Познавать значит анализировать. Сказать это легче, чем доказать. Ведь проявляется одна из характерных черт каждой философии, озабоченной проблемой знания: внимание к познанию отвлекает от смысла познания. В лучшем случае на эту проблему отвечают утверждением о достаточности и чистоте знания. И, тем не менее, знать, чтобы знать, это едва ли более рассудительно, чем есть, чтобы есть; или убивать, чтобы убивать; или смеяться, чтобы смеяться: ведь это одновременно признание того, что знание должно иметь смысл, и отказ дать ему смысл отличный от самого себя. 

Если познание есть анализ, это еще не значит, что на этом нужно остановиться.  Разбирать на части, сокращать, объяснять, определять, измерять, представлять в виде уравнений — все это должно быть полезно для интеллекта, ведь это явно не в удовольствие. Мы наслаждаемся не законами природы, а природой, не числами, а качествами, не взаимоотношениями, но объектами. И, заканчивая мысль, мы не живем познанием. Вульгарность? Может быть. Кощунство? Но в чем? Стоит ли, из-за того, что некоторые люди посвятили свою жизнь познанию, думать, что человек живет только в науке и наукой?

Мы с легкостью признаем существование между познанием и жизнью фундаментального конфликта; такого, что их взаимная неприязнь может привести только к разрушению жизни знанием или высмеиванию знания жизнью. В таком случае выбор остается только между кристальным интеллектуализмом, прозрачным и инертным, и помутненным мистицизмом, одновременно активным и неупорядоченным.

Но конфликт разворачивается не между мыслью и жизнью, в человеке, но между человеком и миром, в человеческом сознании жизни. Мысль — это ни что иное, как разъединение человека и мира, позволяющее взгляд сверху, вопросы, сомнения (думать — это взвешивать и т. д.) перед вставшим препятствием. Познание состоит в поиске безопасности путем уменьшения препятствий, в построении теорий ассимиляции. Значит познание — это общий метод прямого или косвенного разрешения напряжений между человеком и средой. Но определить таким образом познание значит найти его смысл в его назначении — позволить человеку новое равновесие с миром, новую форму и новую организацию жизни. Сказать, что познание разрушает жизнь, неверно. Оно разбирает жизненный опыт с целью мысленно отделить от него, анализируя неудачи, причины для осторожности (мудрость, наука и т. д.) и законы возможных успехов, чтобы помочь человеку переделать то, что жизнь сделала без него, в нем или вне него. В следствие этого нужно сказать, что если мысль и знание вписываются, благодаря действиям человека, в жизнь, чтобы урегулировать ее, эта самая жизнь не может быть механической силой, слепой и глупой, которую мы любим представлять себе, противопоставляя ее мысли. И кстати, если жизнь механическая, она не может быть ни слепой, ни глупой. Слепым может быть только существо, которое ищет свет, глупым может быть только существо, которое претендует на то, чтобы иметь значение.

Таким образом, видя какой свет мы уверенно называем слепыми все другие глаза, кроме человеческих? Какое значение мы уверены, что дали своей внутренней жизни, чтобы объявлять глупыми всякое другое поведение, кроме наших жестов? Без сомнения, животное не сможет решить все поставленные нами проблемы, но это потому, что эти проблемы наши, а не его. Сможет ли человек устроить лучше, чем птица, её гнездо, лучше, чем паук, его паутину? И, если присмотреться, не проявляет ли человеческая мысль в своих намерениях такую зависимость от умножения потребностей и давлений среды, что она узаконивает, касательно недо-человеческий живых существ, иронию смешанную с жалостью? Не специалист ли технологических проблем писал: “Никогда не встречался инструмент, сделанный из всех деталей, назначение которого следовало бы искать в обработки не изобретенных материалах”? И мы требуем задуматься о следующем: религия и искусство не отрывают от простой жизни, являясь менее человеческими, чем наука; но кто из искренне верующих, кто из аутентичных артистов, преследуя цель преобразования жизни, когда-либо видел в своих усилия предлог для обесценивания жизни? То, что человек ищет, потому что потерял — или, точнее, потому что он чувствует, что другие существа им обладают — это беспроблемное согласование между требованиями и реальностью; опыт, непрерывное и повторяющееся удовольствие которого гарантировало бы окончательную твердость своего единства. Религия и искусство ему на это указывают, но знание, пока оно не готово признать себя частью, а не судьей, инструментом, а не управляющим, отдаляет человека от этого. Следовательно, человек временами восхищается живыми существами, а временами, возмущаясь, что он живое существо, формирует идею отдельного царства.

Если, значит, познание — это дочь человеческого страха (изумление, ужас и т. д.), было бы, тем не менее, не очень дальновидно трансформировать этот страх в непреодолимое отвращение к положению существ, которые испытывают его в критические моменты, которые им необходимо преодолевать всю свою жизнь. Если познание — это дочь страха, то это для доминирования и организации человеческого опыта, для свободы жизни.

Таким образом, через призму отношения знания к человеческой жизни, открывается универсальное отношение человеческого знания к организации живого. Жизнь — это процесс формирования форм, познание — это анализ несформированной материи. Это нормально, что анализ никогда не может дать отчет о формировании и что, когда мы видим только результаты, составные части которых мы пытаемся определить, из виду теряется оригинальность их форм. Являясь целостными, формы живого, цель которых состоит в их стремлении реализовать самих себя во время их конфронтации с их средой, могут быть восприняты только во всеобъемлющем взгляде и никак не при рассмотрении их по частям. Ведь разделять, это, в пределе, и согласно этимологии, опустошать [Прим.: на французском разделение — la division, пустота — le vide; “di-viser” — связано с глаголом “vider” — опустошать], и из формы, которая существует только как одно целое, невозможно что-либо убрать. “Биология”, говорит Гольдштейн, “имеет дело с индивидуумами, которые существуют и стремятся существовать, то есть наилучшим образом реализовать в данной окружающей среде свои возможности”.

Эти утверждения не противоречивы. Определяя и измеряя влияние той или иной минеральной соли на рост организма, определяя список входящей и исходящей энергии, наблюдая за химическим синтезом такого-то гормона надпочечников, занимаясь поиском законов проводимости нервных импульсов или обусловленности рефлексов, кто, со всей серьезностью, стал бы их презирать? Но все это, само по себе, едва ли является биологическим знанием, пока отсутствует осознание смысла соответствующих функций. Биологическое изучение питания состоит не только в определении съеденного, но в поиске в самом организме причин выбора, который он, в своей среде, свободно делает при выборе в свой рацион тех или иных видов, исключая другие, которые, теоретически, могли бы принести ему эквивалентную пищевую ценность, необходимую для его пропитания и роста. Биологическое изучение движения начинается только с принятия во внимание направления движения, ведь только оно отличает жизненное движение от движения в физике; стремление от инерции. Как правило, важность для биологической мысли полученного аналитическим путем знания может быть понята только отталкиваясь от воспринятого целиком существования организма. Согласно Гольдштейну: “То, что биологи принимаю по большей части как необходимую стартовую точку, является, обычно, наиболее проблематичным в биологии”, ведь только отображение целостной картины позволяет оценить установленные факты, отличая те, которые действительно имеют отношение к организму, от тех, которые, по отношению к нему, незначительны. Клод Бернар по-своему описал аналогичную идею: 

“В физиологии анализ, который дает нам информацию о свойствах изолированных элементарных организованных частей, никогда не позволит что-либо большее, чем незаконченный идеализированный синтез… Следовательно, в жизненном синтезе необходимо всегда продвигаться экспериментально, потому как совершенно особенные феномены могут быть результатом все более и более сложных объединений или сочетаний организованных феноменов. Все это доказывает, что эти элементы, несмотря на то, что они различными и автономными, играют при этом роль отличную от простых соединенных частей: их объединение выражает больше, чем сложение их отдельных частей. “

Тем не менее, мы находим в этих предложениях свойственное мысли Клода Бернара колебание. Он, с одной стороны, чувствует некорректность применения к любому биологическому объекту аналитической мысли, а с другой — продолжает восхищаться престижем физико-химических наук, к которым хочет видеть причисленной биологию, чтобы обеспечить больший успех медицины.

Что до нас, мы думаем, что разумный рационализм должен уметь признавать свои границы и помнить условия своего применения. Интеллект может быть применен в жизни только при условии признания оригинальности жизни. Мысль живого существа должна хранить о живом существе идею живого. 

“Очевидно, что для биолога", говорит Гольдштейн, "какой бы ни была в его исследованиях важность аналитического метода, наивное знание, такое, которое по-простому принимает данные, является принципиальной основой его настоящего знания и позволяет ему проникать в смысл природных явлений.”

Мы подозреваем, что для того, чтобы заниматься математикой, нам было бы достаточно быть ангелами. Но чтобы заниматься биологией, даже с помощью интеллекта, нам иногда нужно ставить себя на место животных.