2026. Сегодня я подумала: а может, дело не во мне? А просто люди сами по себе — сумасшедшие.

2025. Не знаю, за что меня можно любить и уважать, но что-то периодически происходит странное. И выглядит это до нелепого глупо и мерзко. Знаете, видишь человека — и воротит кишки, а говорить с ним надо, потому что сама виновата. Я так сидела сегодня в кафе на свидании. Играла замедленная классическая нудная музыка, совсем как на похоронах бариста: «Он всего лишь желал чаевых». И вырубить музыку точно. И весь воздух был пропитан таким сюром.

Парень сидел напротив меня с животной рожей и ел, облизывая каждый свой палец после каждой сладкой слякоти. И говорил с таким же удовольствием очередную нацистскую вещь, произнося это как главную истину. Я сидела с ним и давила ему ноги, а после каждого слова лила чай ему на голову и, издеваясь, называла идиотом. И с каждым его словом становилось хуже, будто не я над ним издеваюсь, а он надо мной. Я похолодела от мысли, что он видит меня девушкой, в отдельный момент жизни. Ты понимаешь, что там, где ты видишь мышцу, другой замечает лишь розовую кожу. От этого всё внутри краснеет, а глаза темнеют в отчаянии. Будто всё в жизни теряется.

— Ты знала, а нет, ты точно знаешь, — он всё ещё смотрел на меня умилительно, восхищаясь: — Аристотель…

Он смотрел на меня. Не в глаза, а на меня. На кожу. Он странно двигался, как насекомые перед спариванием, и с каждой секундой его лицо терялось. Было ли оно?

Не дав ему договорить, я заорала: «Ты достал меня, придурок, ты ни слова не понимаешь, что говоришь». И, конечно, не оплатила счёт, после чего он назвал меня тарелочницей и заблокировал.

Без минета ты парень — смирись.

А, наверное, это даже к счастью, нет, даже к лучшему!

Нет, я не понимаю это дерьмо, блять.

Пока я сидела на автобусной остановке, а дождь заливал мне голову, мне позвонила Симха: «Пригляди за квартирой, замок сломался, спасибо большое».

В квартире Симхи я выставлялась с однокурсницей Катей, которая ещё не решила, будет ли она богемным художником.Глаза у неё были здоровыми, голубыми, похожимина седые волосы. Она была взрослее меня как человек, хотя и младше на каких-то два года, которые ей казались великими. Из-за чего случилась дурость: я ей перебирала книги как старшая подруга, а она мне поясняла про души других людей как старшая и смеялась, когда я мучилась с чаем в пакетиках. Я у Симхи была художником в фильмах и даже снималась в роли потерянного студента. В целом квартира Симхи была значимым местом: каждый вечер в ней играли на гитаре и читали стихи талантливые синяки, после чего шли плакать и насиловать всем психику. Сама Симха напоминала листья осенью: внешне она была очень ломкой и слабой.

Квартира эта была затоплена разбитым хламом, а детские игрушки валялись на окурках и разбитых бутылках. По стенам висели портреты памятников — Лимонова, Фуко и Камю. Идеальные портреты, чтобы орать на них, что они люди, а не камни. И все ведь на лицо — один аморальнее другого и на каждый тон темнее в своей лжи.

Когда зачернело небо, в квартиру вошли и другие люди, как только они вошли, я поняла, как хочу уйти от них. Симху я не дождалась. Думаю, зря. Но если бы дождалась, что бы изменилось? Всё остаётся прежним: я кого-то жду, чтобы потом уйти перед самым носом. А почему? Потому что всё рвёт внутри.

Мне теперь позвонила Катя: «Где картины? Полгода не можем вернуть». И как ей сказать, что не знаю. Но ведь я — Инга. Я такая спокойная и хорошая, и глаза у меня задумчиво мягкие, и весь мой вид говорит, что мне можно доверять. И голос мой проникает в голову: «Найдём и вернём». А может, наверное, их утащили, сломали и вовсе может их больше нет. Всё пропало в фиолетовом страшном лице, которое почти никто не видит и не знает, но очень любит.

— Не оправдывай других, у каждого своя ответственность, — Катя говорила это с больничным тоном. Я что-то пробормотала, ведь и её лицо мне казалось страшным. И лицо Симхи. Все люди странные.

2018. И, наверное, я никогда ничего не узнаю. В глотке засел удушливый запах весны с приторной надеждой и верой, что может хоть что-то расцвести после метели всех. Я жду. Как дура. Но что такое надеяться и ждать? Где в этом человек? Мне говорят, я не человек, но почему я надеюсь? Я — оно, не она и не он. Ничтожество в лицах других. И вижу это в их глазах.

Снег спускался как родной в апреле, на стебельки цветов. Я старалась продолжать искать пятилепестковую сирень как решение всего, что есть и нет.

А с каждой минутой всё искрилось отчаянием и нервотрёпкой временем. И всё больше снежинок заплеталось на моей глупой 14-летней голове.

Мне кажется, я спустя тысячелетия поняла, что хотела лишь быть хорошей девочкой и сбегать за спортивкой. Чтобы быть хорошей ученицей, вернуться в ад и пробежать ещё тройку кругов. Но я стояла и потеряла всю цель. И дом рядом, и школа рядом, а я остановилась на простом крестике перепутья.

В школе поднялся смех, как я вошла — синий, злобный. И в чём было дело? Школа ведь была в моём дворе. А может, всё дело было в моём мокром платье и в красном страшном лице?

— Почему вы все смеётесь? — их все лица превращались в одну рожу. Она всё смеялась, становясь всё дальше от человека.

— Что я сделала такого? — меня пнули в коридор за дверь, очень больно, а я билась в неё как сумасшедшая, не потому что хотела войти, но: — Что я сделала?

— Забей, дура! — рожа даже не смотрела на меня, крепко заперев кабинет.

— Я дура, да?

— Ты ничего не поймёшь.

Со мной зарёванной разбирались и ментовка, и школа, и психологи, а затем психиатр. Всем, кому не повезло увидеть меня в красных пятнах — очень незаметный для взрослых. И вообще для кого-либо. Я наивно думала, что смогу убить одноклассника карандашом. Ножницы не дала мне взять моя трусость.

2012. Мне сказали, что у меня нет аутизма, это я просто такой ребёнок.