Перед вами избранные тексты, написанные в рамках практик на курсе по автотеории, посвящённых отношениям тела и пространства. В одной из них участницы и участники составляли карту тела как концепта, проводя телесное состояние через соматический, социальный и теоретический регистры; в другой — писали ландшафт-воспоминание, где движение через пространство превращалось в движение памяти и мысли.

Пространство здесь переживается телом и оставляет на нем следы; тело, в свою очередь, населяет пространство ощущениями и воспоминаниями. Иногда разделить их уже невозможно, и тогда они выговариваются как единое тело-пространство — подвижное и проницаемое.

bell hooks пишет, что пришла к теории из боли, из желания понять происходящее внутри и вокруг себя, и увидела в ней место для исцеления. В этих текстах таким местом становится исследование, развёрнутое в автофикциональном письме. Если расщепление опыта (по сути, всегда травматичного) разводит эмоциональное, телесное и рациональное, оставляя части пережитого несобранными, письмо позволяет вновь привести их в соприкосновение. Образы себя, возникающие в этом процессе, могут работать на такое целительное собирание — через поиск новых связей между телом и ландшафтом, памятью и аффектом, опытом и его рефлексией.

Екатерина Захаркив

***

Незнакомые люди часто принимают мелово-белые пятна на кистях моих рук за ожог. Что это, ожог? Спрашивает незнакомая женщина, когда я, достав телефон, ищу на карте необходимую ей улицу. Это у вас ожог. Почти утверждает швея, когда я раздеваюсь за шторой в её маленькой мастерской. Я так устала от этого, что в какой-то момент перестала носить одежду с короткими рукавами.

Витилиго — хроническое аутоиммунное заболевание неизвестной этиологии.

Эти люди не знают, о чём говорят, но они не так уж неправы.

Депигментированная кожа беззащитна перед солнцем и быстро сгорает. Краснеет, болит, воспаляется. В яркий солнечный день я могу получить ожог, пока иду до магазина и обратно. 

При витилиго клетки иммунной системы разрушают клетки нижнего слоя кожи, в результате чего визуально образуются депигментированные пятна. Просто белые пятна.

На солнце бледные пятна на моей коже сразу становятся красными. Я провожу пальцем по кружевному краю — границе белого и телесного — и, не глядя, по одной только припухлости, понимаю, где кончается одно и начинается другое. Воспалённая кожа зудит. Под кожей чешется кровь. Она горячая. Гораздо горячее, чем должна быть. Я представляю, как хочет она наружу. 

Как я уже сказала, этиология заболевания неясна. Но в традиционных обществах Азии и Африки считается, что пятна возникают из-за кармы, грехов или магического воздействия.

Обычно о витилиго говорят: не угрожает здоровью, исключительно косметический дефект. Но если ожог сильный, у меня поднимается температура. Очаги разгораются. Распространяются. Захватывают. 

Прикосновение холодного крема от ожогов к горячему красному пятну —одно из самых приятных ощущений, но это длится недолго. Крем нагревается, разогревается, расплывается, покрывает, но не снимает боль. Я глажу свою кожу, заговаривая пальцы, прося их о нежности, хотя все, чего мне хочется, соскоблить, содрать, разорвать.

Вдруг я думаю о кружеве, тонком елецком кружеве, сплетённом на коклюшках усидчивой женщиной, и боль на время уходит. Я думаю, может ли образ быть лекарством?   

Ирина Костарёва

Местотела

моё тело пришло, когда я не спала и не бодрствовала. свет не отсутствовал и не присутствовал, звук был везде, но конкретно нигде не был. я была в безопасности и в опасности, которая выливалась — и пролилась рукой, сжавшей горло. и было насилие — и было, когда внешнее впервые соотнеслось (наконец!) с тем, что внутри. и я успокоилась. и взорвалась.

радиус поражения распространялся. мое возбуждение не ограничивалось зонально — оно достигло головы, оно вынесло. так как не было ветра, порыв стал звуком, перешедшим и в рёв, и в плач. моё тело поднялось, село, опало. мне было страшно — тело накрыло меня. было бы легче, если бы оно было чужое — твоё.

у меня не было слов долгое, долгое время. наверное, у тебя тоже. был вопрос о насилии; твоё извинение. это то, что произошло, но не основная оптика. радиус поражения был велик, но для меня исходил изнутри — из раскола, спасительной двери, в которую я всегда ускользала. в тот день тело скользнуло за мной.

что связывает меня с тобой? место. и тело. место, в котором оно родилось. тело (чьё?), которое распространило меня, как растение. запахи. в этих местотелах я поняла, на каких говорю языках, сколько слоёв перевода обыденно происходит. я трогала все поверхности, корни, цветы, пробовала на вкус, изливала вопросы. мои границы раскинулись, расползались, заполнились. я развернулась так широко. это ничего не разрушило. познание ощупью вырастило во мне письмо, способ мышления, мир, что не был возможен. мы жили три года без языка. и вся опасная безграничность это и вырастила.

сейчас, когда наши местотела знают жестокость — желе, — когда язык в нас проник, когда мы учимся жить с ним и видеть, а не касаться, у меня всё ещё нет названия. язык не назвал даже 10%. та самая дверь необъятного страха стала центром костра. она глушит язык, и мы сбрасываем с себя рюкзаки, располагаемся. усталые от того, что нашли в радиусах своих поражений. звучит музыка моего мягкого тяжелого горла. с твоего телефона. темнота пахнет семечкой льна, а из меня вьётся текст.

Полина Валамина

Свидание с океаном

Я могу потеряться и заблудиться везде. При этом я всегда нахожу дорогу “домой”.

Я не запоминаю названий улиц и магазинчиков книг или кафе, я просто знаю направление, куда мне сейчас нужно двигаться.

Я покупаю билет на вокзале и сажусь на поезд. Платформы и стены выложенные мозаикой залиты солнечным светом сквозь огромные окна. Поезд полон людьми. Я выхожу в Синтре, нахожу остановку маршрутного автобуса, нахожу банкомат и снимаю наличные. Я сажусь в правильный автобус я еду, как кажется в глубь городка, по холмам сквозь поля и домишки, выше и выше. Я выхожу на последней остановке, ориентируюсь с помощью google maps и начинаю движение. Солнце, я тащу с собой штатив, камеру, книгу, блокнот, всё что обычно ещё таскаю с собой и иду иду иду, по дороге, среди полей, садов, огородов, встречаю кота, лошадей, петухов. Свисающие оранжево-морковные цветы на деревянных зелёных воротах, огромный цветущий Candelabra Aloe с нежнейшим коралловым цветком и шипами по краям мясных лепестков, вспоминаю нашу бурную ночь пару дней назад и синяки на теле.

Я иду и иду,              к океану. У нас с ним свидание, которое я назначила ещё пару лет назад. Я поднимаюсь и вдруг, в опрокинутом конусе холмов открывается

             вид? пространство? воздух? всё?              Лежит океан. Он дышит. Я приближаюсь кругами и плачу, слёзы заливают моё лицо и дорогу мой путь в два с половиной года сюда к тебе к нему к себе я не знала что океан мне нужен жизненно необходим

я приближаюсь, я понимаю, что мне нужен более тесный контакт, я раздеваюсь,

я приближаюсь, медленно заходя в его воду

я ложусь на камень, он на взгляд представляется шершавым и острым, он под кожей мягкий и скользкий, я лежу, закрываю глаза, пальцы сжимают ремоут контроль, я не слышу с этого расстояния из-за голоса океана щелчки затвора, я просто нажимаю с определённым интервалом. И вдруг океан обнимает меня.              И вдруг океан целует меня.              Входя              глубоко и внезапно, обжигая до боли и щипоты своей солью, теплотой своей влаги в декабре. Я хватаю ртом воздух, я хохочу, вода начинает прибывать.

Эта синяя-синяя спальня из окна которой я смотрю на город, французское консульство, магазинчики с владельцами-пакистанцами, трамвайные пути в прорехе домов

этот просторный белый балкон со стаккато птичьих лап-коготков по черепице ранним утром откуда я смотрю поверх крыш, через розовый воздух на Тагус и жемчужное или жёлто-золотое солнце и корабли

я не должна просыпаться и вставать рано-рано, но это само собой происходит, потому что там, где-то вдали вдали исчезает всё городское, каким бы любимым не был этот конкретный город на семи холмах, там в дали Тагус впадает в океан. И они зовут меня с собой. 

Ольга Шапиро-Рублёва

***

Бег всегда вызывал у меня смесь страха, стыда и желания. Предпоследнее место в школьных соревнованиях, ноющая боль в правом боку, тучи мошек в глазах и во рту. В девятом классе после утренней пробежки на солнце я загремела в больницу на две недели. Научиться бегать — невозможная победа духа над телом, которую мои американские соседи выдают за рутинную заботу о себе. 

Выходя бегать этой весной, ощущаю себя самозванкой, не оправдывающей репутацию бренда кроссовок. (Экстремальный бегун Russ Cook использовал несколько моделей HOKA во время своего забега через Африку.) Пробежать мимо шипящих гусей, дальше двигаться вдоль железной дороги до моста, приземляться на середину стопы и расслаблять челюсть. Не наступать на гусениц, не менять ландшафт, быть антисубъектом в теле мира. Пробегать-пролистывать события. От розового — к серому, от серого — к розовому. Запутаться в июньской паутине. 

Чтобы отвлечься от нарастающей усталости, можно считать бурундуков или вспоминать свидания пятилетней давности. Его лошадиную челку и бездонное безразличие. Попытаться вывести из тупика аргумент из главы или вести мысленные диалоги с бывшими друзьями. Это коуч Беннет. Надеюсь, вы удерживаете разговорный темп. Ландшафт то кристаллизуется из размытого пятна, то снова уходит под воду. Главное — не переходить на шаг и не мешать велосипедистам. Если повезёт, можно убежать от мыслей об одиночестве, петлять между болот и замирать при встрече с бобром. Грязные кроссовки — это билет в космос, символ, икона и индекс. 

Александра Ткачёва

***

в среду гулял в гугл-картах (вроде это называется гугл-вью?) по своему старому московскому району. в некоторых местах панорамные снимки почему-то из очень старых лет: обычно там везде 2021-й, но какие-то отдельные участки улиц и 2016-го, и 2017-го, и 2018-го

на параллельной с моей улице, по которой я не ходил, наверно, лет шесть, если не больше, вообще оказался 2011-й, и меня это так поразило. я был готов оказаться и в 2016-м, и в 2018-м, но в 2011-м — это как-то ошеломляюще. я не помню ни одного маршрута из 2011-го

хотелось бы вспомнить последний раз, когда я шёл по этой улице — не могу, но помню, что как-то раз шёл туда в поликлинику, слева был металлический забор, справа — воздухозаборники в виде мухоморов, их и выкрасили под мухоморы, мне кажется, это какая-то алтуфьевская тема, нигде больше таких не видел

если пойти дальше поликлиники, в 2011 году будут гаражи — когда я последний раз шёл там, гаражей уже не было, вроде там есть детская площадка и небольшая футбольное поле из резины. не знаю, кто там играет, мне всегда было грустно думать, что ты выходишь из дома и идешь играть на это поле

мне как-то грустно думать о том, что пространство предлагает тебе в качестве времяпрепровождения. по этой улице я когда-то ходил из школы и за мной тянулось не-время, непонимание чем занять себя 

ну и вот эта площадка и это футбольное поле — по ним как-то разлито ощущение замершей жизни

я ходил там с пачкой сухариков из дикси, ел и думал о каникулах, которые сейчас наступят — и как же разогнать свою кровь и витальность

меня ужасала любая прогулка по алтуфьеву — я становлюсь замершим, моё внутреннее движение совсем останавливается, хотя физически я совершаю некоторые действия, переставляю, например, ноги. 

если я бы пошёл по этой улице сейчас — увидел бы эти мухоморы, эти арки многоподъездного дома, этот двор, куда даже поздней весной плохо проникает солнце, отчего там немного сохраняется снег и в начале мая, это пространство слева, которое я вообще не помню, я не помню, что там вообще есть, справа-то дом, а слева нету ничего, я никогда не смотрел, возможно, налево, когда ходил там, и теперь в моей памяти целая сторона улицы отсутствует напрочь; эти качели с оторванной металлической цепью — то я бы скукожился, вернее, моё внутреннее чувство жизни скукожилось бы, и мои внутренние органы заползали бы, как гусеницы

Иван Жиркин

Голод

I. мои самые первые, самые яркие и самые глубокие воспоминания об этом месте связаны с голодом. 

я видела как 2 собаки на тротуаре дерутся за пустой пакет — там ничего нет, только запах, но схватка была такой яростной., а когда они обе осознали, что обе проиграли — проиграла и я — наверное, была третьей — голодная, дралась за пустой пакет. 

мария-луиза фон франц (где-то я читала у нее) ставила потребности желудка выше либидо. уверена, что и я так устроена — мое голодное жаднее моего сексуального. никто не спрашивает про мой голод.

мы всегда ждали урожайный год. мы с бабушкой всегда искали приметы хорошего урожая — а что там земля спрятала в своей утробе от нас? не щедрость ли? когда-нибудь эти пески наполнятся жизнью и едой. 

no other bond is stronger than trauma bonding, сцепиться со своим голодом, чтобы отказать себе в связи со всем. 

когда я пытаюсь его нащупать — чем дальше от эпицентра, тем пронзительнее он воет. мы будем возвращаться и возвращаться, и смеяться, что здесь ничего не меняется (то ли ужас, то ли радость). 

II. мама прибьет меня за это. я ведь не голодала никогда. мы не расстанемся никогда, дорогая, я видела тебя голодной, и в целом мире не было никого, кроме нас. никто на свете не сможет дать тебе столько близости, сколько мы получили разделив одно горе на двоих.

III. ты больше не смотришь на меня, точнее, смотришь и смеёшься, то ли надо мной, то ли от того, что мы оставили все несчастья позади. мама прибьёт меня за это: и за голод, и за эту близость. 

Лейсан Азаматова

***

Желание, не то, что рождается в спальне, убранной твоими руками, спальне, о которой ты можешь рассказать кому угодно. Желание, настигающее в неудобный момент, в неподходящем месте, с непозволенным человеком; желание, которое заставляет вести себя глупо, терять себя, терять тебя. — На что это похоже для тебя? — Ты знала, что группы 12 шагов бывают не только для людей, у которых проблемы с наркотиками и алкоголем? Есть группы для love and sex addicts. Это похоже на то, что я должна быть в этой группе.         

Как сладко было бы потерять стыд. Как сильно меня тянет к бесстыдникам и бесстыдницам. Если мне удаётся подобраться к ним поближе, я всегда спрашиваю: — В чём твой секрет? Не могла бы ты научить меня быть такой же свободной, как ты? — Свободной от чего? — Если бы я знала ответ на этот вопрос. 

Нет ни одного способа говорить или писать про собственную сексуальность вне режима стыда. Стыд настигает говорящего через молчание слушателя, через смущение слушателя, через бережность слушателя, через час, через день, через год. 

Мы много знаем про стыд. Странный старый страх, распускающийся в каждом новом теле — дай ему немного времени. Дремучий слепой бог, умеющий спасать жизни и говорить твоим голосом. Он всегда предлагает одну и ту же сделку: Ты останешься живой, но будешь чувствовать себя мёртвой.

Стыд — это невозможность оставаться в желания, в котором я бы хотела гореть.     

Марина Юсупова-Райдер

***

Мы собираемся на реку. В тени оливковых деревьев ещё хранится остывший за ночь воздух. Я слышу от соседей по палатке, что сегодня рядом в горах обещают грозу.

В последние дни я часто смотрю прогноз погоды по Европе: открываю карту, и вижу цветами, от зеленого — до бордового, окрашенную поверхность планеты — континент, горы, море. Жара движется с западной Европы на восток. Альпы ещё сохраняют зелёный цвет, но завтра после обеда и там будет всё залито красным. Из любопытства я веду пальцем по экрану телефона вправо и вниз и вижу темно-багровый цвет над Багдадом. Проверяю население города.  9 миллионов человек; каждый день — около 45 градусов. Интересно, из чего построен этот город, и как там люди спасаются от жары. Читаю про традиционную архитектуру с небольшими окнами, выходящими на север или во внутренний озеленённый двор, про глинобитные стены. Про кондиционеры и про метеорологическое явление, именуемое городским островом тепла. Из-за бетона, тёмных строительных материалов, редкой растительности воздух в городах нагревается значительно сильнее чем в округе. Меня уносит в бездонное море интернета. Вопрос за вопросом, цепочки следствий. Что и следовало доказать. 

Даша сидит на земле и варит кофе. Доедет ли эта жара до Краснодарского края?

Дом, где я выросла, построили в 90-е из саманных блоков, облицованных красным кирпичом. Здесь на острове я спала в домах из камня с окнами, выходящими на север. Прошло всего пару недель на Корсике, а я наполовину забыла моё прошлое. В жаре время растягивается. Складывается дистанция в восприятии всего, включая собственную ярость. To find the right distance from everything in life is the most important thing — читаю у Шейлы Хети в Pure Colour. Дыхание становится важнее, ощущения тела обостряется. Есть ли исследования на эту тему? Хронопсихология говорит, что время воспринимается субъективно, что различные факторы влияют на это восприятие. При жаре тело работает быстрее, остужая кожу кровью, и создаёт иллюзию замедления окружающего мира. 

От этого клонит в сон. Сиеста — целый отдельный мир, такое особенное ощущение жизни. Деление дня на части. Расслабленность и беспечность детства. Я ложусь в гамак и смотрю на песочную церковь с голубой деревянной дверью, обрамлённую розовыми цветами олеандра. И вспоминаю летний лагерь в одной станице на реке, где была вышка, которую мы называли мостушкой. С неё можно было прыгать в реку. И вспоминаю папу, когда он приезжал на обед с колхоза и засыпал на полчаса.

Прошлым летом в обед звонила мама и рассказывала про засуху. На черноземе образуется плотная корка с глубокими трещинами, куда при поливе помидоров стекает вся вода. Даша спрашивает меня, как я спала и что делает моя ярость. 

Я просыпалась часто, слышала рысканье собак, вой каких-то животных, и тишину как в начале всех времен. Мне снилось, что я всю ночь бродила по холмам в поисках чего-то, будто охотилась. Ярость пришла ко мне из прошлого. Здесь на острове ярость стекает с меня как вода с выжженного чернозема. 

В холмах пахнет морем, бессмертником, розмарином и мокрым камнем. Мы встали раньше, чтобы успеть на автобус до реки. Бежим по мосту через дельту Фанго — выжженный солнцем оазис, где растут древние дубы и в листьях кустарников прячутся черепахи. Из пешеходов — только мы. В этой части острова общественный транспорт — редкость. И всё же автобус приехал, и везёт нас выше по течению реки, где река образует природные бассейны, окаймлённые камнями и скалами. Дорога петляет. 

Я ещё не знаю, что сегодня в обед я прыгну со скалы-мостушки, как тогда в станице, будучи девочкой 11 лет. И мне нужна будет твоя помощь. Давай, давай! Прыгай! Слышу твой голос в отражении мокрых камней. Страх смерти обмораживает мои руки и ноги. Капли тёплого дождя и прозрачная вода приглашают раствориться. И я прыгаю.

Катя Коршикова