Есть трагический тип мыслителя, рождённого на обломках великой метафизической катастрофы. Это человек, у которого хватило мужества пережить землетрясение, но не хватило воли, чтобы отстроить дом заново. Жорж Батай — самый яркий и самый жалкий представитель этого племени. Его философия — это не дерзновенный прыжок в неизвестность, а симбиоз с руинами, некрофильский роман с останками Бога, которого он якобы похоронил. Фундаментальная ложь батаевского проекта заключается в том, что он выдаёт патологическую неспособность к вертикальному усилию за высшую мудрость горизонтального скольжения.

Батай — это христианство после Смерти Бога. Этот тезис не провокация, а философский диагноз. Вся структура его мысли, его одержимость жертвой, эксцессом, нарушением границ и саморазрушением — это классическая христианская мистика, из которой хирургическим путём удалили объект поклонения. Представьте себе святого, Терезу Авильскую или Хуана де ла Круса, у которых на пике экстатического транса ампутировали самого Христа. Что остаётся? Остаётся голая, раскалённая добела нейрофизиология сакрального ужаса и наслаждения, лишённая вектора спасения. Там, где у мистика происходит теозис — обожение и преображение твари, — у Батая происходит аннигиляция, распыление субъекта в ничто. Он сохранил весь литургический пыл, всю ритуальную дрожь, но заменил евхаристическое вино на гной и другие выделения, а Тело Христово — на труп.

Если бы не Ницше, Батай был бы обыкновенным католическим визионером, возможно, витийствующим в стенах монастыря о сладости греха ради пущего покаяния. Ницше выбил Бога из центра этой конструкции, и здание обрушилось. Но вместо того чтобы, подобно самому Ницше, пройти сквозь нигилизм к воле к власти, к утвердительному творению ценностей, Батай предпочёл блаженно захлебнуться под обломками. Ницше убрал Бога, оставив Батая наедине с экстатическим саморазрушением ради саморазрушения. И Батай совершил величайшую философскую подтасовку: он назвал свою неспособность к созиданию «суверенностью», а свой паралич воли — «трансгрессией».

Он — пророк Тени, но не в том величественном смысле, в каком пророки ведут народ через пустыню. Он — экскурсовод, водящий туристов по кругу ада, с которого сбежал даже Вергилий. Он учит не преодолению, а благоговению перед бездной. В этом чудовищная инфантильность его проекта. Заглянуть в бездну — заслуга. Не упасть в неё — свидетельство некоторой психической устойчивости. Но возвести это балансирование на краю в ранг конечной истины — значит признать своё поражение. Батай не выстрадал свою истину, он её эстетизировал. Его философия — это гигантский механизм эстетизации и ритуализации собственного разложения. Он превратил свою неспособность к вертикальному усилию в спектакль. Он сумел избежать окончательного краха личности не через исцеление и интеграцию, а через нарциссическое любование собственной фрагментацией. «Смотрите, я расщеплён, я окровавлен, моё "я" растворено в эротическом спазме, и это прекрасно». Это философия вечного блуждания в лабиринте теней, где Минотавр оказывается чучелом, а нить Ариадны — удавкой, которую Батай повязывает себе на шею как галстук, именуя это «жестом суверена».

Вся его биография мысли — это лихорадочная топография когнитивного диссонанса, который ленивые исследователи принимают за сложность, а на деле это метания растерянного ума. Его швыряло между полюсами, к каждому из которых он подходил поверхностно, потому что ни в одном не находил того, что искал. Сначала был соблазн фашистского эстетизма — не как политической программы, а как зачарованности вождизмом и оргиастической энергией толпы в проекте «Ацефал» и «Контратака». Он искал сакральное в том, что сытое буржуазное общество объявило отвратительным, но вместо прояснения морального императива он просто ударился в левый активизм, смешав марксизм с архаическим культом. Он метался между католическим семинаристом, каковым он был, и порнографом. Между ницшеанской гордыней и христианским самоуничижением. Настоящая сила воли не металась бы между дисциплиной фашизма и жертвенностью христианства, пытаясь высидеть «третий путь» в луже собственных выделений. Настоящая сила воли выковала бы новый скрижаль, новую иерархию, но для этого нужно быть Ницше, а Батай был лишь его тенью в чистилище.

Он был достаточно силён, чтобы заглянуть в бездну. Этого не отнять. Его оптика была настроена на ту низость и жестокость, которую обыватель и даже классический философ вытесняет. Он увидел в эротике насилие, в трате — суть экономики, в смехе — смертный ужас. Всё это бесценные феноменологические озарения. Но дальше начинается трагедия мыслителя, испугавшегося собственного открытия. Он был достаточно умён, чтобы не упасть в бездну и не раствориться в чистом безумии (каковым ужасом веет от его романов, по сути представляющих собой клинические записи невроза). Но он оказался слишком слаб и, скажем прямо, слишком глуп, чтобы хотя бы попытаться протянуть через неё канат. Канат — это проект, которые он, вместе со своим братом по разуму Жилем Греле, так не любит. Канат — это воля, преобразующая энергию в движение. Батай не протягивал канатов. Он уселся на краю, свесил ноги в пустоту и объявил, что так и надо. Что единственно достойный ответ бездне — не акт творения, а акт «бесполезной траты». Он объявил свою философскую импотенцию добродетелью.

В этом глубочайшее ничтожество его наследия для тех, кто всё ещё ищет не утешения в распаде, а силы для жизни. Последователи Батая обречены на вечное метание в лабиринте отражений, где нет центра. Они учатся не тому, как собирать себя после жертвоприношения, а тому, как эстетично истекать суверенной кровью. Батай — это не голос радикального освобождения, это скорбный плач по утраченному Богу, замаскированный под праздник атеизма. Его трансгрессия — это святотатство, а святотатство, как известно, есть самая верная форма признания существования святыни. Настоящая задача после смерти Бога — не валяться в конвульсиях на пороге опустевшего храма, а выйти в открытый космос и самим стать источником света. На это у Батая воли не хватило.