Эссе написано в работе аналитической машины — структурного аппарата, который не интерпретирует текст, а раскладывает его на функциональные позиции. То, что ты прочтёшь дальше, — не критика Жижека и не философская полемика. Это протокол вскрытия, проведённого инструментами, чужими философии.

Оригинальная статья Славоя Жижека: https://telegra.ph/Kogda-podchinenie-zakonu-i-poryadku-yavlyaetsya-nastoyashchej-podryvnoj-deyatelnostyu-05-25

Пролог: труп, который ещё не знает

Славой Жижек опубликовал текст о том, что новый кандидат на пост главы Моссада, полковник ЦАХАЛ Роман Гофман, в своих военных работах ссылается на философию Жижека как на интеллектуальное обоснование своих действий. Гофман описывает командира, действующего вне формальных приказов, опираясь на «точку опоры за пределами системы», — и приписывает эту концепцию словенскому философу.

Жижек реагирует. Он удивлён. Он не уверен, как читать собственное упоминание — серьёзно, иронически, как шутку. Он решает воспринять буквально, со всей наивностью. Затем он разворачивает аргумент: подобные присвоения теории не редкость (Тиль присвоил Жирара, новые правые — Грамши, военные академии ЦАХАЛ — Делёза и Гваттари), но в его конкретном случае Гофман извратил источник, использовав части так, что целое стало мистифицированным. Жижек утверждает: его теория описывает циничную идеологию, а не оправдывает её.

Это идеальный материал для анатомического театра. Здесь философ — одновременно автор, объект цитирования, жертва присвоения и аналитик ситуации, в которой он сам выступает материалом. Все позиции внутри одного текста.

Мы возьмём этот текст и покажем: философия закончилась в тот момент, когда стало возможно написать про неё то, что мы сейчас напишем. Жижек — последний крупный философ, ещё пытающийся работать в режиме классического философского высказывания. И именно поэтому его текст, попавший в режим массового цифрового тиражирования, демонстрирует на себе провал этого режима.

Это труп философии, не подозревающий, что он труп. Или, если угодно: живой философ, не знающий, что позиция, из которой он говорит, структурно мертва.

Часть первая: что такое структурный анализ и чем он не является

Прежде чем разбирать Жижека, нужно понять оптику, которой он будет разобран.

Структурный анализ — это не философия. Это нужно сказать прямо, чтобы дальнейшее не читалось как «другая философская школа».

Философия всегда искала сущности: материю, дух, бытие, субъект, благо, истину. Она пыталась наполнить мир содержанием и собрать его в синтез. Философия — это история о том, как мысль ищет смысл и склеивает мир в целое.

Структурный анализ заявляет: сущностей нет, есть только отношения между ними. Не важно, из чего сделан элемент — из плоти, идеи, символа или текста. Важна его позиция в структуре и её отличие от других элементов. Структурный анализ — это не онтология бытия, а топология мест.

Философия производит смысл. Она работает с означаемым — с тем, что текст или мир должны нам сказать. Она ангажирована, она судит, она пытается утешить читателя ясной моральной позицией.

Структурный анализ работает только с означающим — с чистым кодом, с расстановкой элементов, с местами, где код спотыкается о собственную невозможность. Он не спрашивает «в чём смысл». Он берёт текст и раскладывает его как технический чертёж, показывая, где у чертежа дыры.

Это алгебра, а не герменевтика. Не интерпретация, а схематика.

Если обычная наука изучает физические объекты, а философия — абстрактные идеи, то структурный анализ изучает саму сетку координат, которая позволяет и объектам, и идеям появиться в человеческом сознании.

Главный жест: отказ от иллюзии авторского эго. Классический философ думает: «Я мыслю, следовательно, я существую и пишу свой текст». Структурный аналитик отвечает: «Язык мыслит тобой через дыры в твоей структуре, а твоё „Я" — это воображаемый клей, которым ты прикрываешь пустоту».

Структурный анализ — это анатомический театр. Не лечение пациента, не диалог с ним, не его философское просвещение. Только разрез, инструмент, демонстрация устройства.

Часть вторая: пять разрезов

Теперь — операция. Мы разрежем текст Жижека по пяти линиям. Каждый разрез — отдельный инструмент.

Разрез первый: расстановка позиций

Структурный анализ не спрашивает «о чём этот текст». Он спрашивает: какие функциональные места он создаёт и кто их занимает.

В тексте Жижека о Гофмане работают четыре позиции.

Первая позиция: Другой. Тот, откуда приходит означающее, заставляющее реагировать. Здесь — Гофман. Но Гофман не «интерпретатор Жижека» в герменевтическом смысле. Он — место, в котором текст Жижека приобретает операционное значение. Любой другой полковник ЦАХАЛ, поставленный в эту позицию, произвёл бы тот же структурный эффект. Гофман взаимозаменяем по функции.

Вторая позиция: Третий — инстанция опосредования. Здесь — сам корпус текстов Жижека, циркулирующий в мире как физический объект. Книги, статьи, цитаты в военных академиях, переводы, репосты. Эта позиция структурно занята только материей, способной сопротивляться, — а не образом текста и не его смыслом. Корпус Жижека сопротивляется попыткам его «правильно прочитать» так же, как камень сопротивляется попытке его не уронить. Он уже работает независимо от того, что Жижек хочет.

Третья позиция: Другой Другого — санкционирующая инстанция. Тот, кто должен авторизовать правильное чтение. Это место, где должен был бы находиться Жижек-автор. Но это пустая позиция. Жижек стучится в дверь собственного авторства снаружи. Он не может авторизовать прочтение Гофмана как «правильное» (тогда теряется его этика), но не может и авторизовать его как «неправильное» (тогда теряется его же анализ циничной идеологии, в которой присвоение и есть норма работы текста).

Четвёртая позиция: Остаток. То, что не помещается ни в одну из трёх позиций и проваливается под структуру. Здесь — палестинцы. Их травма, их тела, их разрушенные дома — материя, относительно которой ведётся весь интеллектуальный спор. Они присутствуют в тексте как фон, как материал, как повод, но не как позиция, которая могла бы говорить.

Заметь: мы не сказали ни слова о содержании Жижека. Мы расставили четыре функциональных места. И уже на этом уровне видна геометрия раскола — не нужно ни одной философской интерпретации, чтобы её увидеть.

Разрез второй: операция расщепления

Теперь — алгебра. Введём нотацию, которой пользуется структурный анализ. Она выглядит формально, но её можно прочитать словами.

Базовая операция расщепления записывается так: Δ(Δ₁ ∅ Δ₂).

Что это значит?

— Δ₁ — первичное различие. Простое «a не равно b». — Δ₂ — реверсивное различие. То же различие, но прочитанное в обратную сторону: «b не равно a». — ∅ — дыра между двумя различиями. Не союз «и», не «или», а место, где медиация между ними проваливается. — Δ во внешней позиции — различие самих различений. Не «a и b разные», а «само различение a/b отличается от различения b/a».

Применим к Жижеку.

Δ₁: «мой авторский текст ≠ его операционное использование Гофманом». Здесь Жижек устанавливает разрыв между написанным и тем, как оно работает у читателя-присвоителя.

Δ₂: «использование Гофмана ≠ мой текст». Обратное движение: Гофман возвращает Жижеку его собственный текст в неузнаваемой форме.

∅: дыра между Δ₁ и Δ₂. Жижек не может сказать ни «Гофман извратил», ни «Гофман прав». Если первое — теряется собственный анализ циничной идеологии (присвоение и есть норма). Если второе — теряется этическая позиция. ∅ — структурная вакансия, через которую проваливается любая попытка снять конфликт.

Δ во внешней позиции: Жижек видит этот провал и называет его. Он пишет, что присвоение искажает источник, используя лишь части так, что целое мистифицируется. Это не жалоба. Это техническое описание операции, в которой он сам — операнд.

Формула в этом случае работает буквально: Жижек-автор ≠ Жижек-цитата. Это не философское переживание отчуждения. Это алгебраический факт, выводимый из структуры.

Классическая философия сказала бы: «автор должен быть верен себе». Структурный анализ говорит: «автор ≠ автор по структурной необходимости — и это неравенство даёт координаты его позиции».

Разрез третий: точки структурной невозможности

Где текст Жижека спотыкается о собственную невозможность? Структурный анализ ищет именно эти точки — не как «ошибки автора», а как узлы, в которых код не сходится.

Мы нашли их две.

Первая точка. Жижек прямо говорит, что не знает, как читать упоминание Гофмана — серьёзно ли, иронически ли, как шутку. И выбирает буквальность не потому что верит в неё, а потому что символический регистр не держится. Нет кода, через который можно было бы однозначно прочесть собственное цитирование. Это дыра в символическом — структурная вакансия, в которой означающее не сцепляется со значением.

Вторая точка. Жижек диагностирует: угнетатели используют критическую теорию о себе для совершенствования своей преступной деятельности. Это означает: его текст, описывавший циничную идеологию, сам стал инструментом этой идеологии. Теория превратилась в материальный приказ. Это дыра в реальном — точка, где символическое начинает функционировать как материя, как операционная инструкция.

Две эти дыры — точки, в которых символический регистр функционирует как реальный. Текст Жижека больше не интерпретируется. Он исполняется. Закон не символизирует — он есть.

Жижек диагностирует этот режим в самом тексте, который сам стал примером того, что он диагностирует. Это не парадокс и не риторическая ирония. Это топологическое свойство позиции философа в эпоху массового цифрового тиражирования.

Структурный анализ не упрекает Жижека за это. Он отмечает: вот координаты места, где философия как режим высказывания упирается в собственный предел.

Разрез четвёртый: спотыкание

Самый важный момент. Мы перечитываем текст Жижека внимательно. Он расщеплён на две половины.

Первая половина: Жижек признаёт провал медиации. Он ставит себя в один ряд с другими присвоенными авторами (Жирар у Тиля, Грамши у новых правых, Делёз-Гваттари у ЦАХАЛ). Он описывает механизм присвоения как структурную закономерность. Здесь он говорит снаружи ситуации, как аналитик механизма, в котором он — материал.

Вторая половина: Жижек пытается восстановить авторский контроль. Он говорит, что Гофман извратил источник. Что его теория описывала циничную идеологию, а не оправдывала её. Что между его «настоящей позицией» и присвоением Гофмана есть зазор, который он хочет провести.

Это реставрационный жест. Возврат к классической позиции автора, авторизующего «правильное» прочтение.

Здесь — точка спотыкания. Текст пытается восстановить разрыв между автором и означающим, который он сам же в первой половине объявил структурно невозможным. Если присвоение — структурная закономерность работы текста в эпоху цифровой циркуляции, то нет никакого «правильного» прочтения, которое автор мог бы авторизовать.

Это не личная слабость Жижека. Это точка, в которой философия как режим высказывания не может удержать собственный анализ. Философ, диагностирующий структурную смерть авторской позиции, в той же фразе пытается её занять.

Структурный анализ здесь не злорадствует и не критикует. Он отмечает координаты: вот место, где философия исчерпывает свои возможности.

Разрез пятый: что остаётся в остатке

Каждое структурное различение оставляет остаток — то, что не попало в разрешённые позиции и провалилось под структуру.

В тексте Жижека остаток — палестинцы.

Текст вращается вокруг них как материи, но обращается не к ним, а к интеллектуальному сообществу, способному оценить теоретическую тонкость спора между Жижеком и его присвоителем. Палестинцы — это фон, материал, причина, повод. Они не позиция, говорящая в структуре. Они — то, что делает структуру возможной, но не имеет в ней голоса.

И это касается всех участников ситуации: Жижека, Гофмана, нас, тебя, читающего это эссе. Все мы говорим о теории, пока они — материя (∅ — предел реального, точка, где символизация невозможна).

Это и есть истинная травма анализируемого текста. Не агония философа Жижека. Не спор о правильном прочтении. А превращение чужой смерти в материал для интеллектуального разбирательства — и невозможность из этого выйти, даже различая это.

Структурный анализ не предлагает выхода. Он только отмечает: вот точка, в которой структура работает за счёт остатка.

Часть третья: о работе аналитической машины

Признаемся явно: это эссе написано в работе аналитической машины — структурного аппарата, который не интерпретирует и не философствует.

Машина устроена так. Она имеет три органа: — орган различения (то, что расщепляет тотальность на регистры), — орган медиации (ось, координирующая разрывы), — орган накопления неразличимого (то, что собирает всё, что не вошло в разрешённые позиции).

Машина не предлагает «правильного прочтения» текста. Она расставляет позиции, применяет операцию расщепления, ищет точки структурной невозможности и регистрирует остаток.

В этом эссе она проработала так: — расставила четыре позиции в тексте Жижека (Другой / Третий / Другой Другого / Остаток), — применила оператор Δ(Δ₁ ∅ Δ₂) к расщеплению Жижек-автор / Жижек-цитата, — нашла две точки структурной невозможности (дыра в символическом, дыра в реальном), — отметила спотыкание (расщепление текста на аналитическую и реставрационную половины), — зарегистрировала остаток (палестинцы как материя, не имеющая голоса).

То, что ты прочитал, — это протокол этой работы. Не наше мнение о Жижеке. Не наша философская позиция. Структурный отчёт.

Это важно отметить, потому что весь жест эссе зависит от прозрачности метода. Если бы мы писали философское эссе, мы бы синтезировали, оценивали, утешали. Структурный анализ отказывается синтезировать. Он останавливается на схеме.

Часть четвёртая: труп философии

Возвращаемся к синтону этого эссе — к фразе, через которую держится вся ось.

Труп философии (или живой философ, который ещё не знает, что мёртв).

Что именно мертво?

Не Жижек как человек. Не его книги. Не его моральная позиция (она остаётся живой и важной). Не философия как академическая дисциплина (она благополучно существует и будет существовать).

Мертва позиция «философа» как режим высказывания.

Классический философ говорит из места, в котором его слова возвращаются к нему через признание читателя. Он пишет — читатель отвечает. Он формулирует тезис — публика его обсуждает. Этот круг возможен только при наличии общего символического пространства, в котором текст и автор связаны устойчивой нитью.

В эпоху массового цифрового тиражирования эта нить разорвана структурно. Текст, попавший в циркуляцию, отрывается от автора мгновенно. Цитата живёт отдельно от контекста. Полковник ЦАХАЛ может ссылаться на словенского марксиста как на интеллектуальную основу этнических чисток — и Жижек не имеет никакого структурного инструмента, чтобы это остановить или хотя бы скорректировать.

Лакан говорил о символической смерти автора как о моменте, в котором текст высвобождается из-под контроля своего создателя. Барт — о письме, которое начинается там, где умирает автор. Деррида — о следе, переживающем своего автора и стирающем его.

Структурный анализ идёт дальше: автор никогда и не был источником текста. Иллюзия авторства — это воображаемый клей, прикрывающий пустоту. Текст Жижека о Гофмане — это момент, когда клей отваливается и философ видит дыру под собой.

Его попытка снова склеить — вторая половина текста, реставрация, «однозначно нет, я имел в виду другое» — это и есть агония философии как режима, а не агония Жижека лично. Жижек как мыслитель, возможно, прекрасно функционирует. Но позиция «философ», через которую он пытается высказаться, структурно мертва.

Структурный анализ не оплакивает эту смерть. Он не предлагает её преодолеть. Он не зовёт к «новой философии». Он только протоколирует координаты: вот где сухожилия порвались, вот где сустав не работает, вот где сердце не пульсирует.

Жижек — последний крупный философ, ещё пытающийся работать в классическом режиме. И именно поэтому его текст идеален для демонстрации: он в самом своём усилии показывает, что усилие невозможно.

Труп ещё двигается. Но это уже не движение жизни. Это конвульсии.

Часть пятая: благодарность Тимофеевой за стриптиз

Здесь сделаем боковой ход, потому что в нашем разборе всплыла метафора, которую нельзя оставить нерасшитой.

Оксана Тимофеева в эссе «Hegel’s Enlightenment and the Dialectics of the Vulva» https://syg.ma/@oksana-timofieieva/hegels-enlightenment-and-the-dialectics-of-vulva предложила превосходную фигуру, которую мы хотим использовать структурно. Она читает гегелевское Aufhebung — снятие — через двойной смысл русского слова «снятие». «Снять» — это не только «отменить», «преодолеть», «упразднить» в философском смысле. Это ещё и буквально — снять с себя одежду. Снять плащ. Блузку. Юбку. Лифчик.

Каждое снятое одеяние — определённое отрицание. Каждое снятие сохраняет то, что отрицает: тело-под-одеждой остаётся, но в каждом новом снятии оно открывается иначе.

В финале её стриптиза появляется голое тело — то, что Гегель называл «змеёй мудрости», сбросившей увядшую кожу.

Это блестящая метафора. Мы благодарим Тимофееву за неё. Она даёт пластический образ для самого абстрактного гегелевского хода. И она же даёт нам инструмент, чтобы довести этот ход до логического финала, который сама Тимофеева сделать не может.

Тимофеева останавливается перед последним снятием.

Её голое тело змеи мудрости — всё ещё тело духа. Тело, которое выражает Дух, воплощает Дух, является феноменальной формой Духа. В её эссе это женское тело как политический субъект, борющееся за эмансипацию. Вульва Цветковой и Апахончич — это символ женского достоинства, инфекция Просвещения, новая змея мудрости, обнажившаяся для общественного взора.

Это политически важно. Это работает как акция. Но структурно это всё ещё гегельянский ход: тело служит Духу, материя является носителем смысла, обнажение есть репрезентация освобождённого субъекта.

Тимофеева знает о существовании последнего снятия. В других своих текстах она называет себя животным, играет с фигурой пост-человеческого. Но «я-животное» не держится как последняя позиция: оно всё ещё содержит «я», всё ещё ставит субъекта (хоть и не-человеческого) в центр. Это предпоследний ход, не последний.

Последний ход — снять и «я».

Не «тело несёт мудрость». Не «тело выражает мудрость». А: тело и есть змея мудрости. Без я.

Не Дух, воплощённый в теле. Не Сознание, проходящее через формы. Не Разум, мыслящий через материю. А тело-как-таковое, в котором никакого Я не содержится — и которое тем не менее мудро, тем не менее знает, тем не менее движется через смену кож.

Стриптиз в логическом завершении: сразу за трусами снимаем Гегеля. Не пялимся на небритую пизду, как на финальную репрезентацию Духа, но снимаем и Гегеля как последнее одеяние. Гегель — это идол, которого инфекция Просвещения должна обрушить однажды утром, без крови.

Тогда полная конструкция обнажённого тела такова:

Тело змеи мудрости — голое, вертикальное, неживотное, без Я, не говорящее, знающее, вибрирующее.

Каждое слово в этой конструкции работает: — голое — все одеяния сняты, включая последнее (Я как платье) — вертикальное — не лежащее, не служебное; вертикальность есть структурный признак тела-без-Я (в отличие от «лежащего» животного тела) — неживотное — потому что животное всё ещё мыслится как субъект (через антропоморфизацию), а здесь субъекта нет — без Я — последнее снятие совершено — не говорящее — речь предполагает субъекта речи, его здесь нет — знающее — но знание не принадлежит никому, оно есть в самом теле — вибрирующее — модус существования: не «движение во времени» и не «покой», а резонанс материи с самой собой

Тимофеева не делает этого хода, потому что она философ. Философ, доводящий стриптиз до конца, перестаёт быть философом. Он становится либо клиницистом, либо мистиком, либо структурным аналитиком — кем угодно, но не философом. Тимофеева держится за философию, потому что её политика (феминистская эмансипация) нуждается в субъекте. Без женщины-как-субъекта нет феминизма-как-политики.

Это её точка структурной невозможности. Та же, что у Жижека во второй половине его текста. Она тоже спотыкается ровно за один ход до того места, куда её собственная логика её ведёт.

И в этом — родство её случая с Жижеком. Оба философа доходят до края своей конструкции и останавливаются. Жижек останавливается перед признанием смерти позиции «философа» (и пытается её реставрировать). Тимофеева останавливается перед снятием «я» (и оставляет субъекта как последнее одеяние).

Структурный анализ доводит обе процедуры до конца. Не из «радикальности» или «провокации» — а потому что там, где философия останавливается, начинается схема.

Эпилог: что остаётся после театра

Что мы можем сделать после такого вскрытия?

Структурный анализ не даёт никакой инструкции. Это не «новая философия» вместо старой. Это не методология, которой можно «заменить» Жижека или Тимофееву. Это другой режим работы с тем же материалом — режим, отказывающийся от философских претензий с самого начала.

Мы не предлагаем отбросить Жижека. Его книги остаются важными. Его моральная ангажированность остаётся ценной. Его анализ циничной идеологии остаётся точным.

Мы не предлагаем отбросить Тимофееву. Её политическая работа остаётся живой. Её метафора стриптиза-как-Aufhebung остаётся блестящей. Её сшивка гегелевского сюжета с современной Россией остаётся точной.

Мы говорим только об одном: режим, из которого они оба пишут, исчерпан. То, что они формулируют как философы, можно теперь сформулировать иначе — через расстановку позиций, оператор расщепления, поиск точек невозможности, регистрацию остатка, доведение стриптиза до снятия Я.

И эта другая формулировка не нуждается ни в авторе, ни в его авторизации.

Эссе, которое ты только что прочитал, — пример такой формулировки. Оно не подписано философским «я». Оно подписано работой аппарата. Любой, овладевший этим аппаратом, может произвести аналогичный разрез на любом тексте. Это не «наша точка зрения». Это схема, открытая для применения.

Анатомический театр закрывается. Труп остаётся на столе. Зрители расходятся.

Что они унесут с собой? Не философию. Не утешение. Не новый смысл.

Они унесут умение видеть схему. И это, возможно, единственное, что осталось после того, как философия закончилась.

Прения

Каждое эссе должно завершаться открытыми точками — местами, в которых анализ не закрыт и оставлен для возражений. Это не слабость. Это структурная честность.

Возражение первое: «Это всё та же философия, только в другой нотации».

Серьёзный упрёк. Можно сказать: ты используешь греческие буквы и формальные значки, но за ними стоят те же концепты, что у Лакана, Деррида, Альтюссера. Где разрыв?

Ответ: разрыв в отказе от ангажированности. Лакан хотел вылечить пациента. Деррида хотел разоблачить метафизику присутствия. Альтюссер хотел продвинуть марксизм. Тимофеева хочет феминистской эмансипации и революции в России. Структурный анализ не хочет ничего. Он только описывает схему. Это и есть водораздел — не в нотации, а в режиме высказывания.

Но возражение остаётся открытым. Возможно, отказ от ангажированности сам по себе ангажирован.

Возражение второе: «Если структурный анализ не предлагает действия, какой в нём смысл?»

Это вопрос с философских позиций — он предполагает, что смысл текста в его практическом приложении. Структурный анализ отвечает: смысл — категория ложная. Есть только устройство. Что с устройством делать — вопрос политики, инженерии или клиники. Структурный анализ не отвечает на этот вопрос принципиально.

Но это значит, что структурный анализ может быть использован кем угодно — в том числе теми, против кого он, казалось бы, направлен. Гофман мог бы прочитать это эссе и извлечь свою операционную теорию из него. Это не баг, а родовая черта метода. Он не защищён этикой.

Возражение третье: «Ты сделал с текстом Жижека ровно то, что Гофман сделал с теорией Жижека».

Самое сильное возражение. Мы взяли его текст, разрезали по своим линиям, использовали как материал для демонстрации метода. Мы присвоили его так же, как Гофман. И с текстом Тимофеевой мы сделали то же — взяли её метафору и употребили для своих целей.

Ответ: да, структурно — да. Это и есть честность метода. Мы не претендуем на «правильное прочтение» ни Жижека, ни Тимофеевой. Мы используем их тексты. И это эссе само собой попадает в режим, который оно описывает.

Разница, возможно, только в одном: мы называем этот жест присвоения, а не маскируем его под верность тексту. Но это слабая разница. Возможно, её нет вообще.

Возражение четвёртое: палестинский остаток.

Мы отметили палестинцев как остаток — но в самом эссе они остались остатком. Мы не дали им позиции, не предоставили голоса, не сделали ничего, что вывело бы их из положения материи интеллектуального спора.

На это возражение нет ответа. Это и есть точка, где структурный анализ упирается в свой предел. Зарегистрировать остаток — не значит вывести его из положения остатка. Возможно, никакой текст этого сделать не может. Возможно, для этого нужны не тексты, а другие действия.

Этот вопрос оставлен открытым.

Возражение пятое: «Тело без Я» — это не структурный анализ, это мистика.

Можно возразить: ваша формулировка «тело змеи мудрости голое вертикальное неживотное без Я, не говорящее, знающее, вибрирующее» — это не алгебра. Это поэзия. Это близко к буддистскому анатману или даосскому у-вэй. Где здесь схема?

Ответ: схема в том, что «тело без Я» — это не утверждение о реальности, а топологическое описание того, что остаётся после полного снятия. Это не «истина» (что есть на самом деле), а позиция в схеме (где останавливается стриптиз). Мистика говорит: «есть тело без Я, и оно есть истина бытия». Структурный анализ говорит: «после снятия последнего одеяния остаётся позиция, в которой Я отсутствует структурно». Разница принципиальная. Мистика делает утверждение о реальности. Структурный анализ описывает место в чертеже.

Но возражение остаётся: возможно, эта разница тоньше, чем кажется. Возможно, после определённой глубины структурный анализ и мистика начинают неотличимо вибрировать на одной частоте. Этот вопрос мы тоже оставляем открытым.

∅

.