation, the opening of criminal cases. The news is interspersed with clips from political talk shows in which panellists mock, humiliate, and call for the lynching of LGBT people in Russia, as well as with footage of homophobic rhetoric from members of the Russian government.

RAFAEL. Good Lord, the sheer horror that pours from their mouths. How can so much hatred and malice towards others be contained within a single human being? And he is not alone! This is all of them… We are people! Do you hear?! We are PEOPLE!!!

Rafael shouts at the television and begins to weep. The television switches off, and notifications from independent Russian emigrant news outlets begin to appear on his phone (in the auditorium, two screens hang on either side of the stage, where news reports begin to play — about detentions, the opening of criminal cases against gay men, raids on gay clubs, and the issuing of military conscription papers to those found inside). Rafael reads all of this, backing away towards the window. He reaches the windowsill, drops his phone on the floor. He feels for the sill, clambers onto it in a state of shock, turns on his side, draws his knees to his chest, and directs his gaze towards the street.

Blackout in the flat.

The Street

Warm daylight fades up gently. All the same characters are present. Lidiya Anatolyevna continues to watch Artem without taking her eyes off him.

LIDIYA ANATOLYEVNA. You remind me of someone dear to me.

ARTEM. I’m sorry?

LIDIYA ANATOLYEVNA. You remind me of someone I loved. Someone without whom my life has lost all meaning.

ARTEM. Really? (Smiles) May I ask who this person was to you?

LIDIYA ANATOLYEVNA. He was my youngest son. (Wipes away tears with her sleeve) Several years ago he was forcibly mobilised and sent to a war that we opposed. A war that divided our lives into ‘before’ and ‘after.’ And my long-awaited, late-born baby was sent to die.

ARTEM. I am dreadfully sorry to hear of your loss. (Moves closer)

LIDIYA ANATOLYEVNA. My little boy was just as kind and full of feeling as you are. He graduated from the Academy of Fine Arts and wanted to become a second Leonardo da Vinci — someone who would transform the world of art. But it was not to be. (Artem offers her a packet of tissues, then crouches down beside her) Thank you! What is your name?

ARTEM. Artem. And yours?

LIDIYA ANATOLYEVNA. Lidiya Anatolyevna.

ARTEM. It is a great pleasure to meet you. Lidiya Anatolyevna, forgive me for asking, but why are you sitting here? Have you no home, no family?

LIDIYA ANATOLYEVNA. Once upon a time, I had. After my son was killed, I grieved for a very long time. My elder daughter, who had always resented me for choosing to have another child, lost her mind at the sight of my grief. She and her husband threw me out of the house. And I had nowhere else to go. I was left entirely alone.

ARTEM. That is utterly appalling. Why did you not turn to social services, or to a care home, or at the very least to a monastery attached to a church?

LIDIYA ANATOLYEVNA. Pride. (Smiles faintly) I’m not accustomed to asking for help. I was a schoolteacher, you see. I taught Russian language and literature. I was a form tutor — I must have seen dozens of year groups through over my career. Many of my pupils went on to achieve remarkable things, both at home and abroad. I am so proud of them. I tried to be a second mother to them. Many of them had wretched parents, and I stood in for them — something I have never regretted. Only, you know, it cut me to the quick when one pupil in whom I’d invested so much hope took to calling me ‘Lidka’ behind my back, among his friends and classmates. That broke my heart. It had never even occurred to me that I could deserve such treatment.

The Mother with the pram has been listening to all of this. She turns towards the characters, then turns away again, takes out a banknote, looks at it, thinks, then puts it back in her pocket. Throughout this time, the Old Man has also been listening: he turned towards them frequently, muttering something disapprovingly under his breath.

THE OLD PATRIOT. It’s ‘teachers’ like you that brought this country to its knees.

ARTEM. What did you just say?

THE OLD PATRIOT. It’s because of ‘intellectuals’ like you that our children were raised as crybabies and weaklings. I defended this country — I fought the fascist filth in Europe and held the line in Berlin for ten years!

ARTEM. (Stands up, approaches the old man) Be so good as to clarify: in which war, precisely, did you ‘fight the fascist filth’?

THE OLD PATRIOT. Which war? The Great Patriotic War, of course! When our country was fighting for its very right to exist in this world!

ARTEM. I see. And these are your medals, are they? (Points at the medals on the old man’s jacket)

THE OLD PATRIOT. Of course! Comrade Stalin himself pinned them on me!

ARTEM. I’ll let you in on a little secret: I hold a Master’s degree in History. I know by name every single recipient of the Order of Victory, and you are not among them. In fact, you don’t look like a man who could have taken part in the war — or even been born during it. You’re sixty at most. And that Hero of the Soviet Union star is a fake.

THE OLD PATRIOT. What? How dare you! I shed my blood for this country! I marched all the way to Berlin! I’m invited to the Victory Day Parade on Red Square every year! I…

ARTEM. Why do you lie? You make a fool of yourself. It’s because of people like you that gullible folk have their heads filled with nonsense. Forgive me, but you disgust me. Good day to you. (Turns and goes back to Lidiya Anatolyevna)

LIDIYA ANATOLYEVNA. Pay no attention. There’s no point trying to reason with people like that. They live in their own fantasy world, and everyone around them makes use of it.

ARTEM. I feel sorry for them, in a way: they need help, but nobody needs their sort of problems. Anyway — speaking of help: I should like to do something about your situation. I have a friend at a charity that helps elderly people who’ve been left on their own…

LIDIYA ANATOLYEVNA. Artem, please don’t. I don’t wish to burden you with my troubles…

ARTEM. No, Lidiya Anatolyevna — you are no burden to me at all. Please, let me help. You deserve to spend your later years in warmth, in comfort, and in love. I’ll just step away to make a call — I’ll be right back.

Artem walks away from the old woman, takes out his phone, dials a number and puts it to his ear.

The lights fade. End of Act Two.

Act Three

The Flat

A blue-black light fades up. Rafael sits on the windowsill, his knees drawn up to his chest, embracing them. The phone rings. Rafael stares at it for a long time with a lifeless expression. Eventually, with great effort, he answers.

RAFAEL. Hello, Mum… Yes, everything’s fine. How are you?.. You’ve decided to buy something?.. Good idea, lots of people have recommended it, but I’ve not got round to it yet… (gets down from the windowsill, moves to the centre of the room) … Yes, Misha’s supposed to come round this evening. I wanted to make him a soup… pumpkin cream soup, probably… Yes, we’d love to visit you at the weekend… (picks up a large shard of glass from the broken frame on the floor, holds it, looks at it)  My voice sounds odd? Oh, I just didn’t sleep well — bad dreams, that’s all. (puts the shard back on the floor)  Give my love to Dad… And Mum — I love you both very much. Thank you, you and Dad, for always being there for us. It means so much to us… Goodbye. (Ends the call, slowly lowers his arm, lets the phone drop to the floor)

Outside the window, an ambulance siren wails. Rafael has sunk into silence, and against this backdrop the ambient sounds amplify into an echo. He stares at a single point in the auditorium. After some time he begins to rub his hands, then to blow on them, as though trying to warm himself; then he hugs himself, because a fine trembling has seized him.

RAFAEL. I’m… cold…

He walks to the windowsill. He reaches for the handle of the window and begins to close it. But his gaze falls on the street and he stops. He releases the handle; the window swings open again. He moves up close to the window, leans out slightly. Blackout in the flat.

The Street

Neutral daylight fades up. Lidiya Anatolyevna is still in her place, but now there is a smile on her face. The Old Man has covered his face with his hand and does not stir. The Mother with the pram keeps glancing at her watch, uncertain whether to wait for the bus or hail a taxi. Artem is talking on the phone, though he cannot be heard. Between the auditorium and the bus stop, two soldiers emerge, swaying as they walk, heading towards the kiosk. They come to a halt between the old man and the young woman.

FIRST SOLDIER. Would you believe it — I was always left-handed. Now I’ve got to relearn how to wipe my arse. And the feeling that someone else’s hand is doing it for me. (Both burst out laughing)

THE MOTHER WITH A PRAM. Gentlemen — please. There is a woman with a child standing right in front of you.

FIRST SOLDIER. Beg your pardon, ma’am. (Waves his arm and executes an ungainly bow) Didn’t realise we’d landed amongst such delicate creatures. Time was, women gave birth in the fields and ran into burning buildings after their menfolk, all without turning a hair. (Another burst of wild laughter)

THE MOTHER WITH A PRAM. How dare you… you… (lost for words, she seizes the pram and pushes it to the far corner of the bench, positioning herself sideways to the audience, facing the road)

FIRST SOLDIER. No, you just look at her. The girls have got completely out of hand. While us blokes are laying down our lives for their comfort and safety at the front, they’re over here banging on about their rights. Never mind, loves. We’re back to set you straight.

FIRST SOLDIER. (A vile sneer)

The soldiers approach the kiosk. The First begins rummaging in his pockets for money.

FIRST SOLDIER. Damn it — I’m gasping for a smoke and I’m skint. Bro, have you got any cash left?

SECOND SOLDIER. Nah — we blew the last of it on that bottle. (Turns to the old man) Oi, grandad — any spare change?

THE OLD PATRIOT. (Lifts his face from his palms) Not a penny, son. (Drops his face again)

FIRST SOLDIER. No worries, old-timer — you’ve done your bit for the country already.

FIRST SOLDIER. (Looks down, notices the old woman) Oi, I see you’ve done nicely today, gran. You won’t mind sponsoring the needs of your country’s defenders, will you? (Bends down, reaching for the bowl)

ARTEM. Oi — what do you think you’re doing? (Artem returns, pocketing his phone)

FIRST SOLDIER. Piss off, kid. The grown-ups are talking. (Snatches a couple of notes from the bowl)

ARTEM. You’ve still got one hand too many, I see. You’re about to lose it!

FIRST SOLDIER. What did you call me, you little queer? You don’t know who you’re talking to…

ARTEM. What I see before me is nothing but the dregs of society — a man prepared to steal the last pennies from an old woman.

FIRST SOLDIER. You little shit! I didn’t lose my hand in the war just so some nobody could give me lip! I was putting scum like you down at the front to save the lives of my real brothers. I’ll cut you to pieces right here, so help me, and don’t you…

THE KIOSK WOMAN. (Pops up from the hatch) What’s all this racket? You’re scaring off my customers…

FIRST SOLDIER. Shut your mouth and stay out of men’s business… (grabs her by the face with his remaining hand and shoves her back inside the kiosk)

ARTEM. Don’t you touch her… (a scuffle breaks out)

A brawl erupts. Artem seizes the First Soldier’s right arm, punches him in the stomach, and shoves him towards the road. The Second Soldier, who has been standing a few paces from his companion the entire time, in one swift movement draws a knife from his pocket, takes a step towards Artem, and drives it into his chest four times. He drops the knife to the ground. Artem pulls away from the Second Soldier, staggers several paces towards the auditorium, and falls on his back, his head coming to rest on Lidiya Anatolyevna’s knees.

LIDIYA ANATOLYEVNA. What have you done! Dear God, no!.. Not again!!!

LIDIYA ANATOLYEVNA. (The First Soldier walks over to Artem, begins going through his pockets. Takes his phone, his wallet, and together with the Second Soldier walks off in the direction of the bus stop) Please — somebody help!

THE MOTHER WITH A PRAM. Yes, of course! (Takes a phone from her pocket, dials a number)

A bus arrives. The Old Man stands, steps over Artem’s legs, and walks off towards the road. The Mother with the pram begins to grow agitated; her hands are shaking.

THE MOTHER WITH A PRAM. I… I… I’m sorry, I can’t wait — I have to go… (begins pushing the pram towards the road) I’m sure someone will help you… (exits)

THE KIOSK WOMAN. (Pops up from the hatch) Right, love… I’ve just called — they’ll be here any minute. (Clambers back inside, closes the hatch)

ARTEM. (Gasping, convulsing in his death throes) Granny… granny…

LIDIYA ANATOLYEVNA. Hold on, my dear. Help is on its way. They’ll help you too. (weeps)

ARTEM. Granny… granny… MAMA!.. (utters the word on his last breath, and dies)

Lidiya Anatolyevna bows her head over Artem and begins to sob. The street is empty now; there is nobody else.

Blackout on the street. End of Act Three.

Act Four

The Flat

An even, pale-warm light fades up. Rafael is gazing down at the street, his arms hanging at his sides. He turns towards the room, walks to the centre. He surveys the walls. There is a knocking at the door.

THE POLICE. Open up — this is the police!

THE POLICE. (The banging on the door intensifies) Open up — we know you’re in there!.. If you don’t open this door, we’ll break it down!

THE POLICE. (The hammering on the door becomes incessant) Right, lads — take it down. Let’s drag this faggot out of his hole!

The sound of a saw and of metal being cut. Rafael watches the door to the corridor with perfect calm, then turns towards the chest of drawers and walks over to it. He picks up the portrait of himself with Mikhail, gazes at it, and carries it to the centre of the room. He looks at the portrait lovingly, smiles, and strokes the photograph. All sounds fade.

RAFAEL. One day, we shall be happy.

He places the portrait on the floor, facing the auditorium. He turns towards the window. He walks with measured, unhurried steps. He climbs onto the windowsill, looks down at the street for several seconds, then turns to face the room.

RAFAEL. (Calmly, with no expression on his face) But not in this life…

Rafael falls backwards into the street. The sound of a body striking the ground. A woman’s scream (resembling the cry of Lidiya Anatolyevna).

Blackout in the flat.

The Street

After several seconds, light comes up on the street. Urban noise: voices, cars, and in the distance the wail of emergency sirens. The light concentrates on Lidiya Anatolyevna, who is still sitting by the kiosk — completely alone. There is no one else besides her. Her gaze is vacant, directed at the auditorium. Her lips move faintly. Her hands rest on her knees, palms upward.

Both hands are covered in blood.

Blackout on the street.

End of play.

404 — Ошибка «Мир»

Остросоциальная трагедия в четырех актах.

Синопсис

АКТ I. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Рафаэль, молодой творческий человек, ждет своего партнера Михаила, создавая в квартире атмосферу уюта и безопасности. Однако мир рушится в одно мгновение: Михаил задержан спецслужбами по доносу их общей подруги Юли, которая пошла на предательство ради карьерного роста. Рафаэль проходит через шок и отрицание, сменяющееся вспышкой яростной молитвы-проклятия. На улице в это время кипит обыденная жизнь: Лидия Анатольевна, бывшая учительница, просит милостыню, сохраняя остатки достоинства в условиях социального ада.

АКТ II. ИЛЛЮЗИЯ СПАСЕНИЯ

Рафаэль мечется в поисках выхода. Он вступает в стадию «торга», выискивая всевозможные варианты выхода из этой ситуации, вплоть до решения об отказе от своей идентичности. На улице появляется Артем — молодой историк, который становится единственным, кто проявляет эмпатию к Лидии Анатольевне. Их светлый диалог о прошлом и надежде контрастирует с удушающей атмосферой в квартире.

АКТ III. КРАХ НАДЕЖДЫ

Стадия депрессии. Рафаэль осознает, что выхода нет — его жизнь помечена кодом «404». Он прощается с родителями, понимая, что его мир окончательно уничтожен. На улице трагедия достигает апогея: Артем вступает в конфликт с военными, защищая Лидию Анатольевну, и погибает от ножевого ранения. Смерть «случайного праведника» символизирует окончательную гибель милосердия в городском пространстве.

АКТ IV. ФИНАЛЬНЫЙ КОД

Стадия принятия. В квартире Рафаэля воцаряется мертвенная тишина, контрастирующая со звуками штурма — полиция начинает выламывать дверь. Рафаэль, достигнув абсолютного спокойствия, оставляет на полу портрет как единственное свидетельство своей любви. Он выходит в окно, совершая последний акт свободы в мире, где для него не осталось места. Пьеса завершается на улице, где окровавленные руки Лидии Анатольевны становятся финальным образом невинной жертвы и бесконечного горя.

Световая партитура и психологический график

Пьеса «404 — Ошибка «МИР»» решена как аудиовизуальное исследование распада личности. Внутренняя динамика главного героя, Рафаэля, жестко синхронизирована с визуальным кодом — изменением освещения в его комнате. Свет здесь не является декорацией, он — полноправный участник действия, диктующий эмоциональное состояние сцены.

Структура пяти стадий принятия смерти:

АКТ I. Экспозиция и Шок

• Стадия 0: Обыденная жизнь
         • Свет: Теплый, «ламповый», золотисто-желтый. Иллюзия безопасности и    уюта.

• Стадия 1: Отрицание.

• Свет: Постепенный переход на холодный бело-голубой свет. Рафаэль убежден, что происходящее — нелепая ошибка.

• Стадия 2: Гнев.

• Свет: Резкий переход в агрессивный спектр. Вспышки алого, кроваво-красного. Свет становится «колючим». Монолог-проклятие Карме и осознание предательства Юли.

АКТ II. Попытка борьбы

• Стадия 3: Торг.

• Свет: Холодный, бело-синий, мерцающий (как экран неисправного монитора или свет в операционной). Свет «нестабилен», как и психика героя. Рафаэль пытается договориться с реальностью: адвокаты, взятки, готовность отказаться от своей идентичности ради спасения Михаила.

АКТ III. Погружение

• Стадия 4: Депрессия.

• Свет: Глубокий сине-черный, сумеречный. Ощущение физического холода. Пространство комнаты кажется бесконечным и пустым. Это точка максимального бессилия, прощание с близкими и осознание неизбежности конца.

АКТ IV. Развязка

• Стадия 5: Принятие.

• Свет: Ровный, бледно-теплый свет. Лишенный теней и эмоций. Это состояние «по ту сторону». Рафаэль спокоен. Стук полиции и звук пилы по металлу контрастируют с его абсолютной тишиной внутри. Финальный уход в окно — не импульсивный жест, а осознанная точка в «ошибочном» коде жизни.

Почему это важно для постановки:

1. Контраст миров: В то время как комната Рафаэля меняет цвета согласно его внутреннему состоянию, улица всегда освещена одинаково — безразличным, пыльным городским светом, подчеркивающим равнодушие общества к частной трагедии.

2. Звуковая агрессия: К четвертому акту звуки внешнего мира (сирены, удары, крики) должны достичь апогея, в то время как свет в комнате должен стать максимально статичным и пустым.

Действующие лица:

Главные герои:

Рафаэль, узник комнаты

Лидия Анатольевна, бабушка-побирушка

Артем, случайная жертва

Второстепенные герои:

Михаил, парень Рафаэля

Юля, лучшая подруга Рафаэля и Михаила

Продавщица ларька

Старик-патриот

Мать с ребенком в коляске

Первый военный

Второй военный

Полиция

Характеристики героев

Рафаэль — молодой парень, лет 28–32. Немного манерный, ухоженный, культурный парень. Работает в творческой сфере, из-за чего все его внутренние переживания легко исходят из него, и он свободно рефлексирует над ними.

Лидия Анатольевна — старушка, лет 60–65. Интеллигентная женщина, бывший учитель средней школы. Женщина с нелегкой судьбой, но не унывающая, сохраняющая чувство юмора и веру в людей. Все время сидит на картонке, с металлической миской (как у дворовых собак) для подаяния перед ней. В лохмотьях, но при этом в чистой одежде, немного ухоженная, причесанная.

Артем — молодой парень, лет 23–25. Беззаботный, ни о чем плохом не думающий. Считает, что все плохое временно, и завтра может наступить спокойный день. Живет планами на будущее. Часто обращается в телефон для общения в мессенджере с лучшей подругой.

Михаил — парень Рафаэля. Возраст не известен.

Юля — девушка одного возраста с Рафаэлем. Говорит уверенно, улыбается быстро. Легко входит в пространство, как будто здесь всегда была.

Продавщица ларька — женщина, лет 45–50. Вечно всем не довольная, неудовлетворенная и несчастная. Все время сидит в ларьке, видно только половину лица из кассового окошка. На всех кричит, ругается по любому поводу. Для нее нет различия «млад, иль стар», может любого послать на три известные буквы. Голос охрипший, прокуренный. Говор базарный, с элементами тюремного сленга.

Старик-патриот — мужчина на вид лет 60. Сидит на лавочке остановки, держит трость в руках и все время что-то бубнит себе под нос. Его излюбленной присказкой является «а вот в советское время было лучше».

Мать с ребенком в коляске — молодая девушка, на вид лет 18–20. Коляска стоит изголовьем к зрительскому залу, поэтому малыша на протяжении всего спектакля не видно. Все время смотрит в коляску, погружена в заботу о своем ребенке. Иногда отвлекается на происходящие события на остановке.

Первый военный — мужчина средних лет. В военной униформе, в нескольких местах в заплатках. Сильно выпивший. Левой руки нет, на лице повязка из марли, скрывающая правую сторону. Считающий, что раз он военный, то все ему должны.

Второй военный — одногодка первого военного. Также в военной униформе, но более свежая и чистая. Без каких-либо увечий. Все время молчи, а на лице ярко выражено отсутствие каких-либо эмоций. Меланхоличен. Так же слегка шатается из-за выпитого алкоголя, но держится увереннее на ногах.

Полиция — группа лиц, находится вне комнаты. Их не видно, но слышно.

Сцена разделена на две части: левая часть — комната, где происходят основные действия истории. Три стены, обращенные на зрителя. В левой стене расположена дверь в комнату, и телевизор. У центральной стены стоит комод, над которым висит портрет молодых людей, где они, обнимая друг друга, целуются. Вокруг портрета висят фотографии меньшего размера, где они с семьей и друзьями, указывающие на их счастливую жизнь. У правой стены расположено большое окно с широким подоконником, превращенным в тихую лежачую зону. Окно открыто на распашку на протяжении всей истории. Из окна виден город, и прилегающая к дому дорога с остановкой на ней.
В правой части сцены, за окном, расположена та самая остановка, на которую открывается вид.
Между остановкой и стеной комнаты есть пространство, означающее дорогу. Лицом к зрителям стоит ларек, c открытым окошком. Остановка представляет собой одну единственную лавочку.

Действие первое

Комната

Зажигается свет в комнате, дневной, теплый.

Рафаэль, запыхавшись и отдуваясь, входит в комнату с пачкой писем в руках и перебирая их на ходу

Рафаэль. Зачем я покупал квартиру на двенадцатом этаже? Знал же, что возможны проблемы с лифтами. Уже в третий раз за две недели приходится пешком подниматься. Еще одна такая «прогулка», и я точно прям там на лестнице коньки отброшу. Так в новостях и напишут «помер красавец, в самом расцвете лет. Да и хуй с ним». (Смеется)
Кстати, о красавцах. Что-то давно не было сообщений от Миши. (Достает телефон, проверяет сообщения) Странно, как ушел на работу, ни словечка. Хм, опять, наверное, эти совещания. С тех пор, как объявили о расширении компании, замучили его этими встречами. В последнее время только и приходит «под луною», чтобы переночевать на домашней постели и утром опять на работу. (Глубокий выдох сожаления) Уже не помню, когда мы с ним в последний раз сексом занимались. Спасибо господи, хоть его объятий не лишил меня. (Обнимает сам себя) Мы с ним так долго не разлучались уже несколько лет. Понимаю, ему также тяжело и без меня. То, как он на днях уставший, без капли энергии, поздно вернувшись с работой, лег ко мне в кровать, уткнувшись носом в мою шею прошептал «Рафи, прости меня пожалуйста. Я думаю о тебе. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Но на работе завал. Нам необходимо еще немного подождать, и все образуется». Все образуется, дорогой. Я это знаю.

(смотрит на пачку писем) И вот ради этой хрени мне требовалось пройти все эти пролеты? Одна реклама, один спам! Даже за коммуналку счетов нет, зато реклама есть. Кому сейчас будет интересен печатный буклет? Уже все давно на виртуальный формат перешли, а эти все деревья губят ради рекламы пластиковых окон и ремонта квартир. (Выбрасывает пачку в мусорку) Надеюсь, для рекламных агентств в аду подготовлены отдельные котлы. Кстати, о котлах. Раз сегодня у меня выходной, надо побаловать любимого домашней едой.
(Достает телефон, включает запись голосового сообщения) Мишунь, прости что отвлекаю, но у меня срочный для тебя вопрос: хочу сготовить чего-нибудь домашнего, а то ты из-за работы в своих ресторанах и обедаешь, и ужинаешь. Чего бы ты хотел? Может супчику сварить? Предлагаю либо крем-суп, либо сырный и с грибами. Что скажешь?

Шум из открытого окна: звук резкого торможения машины и удар

Рафаэль. Твою же мать! Чуть не обделался от страха (хватается за сердце). Что у них там произошло? Надеюсь, все живы. (Подходит к окну, выглядывает) Всего лишь авария Моськи и слона. Простите, легковушки и автобуса. Ну все, считай пробка на несколько часов. (Отходит от окна)
Один из плюсов жизни на двенадцатом этаже: все очень хорошо видно и слышно, даже на противоположной от меня остановке. Чувство, будто протяни руку к ней, и сможешь погладить вечно хамоватую продавщицу из ларька по голове. Порой меня эта женщина поражает: столько лет живет на этом свете, но так и не научилась ни уважать, ни любить ближнего своего. Как же тяжело ей живется, наверно. Но да боги ей судьи. Надеюсь, когда-нибудь она найдет в себе гармонию с этим миром.
(Берет телефон, начинает записывать голосовое сообщение) Юльчик, привет! Завтра, если тебе удастся вырваться с работы на обеде, пошли в тот ресторанчик, который ты так любишь? Давненько с тобой там не бывали. Хоть перекинемся парой слов, а то вы с Мишаней все в работе, уже не помню, когда видел тебя в последний раз. Люблю, целую, обнимаю!
(Кладет телефон на комод, отходит в центр комнаты, разминается) В который раз себя убеждаю взять абонемент в спортзал, но все руки не доходят. Надо будет завтра зайти и прикупить на годик, а то с моим целюлитом на боках скоро буду в дверях застревать. Ладно, потом себя пожалею, время чаю попить. (Выходит из комнаты)

Через несколько секунд раздаются оповещения на телефоне о приходе сообщений

Рафаэль. (Рафаэль забегает в комнату и берет телефон с комода) Наконец-то, пропажа вышла на связь! (Воспроизводит голосовое сообщение)

Михаил (голосовое 1). Рафи, у меня нет сейчас возможности тебе позвонить и все обсудить, поэтому слушай меня внимательно. Меня утром вызывала на допрос служба безопасности моей компании. Они предъявили мне обвинения в пропаганде гомосексуальных отношений и принадлежность к экстремистской ЛГБТ-организации. У них откуда-то оказалась наша с тобой совместная фотография с отдыха, где мы целуемся. Я не знаю, откуда она у них, но я помню, что ни ты ни я, ее в соцсетях не выставляли. Или какие-то подобные фото. Меня сняли с должности, и предупредили, что передали мое личное дело в ФСБ, поэтому в любой момент за мной могу приехать.

Освещение в комнате постепенно меняется на холодный бело-голубой светЯ сейчас иду в офис забрать свой ноутбук и ключи от машины, и я выезжаю к тебе.
Тебе необходимо собрать все самые необходимые наши вещи в одну сумку и быть готовым. Я по дороге куплю нам билеты на ближайший рейс из страны.

Рафаэль. Я… я… я ничего не понимаю. (Начинают трястись руки) Я надеюсь, что Миша решил неудачно пошутить надо мной. Ни у меня, ни у него никогда ничего компрометирующего нас не выставлялось в страницах. Даже в моем закрытом профиле. (Открывает соцсети и начинает судорожно их листать, в поисках «компромата»)
Ничего нет! Ничего! Откуда она у них могла оказаться?! Мы же всегда были осторожны. Все долгие 10 лет! Зная его работу в госкорпорации, зная, что сейчас творится вокруг… Мы просто не могли себе позволить быть на столько открыты, чтобы потерять все, к чему так усердно стремились. (Приходит второе сообщение)

Михаил (голосовое 2) Раф, я сейчас в офисе. Через три минуты буду выезжать. Возьми, пожалуйста, чего-нибудь из холодильника, что бы мы не тратили вре… (топот ног в записи)
Неизвестный 1 (голосовое 2) Михаил Александрович?
Михаил (голосовое 2) Да, это я.
Неизвестный 1 (голосовое 2) Пройдемте.
Михаил (голосовое 2) Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.
Неизвестный 1 (голосовое 2) Вам необходимо проехать с нами. На месте мы вам все объясним.
Михаил (голосовое 2) Я с вами никуда не собираюсь идти… Ай!
Неизвестный 2 (голосовое 2) Тебе че, пидор, не понятно сказано? Завалил ебало и поехал. (Звуки борьбы, удар. Голосовое обрывается)

Рафаэль. Миша… Миша? Миша?! Нет, нет, нет. Этого не может быть! Как так? (Набирает телефон, идут гудки) Прошу тебя, ответь. Прошу! (Сброс вызова, повторный набор) Это все сон, это все сон.
Они не могли просто так его взять и забрать. Ведь это же не законно. Ведь так?! Мой Мишенька! Мой любимый! Я уверен, это все большая ошибка! Полиция во всем разберется и его отпустят, они же не глупые? Они же не враги нам? Мы же им не ВРАГИ?! Да, так все и будет, и вечером мой Малыш уже вернется домой. (Набирает номер на телефоне)

Юля. Да, я слушаю.
Рафаэль. Юлечка, у нас беда! Ты сейчас на работе?
Юля. Да. А что случилось?
Рафаэль. Дорогая, Мишу забрали из офиса в ФСБ. Ваша служба безопасности как-то заполучила наши фотки с отдыха, и вызвала полицию, ФСБ и хер пойми кого еще.
Юля. А, ты об этом. Знаю, конечно. Сейчас из окна кабинета вижу, как его пакуют в машину на парковке.

Освещение в комнате постепенно меняется на насыщенный красный

Рафаэль. Знаешь? Помоги, пожалуйста ему, ты же его заместитель. Вызови адвоката. Если у тебя есть возможность, поезжай с ним в отделение, побу…
Юля. А зачем мне это нужно? Я не для того скинула СБшнику вашу фотку, чтобы еще ехать и вызволять его из каталажки.
Рафаэль. Как? Это была ты? Но зачем?
Юля. Ну как зачем, мой дорогой? Чтобы занять его место. Сейчас же у нас расширение компании, бюджеты увеличиваются, зарплата у руководителей в месяц больше миллиона будет. Ты представляешь, как я заживу, когда встану на его место? (Истерический смех)
Рафаэль. Мы с тобой знакомы больше 12 лет, ты мне стала сестрой, которой у меня никогда не было. Как ты блять могла так с нами поступить? Так со мной поступить?
Юля. Вы вечно такие счастливые, слащавые, играя на публику своими чувствам. Что ни минута, то вы норовились засосать друг друга, и было насрать на то, что кто-то находится рядом и это видит. Вам всегда было плевать на чувства других…
Рафаэль. Что ты несешь, полоумная? Мы все эти годы только и делали, что слушали твое нытье и помогали тебе всем, чем только могли. Мы постарались стать тебе семьей, которой ты была лишена в детском доме. Мы помогли тебе с работой, сделав заместителем Миши. Мы всегда и всюду были на твоей стороне, и только на твоей…
Юля. Вы мне помогали? Для меня вы всегда были просто удачными связями, которыми можно было воспользоваться. Я с вами общалась до тех пор, пока с вас можно было что-то поиметь. И как удачно совпало введение анти-пидорских законов и ярая гомофобная истерия в стране…
Рафаэль. Ты же напрочь ебнутая психопатка! Ты понимаешь, что сломала нам жизни?
Юля. Я ненавидела вас. Презирала вас. Но знаешь, могу тебя обрадовать. Скоро ты составишь отличную компанию своему любимке. Если, конечно, вас не пустят в расход раньше. Целую в обе щечки! (Сброс вызова)

Рафаэль. Сука! Она меня в ЧС кинула! АААААААА!!! (Крик отчаяния и безысходности. Падает на колени) Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!! (Плачет в ладони) Какая же ты сука… за что ты так с нами?.. Мы за все годы ни разу тебе слова плохо не сказали… Как же ты могла нас так предать? За всю любовь, подаренную тебе (переходит на крик, смотрит в пол, уперевшись руками в него)?!
За все время и внимание потраченные на тебя?! За все те возможности, которые мы для тебя открыли?! Как ты могла, сука не благодарная?!

Поднимает голову, видит небо за открытым окном

Рафаэль. О, Карма! Я человек не верующий. Никогда не произносил ни одной молитвы ни одному богу. Но сегодня я в том самом отчаянии, от которого вынужден к тебе обращаться! Прошу тебя: воздай этой суке по заслугам. Пусть она не уйдет от наказания за содеянное злодеяние. (Начинает ползти к окну на коленях) Не дай житья с этим грузом вины. Пусть он до конца ее дней удерживает эту женщину на дне и не отпускает. Прошу тебя, Карма, мать справедливости! Если уж ты воздаешь нам за заслуги наши, то воздай и ей. (Облокачивается на подоконник, выставив сложенные в молитве руки) Прошу тебя, Карма! Не за себя, за своего любимого: Будь благосклонна. Он всю жизнь старался жить под светом, и этот свет дарить другим. Урок им и мною усвоен на всю жизнь, мы обещаем. (Начинает плакать, уткнувшись в подоконник) прошу тебя… прошу тебя… прошу тебя…

Затемнение в комнате

Улица

Плавное включение дневного, слегка размытого света. Обычный, летний день. Город шумит своим обычным звучанием: машины, голоса людей, ремонтные работы. Автобусная остановка. Старушка-побирушка сидит, облокотившись спиной к ларьку, перед ней собачья миска с подаяниями. На скамейке восседает старик, смотрит в даль, что-то бубня себе под нос. У дороги стоит девушка с коляской, играя с лежащим в ней ребенком. Между стариком и девушкой стоит Артем, все свое внимание посвящая переписке в телефоне.

Артем. (Записывая голосовое сообщение) Полиныч, прикинь, прям передо мной легковушка на полной скорости влетела в мой автобус. Удар был такой силы, что аж колесо мерсача отлетело в мою сторону. Благо никого не задело, улетело за остановку. Еще бы немного, и ты могла уже готовить кутью для меня. (Смеется, отправляет запись)
Продавщица ларька. (Слышен ее крик, саму не видно. Разговаривает по телефону) Да пидорасы, я же тебе говорю! Мой ларек чуть не снесли. Ублюдки, понакупают прав не научившись ездить, а потом честной народ гробят. Люся, я тебе говорю: я в этой будке как собака сижу, еще немного и она для меня станет гробиком. Нахер эту работу! Да скоро, скоро я буду писать это заявление. Еще немного под заработаю, и буду увольняться. Я себя не на помойке нашла.

К ларьку подходит мимо проходящая девушка. Заглядывает в окошко и что-то говорит продавщице.

Продавщица ларька. Я тебе еще раз повторяю, без паспорта сигареты я не продам. Ты че, тупая? (Девушка уходит, продавщица высовывается из окошка ларька) Че ты мне сказала? Я хамка? Да пошла ты на хуй! Еще какая-то мразотка будет мне тут высказывать. (Смотрит на старика) А ты че старый на меня уставился? Ща выйду, эту трость тебе в задницу вставлю! (Залезает обратно в ларек, закрывает окошко)
Старик. Вы посмотрите на нее! Да таких психопатов как ты в советское время в дурдоме держали. Вот, что приводит, когда разваливают страну со всеми ее прекраснейшими ценностями. Все человеческое из людей вытравили. Нет-нет. Я говорю вам: вернуть бы товарища Сталина, и порядок в стране навели бы за день!
Девушка с коляской. Мой славненький! Как же мы с тобой перепугались, не правда ли? Но ничего, опасность миновала.
Артем. (Записывает видео на телефон) Киса, смотри: вон та авария, сейчас гайцов ждут, вроде бы даже скорая никому не нужна. А вон там (поворачивается на 180 градусов, снимает за стариком) лежит то самое колесо. Считай, сегодня в рубашке родился. Кстати, пока не забыл, сегодня пойдешь со мной на концерт? Второй халявный билет все еще ждет тебя! Жалко будет, если он сгорит. Не известно еще, когда на работе будут их опять будут раздавать. Все-таки концерт симфонического оркестра, как мы любим! (Отправляет сообщение)

Артем замечает старушку, покопавшись в кармане достает купюру. Подходит к ней, опускает купюру в миску и отходит на шаг в сторону. Старушка всю сцену не спускала глаз с Артема.
Свет затемняется. Конец первого действия.

Действие второе

Комната

Плавно включается холодный бело-синий нестабильный (слабо мерцающий) свет. Рафаэль все еще сидит на коленях у окна, наблюдая за улицей.

Рафаэль. Может, все еще можно исправить? Наверное, есть еще выход? Не может же быть такого, что решения нет? Исправим это «недопонимание», и жизнь встанет на круги своя. (Встает с колен, поворачивается в сторону комнаты. Делает пару шагов в направлении центра) Вызовем адвоката, выстроим сильную линию защиты. Найдем свидетелей, который подтвердят, что мы не несем обществу никакой опасности. Скажем, что мы вносили большой вклад в… не знаю во что… дети, фонды, защита животных… Или можем сказать, что это была всего лишь шутка. «Господин судья, мы так по-дружески дурачились, и на самом деле мы закостенелые гетеросексуалы, которые любят девчонок. Любим драть их под песни Любэ, да так, что они потом неделю ходить не могут». (Закрывает лицо ладонями) Господи, что же я несу? Насколько глубоко я готов опуститься, как сильно я готов прогнуться под ними всеми, чтобы смог такое из себя выдавить? И конечно же мне никто не поверит. Судья, скорее, поверит в то, что девчата меня сами страпонят, а не я их. (Резко опускает руки, поднимает голову, начинает нервно ходить по комнате) Хорошо, какие еще есть варианты? Что, если нам пойти на сделку с ФСБ? Скажем, что мы готовы заплатить штраф, продадим квартиру и все имущество, и отдадим государству все деньги, только бы они нам позволили спокойно уехать из страны. Мы уедем, и больше не будем представлять для общественных традиционных ценностей никакой угрозы. Они же смогут на это пойти? Они же не такие уж и моральные уроды?
Хотя нет, такое может не прокатить. Проще будет дать взятку одному человеку, более высокой должности, чтобы он мог как-то закрыть на наше дело глаза и дал нам спокойно уехать. А если и это не сработает? Так ведь могут приплести сюда дачу взятки должностному лицу… Что же делать? Что же делать? (Подходит к комоду, берет рамку с фотографией с Юлей. Некоторое время смотрит на нее, бросает на пол и разбивает) Я… я больше не имею права помнить.

Рафаэль берет пульт с комода, выходит в центр комнаты и становится напротив телевизора. Включает его. Идут отрывки из российских государственных пропагандистских новостей. Рассказывают о введении законов против пропаганды ЛГБТ, закон о признании ЛГБТ экстремистской организацией, о заведении уголовных дел. Новости сменяются отрывками из политических телешоу, где глумятся, унижают и призывают линчевать ЛГБТ в стране, а также с гомо-лобби в российском правительстве.

Рафаэль. Господи, сколько ужаса льется из их ртов. Как может умещаться в одном человеке столько ненависти и зла в отношении других? И он не один! Это со всеми так… Мы люди! Слышите?! Мы ЛЮДИ!!!

Рафаэль кричит на телевизор и начинает плакать. Выключается телевизор, а на его телефон начинают поступать оповещения о новостях из независимых российско-эмигрантских новостей (в зрительском зале висят два монитора по обе стороны сцены, где начинают транслироваться новости о задержаниях и заведении уголовных дел против геев, о проведенных рейдах в гей-клубах и выдаче повесток в военкоматы находившимся там посетителям и многое другое). Рафаэль все это читает, пятясь назад к окну. Доходит до подоконника, роняет телефон на пол. Нащупывает подоконник, в шоковом состоянии садиться на него, поворачивается боком, и подогнув ноги к груди, обращает свой взор к улице.

Затемнение в комнате.

Улица

Плавное включение теплого, дневного света. Все те же действующие лица. Лидия Анатольевна все также неотрывно смотрит на Артема.

Лидия Анатольевна. Вы мне напоминаете одного близкого мне человека.
Артем. Что, простите?
Лидия Анатольевна. Вы мне напоминаете моего родного человека. Человека, жизнь без которого потеряла какой-либо смысл.
Артем. Правда? (Улыбается) А можно узнать, кем для вас был этот человек?
Лидия Анатольевна. Это был мой младший сын. (Вытирает слезы рукавом) Несколько лет назад он был насильно мобилизован на войну, против которой мы были. Войну, которая изменила наши жизни на «до» и «после». И мой долгожданный, поздненький малыш был отправлен умирать.
Артем. Мне невообразимо больно слышать о вашем горе. (Подходит ближе)
Лидия Анатольевна. Мой сыночек был таким же эмпатичным и добрым, как вы. Он закончил академию изобразительных искусств, хотел стать вторым Леонардо да Винчи, человеком, который изменит мир искусства. Но этому было не суждено сбыться. (Артем протягивает ей пачку бумажных салфеток, присаживается на корточки рядом с ней) Спасибо! Как вас зовут?
Артем. Артем. А как вас?
Лидия Анатольевна. Лидия Анатольевна.
Артем. Мне с вами очень приятно познакомиться. Лидия Анатольевна, прошу у вас прощения за такой вопрос, но почему вы здесь сидите? У вас есть дом, семья?
Лидия Анатольевна. Была, когда-то. После смерти моего сына я очень долго горевала. Моя старшая дочь, всегда злившаяся на меня за то, что я решилась завести еще одного ребенка, совсем потеряла голову от вида моего горя. Она со своим мужем выгнали меня из дома. А идти мне больше некуда. Я совсем одна осталась.
Артем. Какой дикий ужас. Почему же вы не обратились в социальные службы, в дом престарелых, или на худой конец в какой-нибудь монастырь при православной церкви?
Лидия Анатольевна. Гордость. (Слегка улыбается) Не привыкла просить помощи. Я ведь работала в школе. Преподавала русский язык и литературу. У меня было классное руководство, я выпустила десятки классов за свою жизнь. Многие мои дети добивались неимоверных высот: как внутри страны, так и за ее пределами. Я так ими горжусь. Я старалась быть для них второй мамой. Многим не повезло с родителями, и я им их заменила, о чем никогда не жалела. Только знаете, было обидно до глубины души, когда один мой ученик, в которого я вкладывала большие надежды, у меня за спиной среди друзей и одноклассников называл меня «Лидкой». «Лидкой». Это разбило мне сердце. У меня даже в мыслях не было, что могу заслужить такое отношение.

Мать с ребенком это все слышала. Она поворачивается к героям, после отворачивается, достает купюру, смотрит на нее, думает. После убирает обратно в карман. Старик также все это время слушал их: часто недовольно поворачивался к ним, что-то себе бубнил под нос.

Старик.  Вот такие вот «учителя» и привели к упадку нашу страну.
Артем. Вы что такое говорите?
Старик. Из-за таких «интеллегентов» как вы, наши дети были воспитаны слюнтяями и слабаками. Я не за это защищал нашу страну, давил фашистскую мразь в Европе и стоял десять лет в Берлине.
Артем. (Встает, подходит к старику) Будьте добры уточнить, в какой войне вы «давили фашистскую мразь»?
Старик. Как на какой? На нашей, Великой Отечественной войне! Когда наша страна смогла отстоять свое право на существование в этом мире.
Артем. Хорошо. А это ваши награды? (Указывает на ордена на пиджаке)
Старик. Конечно! Лично товарищ Сталин мне их вручал.
Артем. Расскажу вам по секрету: я магистр исторических наук. И я прекрасно знаю поименно каждого, кому был вручен Орден Победы, и вы не кажетесь человеком из списка. Да и вообще не кажетесь человеком, который ни то чтобы принимал участие в войне, но и родился в это время. Вам от силы лет 60. Да и Звезда героя сделана криво.
Старик. Что? Как ты смеешь! Я кровь проливал за эту страну! Я дошел до Берлина! Меня каждый год приглашают на Парад Победы на Красной площади. Я…
Артем. Зачем вы врете? Вы себя выставляете в таком глупом свете. Из-за вас и вам подобных людям головы забивают всякой чушью. Прошу меня простить, но вы мне противны. Хорошего вам дня! (Поворачивается и возвращается к Лидии Анатольевне)
Лидия Анатольевна. Не обращайте внимание. С такими людьми бессмысленно разговаривать, они живут в своем выдуманном мире, а окружение этим пользуется.
Артем. Мне даже жалко за них: им нужна помощь, но никому эти проблемы не нужны. Кстати, о помощи: я хочу посодействовать вашему спасению из этого порочного круга. У меня есть знакомый из одного фонда, который помогает брошенным пожилым людям…
Лидия Анатольевна. Артем, не нужно. Я не хочу вас обременять своими проблемами…
Артем. Нет, Лидия Анатольевна, вы меня не обременяете. Позвольте мне вам помочь. Вы должны встретить достойную старость в тепле, уюте и в любви. Я сейчас отойду позвонить, скоро вернусь.

Артем отходит от старушки, достает телефон, набирает номер и прикладывает к уху.
Свет затемняется. Конец второго действия.

Действие третье

Комната

Зажигается синевато-черный свет. Рафаэль сидит на подоконнике, поджав колени к груди и обняв их. Раздается звонок на телефон, Рафаэль длительное время смотрит на него безжизненным взглядом. Через силу отвечает.

Рафаэль. Привет мамуль… да, все хорошо. Как у вас дела?.. что решили прикупить?.. хорошая вещь, многие советовали, но пока руки не дошли… (встает с подоконника, идет в центр комнаты)… да, Миша должен вечером прийти, я хотел ему суп сготовить…наверно тыквенный крем-суп… да, мы будем рады к вам приехать на выходных… (берет большой осколок стекла от разбитой рамки на полу, держит в руках, смотрит) Голос странный? Да я просто не выспался, сон был беспокойный. (опускает осколок обратно на пол) Папе привет передавай… И мам, я вас очень люблю. Спасибо вам с папой, что вы всегда были рядом с нами. Для нас это важно… Увидимся. (Отключает вызов, медленно опускает руку, роняя телефон на пол)

За окном воет сирена скорой помощи, Рафаэль погрузился в тишину. А голоса людей на этом фоне усиливаются эхом. Он смотрит в одну точку в зрительном зале. Через некоторое время он начинает растирать руки, дует на них. После приобнимает себя, так как его начинает бить мелкая дрожь.

Рафаэль. Мне… холодно…

Подходит к подоконнику. Берется за ручку окна, начинает его закрывать. Но его взор устремляется на улицу и он останавливается. Отпуская руку, окно открывается обратно. Подходит в плотную к окну, слегка высовывается. Затемнение в комнате.

Улица

Зажигается нейтральный дневной свет. Лидия Анатольевна все также сидит на своем месте, но теперь у нее на лице светится улыбка. Старик прикрыл рукой лицо и не шевелится. Женщина с ребенком посматривает на часы в нерешительности: ждать ли дальше автобус, или вызвать такси. Артем разговаривает по телефону, но его не слышно. Между зрительским залом и остановкой выходят два военных, пошатываясь, бредут в сторону ларька. Останавливаются между стариком и женщиной.

 Первый военный. Представляешь, всегда был левшой. Теперь приходится переучиваться подтираться. И чувство, будто мне кто-то чужой дрочит. (начинают оба громко смеяться)
Женщина с ребенком. Мужчины, проявите деликатность. Перед вами женщина с ребенком стоит.
Первый военный. Пардоньте. (Разводит руку и делает неуклюжий поклон) Не знал, что у нас сейчас пошли на столько чувствительные женщина. Раньше бабы и в поле рожали, и коня на скаку останавливали, и в горящую избу за мужем бежали, пока он там искал заначку (опять дикий смех)
Женщина с ребенком. Какой вы… вы… (не находит чего сказать, берет коляску и откатывает к углу скамейки, становясь боком к зрителям, лицом к дороге)
Первый военный. Не, ну ты посмотри на нее. Совсем девки распоясались. Пока мужики за комфорт и безопасность их прекрасных задов жизни свои кладут на войне, они тут за свои права какие-то борются. Ну ничего, сучки. Мы вернулись наставить вас на путь истинный. (Мерзко оскаливается)

Военные подходят к ларьку. Первый начинает копаться в карманах в поисках денег.

Первый военный. Бля, так курить охота, да денег нет. Братух, у тебя остались?
Второй военный. Не-а, последние потратили с тобой на чекушку. (Поворачивается к старику) Дед, у тебя мелочи не найдется?
Старик. (Приподнимает лицо с ладони) Нет, сынок, ни копеечки. (Обратно опускает лицо)
Первый военный. Ничего отец, ты и так нам помог, когда страну защищал. (Опускает голову вниз, замечает старушку) О, мать. Смотрю ты сегодня нехило подзаработала. Ты же не будешь против проспонсировать нужды защитников отечества? (Нагибается, протягивая руку к миске с подаянием)
Артем. Эй, мужик, тебе че надо? (Артем возвращается, убирая телефон в карман)
Первый военный. Нахуй пойди, щенок. Тут взрослые разговаривают (хватает пару купюр из миски).
Артем. У тебя еще одна рука лишняя? Сейчас и ее лишишься!
Первый военный. Ты че, пидаренок, берега попутал? Ты знаешь с кем ты разговариваешь?..
Артем. Я вижу перед собой только отброс общества, который готов последние деньги у старушки отобрать.
Первый военный. Ах ты хуеплет! Да я руку свою потерял на войне не для того, чтобы какой-то ублюдок меня тут опускал. Таких как ты я на фронте в расход пускал, чтобы спасти жизнь своим настоящим братьям. Я тя щас на куски резать буду, а у ни иди сюда…
Продавщица ларька. (Высовывается из окошка)  Вы че тут разорались? Всех клиентов мне распугаете…
Первый военный. Пасть закрыла и не лезла в мужской разговор… (правой рукой хватает ее за лицо и с силой запихивает обратно в ларек)
Артем. Не трожь ее… (завязывается потасовка)

Завязывается потасовка. Артем хватает за праву руку первого военного, ударяет его в живот и отбрасывает в сторону дороги. Второй военный, все это время стоявший в паре шагов от своего друга, резким движением достает нож из кармана, делает шаг к Артему, и вонзает четыре раза ему в грудь. Роняет нож на землю. Артем отстраняется от второго военного, делает пару шагов в сторону зала и падает на спину, головой попадая на колени к старушке.

Лидия Анатольевна. Что же вы творите! Господи боже, нет!.. не снова!!! (Первый военный подходит к Артему, начинает шариться по его карманам. Достает телефон, кошелек, и вместе со вторым военным уходят за остановку) Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!
Женщина с ребенком. Да, конечно, сейчас! (Достает телефон из кармана, набирает номер)

Подъезжает автобус. Старик встает, переступает ноги Артема и уходит в сторону дороги. Женщина с ребенком начинает нервничать, ее руки трясутся.

Женщина с ребенком. Я… я… Простите, я не успеваю вызвать, мне надо ехать… (начинает катить коляску в сторону дороги) Уверена кто-нибудь вам поможет… (уходит со сцены)
Продавщица ларька. (Высовывается из окошка) Сейчас, старая, сейчас… я уже вызвала, скоро приедут. (Залезает обратно, закрывает окошко)
Артем. (Задыхаясь, бьется в агонии) Бабуля…бабуля…бабуля…
Лидия Анатольевна. Потерпи, милый, потерпи. Скоро прибудет помощь и тебе помогут. (плачет)
Артем. Бабуля…бабуля… МАМА!.. (произносит на последнем выдохе, и умирает)

Лидия Анатольевна склоняет голову над Артемом и начинает рыдать. На улице больше никого нет.
Затемнение на улице. Конец третьего действия.

Действие четвертое

Комната

Зажигается ровный бледно-теплый свет. Рафаэль смотрит на улицу с опущенными руками. Разворачивается в сторону комнаты, выходит в центр. Осматривает стены. В дверь начинаются стучаться.

Полиция. Открывайте, это полиция! (В дверь начинают тарабанить) Открывайте, мы знаем, что вы дома!.. Если вы не откроете, мы выломаем дверь! (Стук в дверь становится непрекращающимся)
Давайте, парни, высадите эту дверь. Достанем этого пидора из его конуры!

Включился звук пилы и резки по металлу. Рафаэль спокойно смотрит на дверь в коридор, поворачивается в сторону комода и подходит к нему. Берет в руки совместный с Михаилом портрет, смотря на него возвращается в центр комнаты. Влюбленно смотрит на портрет, улыбается, гладит рукой по фотографии. Все звуки затихают.

Рафаэль. Когда-нибудь, мы будем счастливы…

Ставит портрет на пол, лицом к зрительскому залу. Разворачивается к окну. Идет средними, умеренными шагами. Взбирается на подоконнике, несколько секунд смотрит на улицу, после поворачивается лицом к комнате.

Рафаэль. (Спокойно, без эмоций на лице) Но не в этой жизни…

Рафаэль падает спиной на улицу. Звук удара тела о землю. Женский крик (похож на крик Лидии Анатольевны).
Затемнение в комнате.

Улица

Через несколько секунд зажигается свет на улице. Городской шум: голоса людей, машины, вдалеке звук сирен служб спасения. Свет концентрируется на Лидии Анатольевне, которая все также сидит у ларька, совсем одна. Кроме нее никого не осталось. Взгляд ее пустой, устремлен в зрительский зал. Губы слегка шевелятся. Руки ее лежат на коленях ладонями вверх. Обе руки в крови.
Затемнение на улице.

Конец пьесы.