Однажды у меня появилась идея написать кое-что о цветах.

В публикации использованы работы художницы Cig Harvey.

Интересно, а что думают сами цветы? Система орошения работает по утрам: не летний дождь, но многостворчатые арки влаги, под которыми возникают витражные осколки радуги. С детской площадки доносятся лоу-фай звуки игрушечного синтезатора. Ничего не приносит удовольствие по отдельности, цветок — это множество, зрелище и аромат, колдовство венчика и темница корней, динамика появления, а также восклицание, рассеянность, присущая наслаждению, ажиотаж, веселье и, наоборот, доверчивое приветствие грусти. Эти странные и древние, мифические создания, цветы-вагины, их флориография (язык цветов) и флориоморфозы. 

Столько стереотипов и репрезентаций, и так мало реальных диалогов с цветами. Хотелось бы узнать что-нибудь напрямую, взять интервью у цветка, возможно ли это? Возможно ли разделить с цветком его безраздельную нежность? Если да, то в каком измерении?

Цветочное вовлечение

Нельзя понять, о чем думают цветы, пользуясь человеческими средствами выражения, но, наверное, существуют способы порассуждать о том, что чувствуем мы, если представим себя цветами. От нежности лепестка и тихого, едва ли заметного приветствия розовеющего куста за углом до жадно распахнутого багряного соцветия — перед тем, как оно облетит и частями опадет на асфальт. Цветы не получится мыслить вне тела. Не потому что они похожи на органы или повторяют эротические формы, а потому что они производят пространство чувствования. Они создают климат вокруг кожи. Аромат — это не свойство цветка, а его соучастие с нюхом, с дыханием. Даже когда я просто смотрю на цветок, я уже вовлечена — моя сетчатка, мой пульс, микродвижение пальцев, едва заметный наклон корпуса.

Если идти поздним осенним вечером вверх по улице, восходящей от побережья, можно ощутить легкий запах дыма (кто-то жег костер). Дым смешан со сладковатым ароматом опавших, уже чуть подгнивших цветков гибискуса, олеандра, баухинии, бугенвиллии… Под такой запах хочется танцевать. Сейчас темно и безлюдно, и я поддаюсь этому желанию.

Любимый цветок моей мамы 

Любимый цветок моей мамы, растущий у нее в оранжерее, — царица ночи. Его еще называют лунным кактусом. Он цветет ровно одну ночь, распускаясь огромными белыми птицами и пронизывая своим отчетливым ароматом все вокруг — будто сказочными сюжетами, из которых соткан мир.

Художница Джорджия О’Киф с ее монументальными, нарисованными словно через увеличительное стекло цветами говорила: «Когда берешь цветок в руку и по-настоящему смотришь на него, он становится твоим миром». Мир является нам разными способами, но если это цветок…

Та роза

Существуют цветы, высаженные в памяти: не-забудь-меня, маргаритка, герань, недотрога, иван-огонек, цветок дождя и марьин корень.

В «Воде и грезах» Гастон Башляр пишет: «У слуха пробуждается страсть к именованию цветов; слух хочет, чтобы все, чье цветение слышит ухо, цвело бы и взаправду, цвело бы в языке.  […] Гладиолус — это полутраур навевающей грусть воды. И в памяти всплывает и отражается отнюдь не пронзительный цвет, а легкое рыдание, уходящее в даль забвения. И «плавные» слоги смягчают и уносят с собой образы, задерживающиеся лишь миг над стародавним воспоминанием».

Некоторые цветы никогда не отцветают, томясь в ожидании и предъявляя миллиарды преломлений своей неповторимой, неуловимой безоружности. Это описано в известном фрагменте из «Воды живой» Кларисе Лиспектор: «[…] моя горничная однажды ни с того ни с сего спросила меня: «А та роза?» Я не стала уточнять, какая именно. Я знала. Та роза, что жила от любви, щедро ей дарованной, запомнилась потому, что женщина видела, как я смотрела на цветок […] Она интуитивно почувствовала, что между мной и розой произошло нечто. Та роза — мне хотелось назвать ее Драгоценность моей жизни […] мы с ней смогли глубоко прожить друг друга, как это бывает только между зверем и человеком».

Кувшинка

Нимфа, нимфея, кувшинка — снежно-белая лилия, одолень-трава — выбирает не землю, а медленную воду как среду своего существования. Этот выбор — уже метаморфоза. Вода не удерживает форму так, как почва; она колышет, отражает, размывает границы. На мгновение кажется, что время теории прекращается, растворяется в нескольких секундах чистого наслаждения. Но затем мысль возвращается, уже иначе: как если бы течение развернулось.

В современных blue humanities вода понимается как медиум памяти и движения, как среда, где прошлое не фиксируется, а циркулирует. Если цветок выбирает воду, он выбирает переводимость — возможность «переписывания в различии». Его образ никогда не окончателен: он существует в отражении, в колебании, в постоянном пересоздании.

Вода — подвижная, длящаяся субстанция. Кувшинку не случайно называют русалочьим цветком: она принадлежит стихии, где тело и образ, глубина и поверхность, жизнь и легенда непрерывно переходят друг в друга. В воде цветок не укоренен, а соотнесен.

 ·  Однажды нимфа превратилась в цветок от безответной любви к Гераклу.

· Коренные жители Северной Америки называют белую водяную лилию спящей красавицей и верят, что этот цветок возник из искр, высеченных столкновением полярной и вечерней звезд.

· С корневищем кувшинки в руках пастух обходил стадо, чтобы отогнать злых духов.

· Черными семенами растения монахи и отшельники усмиряли низменные желания, прекращали судороги, головокружения, мигрени.

· Для лечебных целей цветки водяной лилии следовало срывать, произнося ласковые слова и крепко заткнув уши.

· При этом нельзя было срезать их ножом — в таком случае растение истечет кровью. Человек, срезавший кувшинку, обречен видеть тяжелые, кошмарные сны.

· Цветок нимфеи — оберег для путешественников, хотя и одновременно с этим кувшинка своим танцем может увлечь прохожих на дно озера.

Дримия

Маша на днях прислала мне фото найденной ею маленькой книжки с нарисованными цветами. Я очень люблю такие находки, сама недавно встретила книгу сказок прямо на асфальте и провалилась в нее (как это обычно бывает со случайно обнаруженными волшебными мирами).

В цветочной книжке нас с Машей особенно привлекло изображение лютика. Я подумала, что о цветах, которые нечасто рисуют, нужно больше говорить словами. Сначала на ум пришел такой местный полевой цветок — дримия. Настоящая этимология этого названия восходит к древнегреческому слову со значением «острый, едкий», что относится к соответствующему вкусу корней некоторых видов рода. Но для меня «дримия» произошла от английского dream, и я вспоминаю глубоководную медузу-колокольчик, подписанную словом dreams (‘сны, мечты’) в морском музее Хайфы, тем более что дримию по-другому называют «морской лук». «С помощью этой цветочной динамики реальная жизнь снова взлетает ввысь. Реальная жизнь чувствует себя лучше после того, как ей предоставят заслуженные каникулы нереальности» (Башляр, «Вода и Грезы. Опыт о воображении материи»). 

В моей прикроватной тумбочке лежит сборник стихов израильской поэтессы Йоны Волах, она пишет: «положись на меня и еще увидишь / золотых коней на царской дороге /, а если они уже прошли / и дримии сквозь их кости взошли / ты сможешь с ними поговорить […]».

Лютик тоже связан с идеей едкости (его сок едкий или даже ядовитый для некоторых (золотых) лошадей). Но вообще латинское название лютика переводится как «лягушонок», так что лютики принято целовать — если мы в сказке, а мы в ней — на свой страх и риск.

Все переплетается как венок из полевых цветов, или далее по тексту Волах: «ты сможешь сплести инстинкты / золото и ароматы дримий / и будут у нас золотые кони».

(Как много золота, Йона. Мы обе знаем: золото необходимо, чтобы отражать свет. Так, чтобы не свет все делал видимым, а наоборот — чтобы золото на поверхности предметов предъявляло взору свет как таковой).

Переводчица этой книжки Гали-Дана Зингер написала мне недавно: «Есть такая фраза אין שלם מלב שבור. Приблизительно: ‘нет ничего целее, чем разбитое сердце’». Нет ничего ценнее сердца, целого и разбитого*, растоптанного в пыль лягушками и лошадьми, проросшего лютиками и дримиями, о которых так много нужно сказать.

* звон первого в мире колокольчика был настроен под звук разбивающего сердца

Кактусы

Что, кстати, можно сказать о кактусах? Загадочные выносливые растения, ощетинившиеся гвоздиками наружу? В размышлении о цветах кактусы не первые в очереди, но тем не менее и кактусы иногда зацветают. Одни из них — в сравнительно раннем возрасте 2-3 лет, другие готовы к цветению только через 15-20 лет. Кактус начинает цвести зимой, когда растение отдыхает: отдых от роста и жары способствует цветению. Цветок на кактусе — показатель его безмятежности и того, что сопутствует такому состоянию приостановки — откровенности. 

Кактус в привычном понимании — это то, что защищает свое существо. Со стороны можно решить, что он — святой мученик, в которого вонзается множество острых копий, запущенных толпой поругателей. При более близком рассмотрении окажется, что своими иголками кактус отвлекает внимание от самого себя, рассеивая штрихи во всех направлениях прочь, защищаясь от перегрева и животных, посягающих на питательный сок растения в зной. Как писал Деррида о поэзии, сравнивая последнюю с ежиком, который катится по автостраде клубком «для того, чтобы повернуть наружу свои остренькие знаки. Конечно, он может размышлять над языком или говорить поэтично, но он никогда не соотносится сам с собой, он не едет сам, как те несущие смерть моторы. Его событие [быть сбитым машиной] всегда прерывает или опрокидывает абсолютное знание, бытие […]» (J. Derrida, Che cos’e la poesia?).

Цветок кактуса тоже поэтичен — это мирное событие, что происходит и в противовес, и благодаря его остреньким знакам. Неслучайно в слове «стих-отворение» есть этот смысл раскрытия, обнажения, доверия. Цветок кактуса — послание от сердца к сердцу без какого-либо посредничества, подобно поэтической невыразимости или непереводимому остатку. Все, что он предъявляет — редкое зрелище отворённой чувственности. Время снова приостановлено, знание опрокинуто.

Подснежник

Хрупкий подснежник, млечный цветок, похожий на заячьи лапки или склоненные головы сонных мечтательниц. Подснежник растет в лесу, праздничный как невеста, хотя и достаточно ядовитый. Он редкий, и поэтому его занесли в красную книгу. Говорят, когда снег выбирал себе цвет, только подснежник не испугался холода и поделился с ним своим цветом, оттого их белый обоюден. Другие считают, что подснежник вырос из капельки крови уколовшейся о терновник Весны, а еще — что это Ева разразилась слезами по поводу утраченного рая. Как будто бриллианты Евиных слез рассыпались и укатились по тайным лесным уголкам. Но я думаю, что подснежник — это любовь.

Цветы-роды

Некоторые цветы исполняют роли в культовых флорио-хоррорах, например, Хирантодендрон. В переводе с греческого Chiranthodendron значит дерево с цветками в виде рук. Это очень высокое дерево с широким стволом, 5 красных сросшихся тычинок выглядывают из плотных чашелистников, напоминая руку в когтистой перчатке. Из трещины в ткани мира медленно разворачивается нечто, напоминающее цветок, выросший до появления воздуха. Его лепестки — мясистые, темно-красные, как внутренности. Они образуют воронку, где пространство теряет привычную ориентацию. В его раскрытии я превращаюсь в плотный узел нервов и тепла, в сгусток ощущений.

Красное свечение разлагает контуры. Линии комнаты расползаются, углы становятся мягкими, как если бы геометрия уступала место плоти. Пространство начинает дышать, тяжело и медленно, словно доисторическое животное. Переход не похож на движение. Это не шаг и не скачок — это прорастание. Что-то сквозь меня, через меня, инопланетная жизнь, я становлюсь местом, где цветок случается, и я уже не уверена, где заканчивается это место и заканчивается ли оно вообще.

Затем трещина складывается, как лепестки, — и по эту сторону продолжается медленное, бесконечное космическое цветение. Эмили Дикинсон писала: To be a Flower, is profound / Responsibility. Цветок требует ответственного, полного присутствия, видеть или держать цветы в руках — значит жить ими, быть ими, читать при их свете: «Уметь видеть цветы — значит уметь жить ими. Букет знакомых цветов сиял на моем столе, на книгах, на листах бумаги, и вдруг я поняла, что читаю при свете цветов» (Элен Сиксу, Coming to writing).

Мир является нам разными способом, но если мы созерцаем цветок — то это повод задуматься о метаморфозах.

Флориоморфозы

Цветок редко появляется просто так. Он возникает на месте катастрофы.

Нарцисс исчезает от невозможности вынести собственное отражение в качестве другого. Вода уже перевела его образ, смягчила черты, сделала их текучими. Он тянется к неподвижности, но вода — медиум движения. Цветок вырастает там, где человек не смог выдержать различие. Анемона рождается из крови Адониса, кровь — это разорванная поверхность тела. Цветок — попытка ткани зажить, но уже в иной форме. Гиацинт — крик, написанный на лепестке. Подсолнух Клитии — это телесная ориентация желания. Нимфа не может оторвать взгляд от Гелиоса и становится цветком, который всегда повернут к источнику света. Незабудка — просьба, брошенная в воду: «Не забудь меня». Тело тонет, знак всплывает. Цветок — форма-напоминание.

Лотос вырастает из ила, ил — условие цветения. Лотос — как преображение материи.

Каждый раз происходит одно и то же: метаморфоза состояния. Цветок — это аффект, который сменил носителя, хроника тел, которые не исчезли, а стали явлены иным образом.

Человек → вода → растение → миф.
Аффект → рана → форма → символ.

Квантовая модель взаимности

Итак, каждый миф о цветке — это запись избыточной интенсивности, попытка удержать момент, когда человек оказывается слишком тесен для собственного аффекта. Любовь, утрата, восторг превышают вместимость формы, и это можно было бы обозначить так: A > C (H) — где A есть интенсивность, а C (H) — предел устойчивости человеческой конфигурации. В тот момент, когда это неравенство становится ощутимым, форма больше не удерживает себя; возникает размыкание, R, рана. Но рана не предшествует цветку и не следует за ним. Они совпадают, как две стороны одного явления: R ⟷ F. Цветок — это рана, обретшая геометрию; рана — это цветок в состоянии еще не стабилизированной формы. Их связь — запутанность: изменение одного мгновенно перестраивает другое, хотя между ними нет причинно-следственного отношения.

Линейная последовательность — человек → вода → растение → миф — всего лишь удобная схема, позволяющая мыслить превращение как движение вперед. Но в действительности процесс разворачивается в ином измерении времени, которое можно обозначить как t_n, нелинейное время, не совпадающее с календарным потоком (t_n ≠ t_l). В нем будущее уже проявлено в настоящем, форма может предшествовать событию, а миф — структурировать аффект еще до того, как он станет осознанным переживанием. Цветок существует как множественное состояние, как суперпозиция:

Ψ(t_n) = ∑ (Aᵢ ⟷ Fᵢ).

Здесь Ψ — совокупное состояние формы, еще не схлопнувшейся в знак; Aᵢ — отдельные интенсивности; Fᵢ — их возможные конфигурации; а знак ⟷ означает взаимную корреляцию. Точнее — запутанность: аффект и форма находятся в состоянии энтэнглмента, где каждая интенсивность уже содержит свою форму, а каждая форма — свой аффект. Они не соединяются после возникновения; они возникают уже соединенными.

Когда появляется интерпретация, когда роза начинает означать любовь, происходит коллапс — волновая функция Ψ временно схлопывается в символ S. Но это лишь акт наблюдения; запутанность не исчезает. Поле, из которого возникла форма, остается множественным. Это поле можно обозначить как Ω — непрерывное растительное основание жизни, природа. Человек в этом поле — локальная флуктуация: H = возмущение(Ω). Цветение — перераспределение напряжения внутри поля: ΔΩ → F. И в режиме запутанности нет первичного и вторичного, нет стрелы, указывающей направление; есть сеть корреляций: F ⟷ H ⟷ P₀, где P₀ — первичная плотность жизни.

Так любовь становится структурным свойством поля — способностью различий сосуществовать, не затмевая друг друга. Цветок в этом смысле — не объект и не украшение, а режим жизни, квант нежности или квант страсти, в котором интенсивность и форма удерживают друг друга от распада именно потому, что они запутаны. Их различие сохраняется в соприсутствии.

И если довести эту мысль до предела: цветок — не иллюстрация взаимности, а ее квантовая модель. Он существует как множественное состояние, как Ψ(t_n), удерживающее аффект и форму в состоянии энтэнглмента до того, а точнее — без того — как наблюдение схлопнет их в символ.

***

Речь идет о цветке — но не о том, который мы привыкли представлять и не о нас, которые «любят цветы», будто это какое-то упражнение. Мы так уверены в этом зеркале цветка: все складывается в аккуратную симметрию. Мы, воображая себя профессорками математики, склоняемся над цветком, чтобы вывести равенство (ведь мы привыкли думать, что цветок что-то значит). Но цветок не равен нам и нашим ожиданиям. Он не совпадает с тем, что мы о нем говорим. Он существует как запутанность, то, что остается открытым, даже когда мы пытаемся его назвать.