ты берёшь мои слова и даёшь им голос.
в твоих устах они звучат лучше. конечно, лучше.
почти всё выглядит лучше, стоит только убрать это подальше от меня.

ты молодая, красивая, в начале записи смеёшься:
подожди, тут я облажалась, ещё раз,
и я слушаю твой смех больше, чем эту чёртову песню.

тебе нравятся мои стихи, хуже того, мне кажется, тебе нравится мужчина,
которого ты из них придумала: хороший, глубокий, немного сломанный,
может быть, даже порядочный.
ну да. конечно.

а тем временем на кухне стоит бутылка, которую вчера я клялся не покупать,
в пепельнице три окурка, а в соседней комнате женщина
снова спит одна, потому что я сказал ей: мне надо работать.

работа. хорошее слово. работа.

в одиннадцать ты пишешь: послушай.
и я слушаюсь.

на низких нотах твой голос становится хриплым, твоё «р» слегка цепляется,
и теперь я жду этого места, как старый пёс у двери мясника.

в наушниках я додумываю остальное: твои волосы на одном плече,
губы у микрофона, вдох перед моей строкой,
свою ладонь на твоей талии.

я даже не знаю, как ты пахнешь.
неважно.
желанию факты не нужны.

мне бы следовало слушать ритм, но я слышу молодую красивую женщину,
которая поёт мои слова и ещё не поняла, кто их написал.

не муза. не искусство. не какая-то грёбаная встреча душ.
к чёрту всё.

я тебя хочу.

а в соседней комнате женщина, которая собирала мои бутылки,
слушала мои обещания, видела меня пьяным, мерзким, жалеющим себя
и всё равно на следующее утро ставила передо мной кофе.

до неё были другие, которые делали примерно то же самое.
я давал им стихи, извинения, цветы после того, что натворил,
а потом снова делал то же самое.

поэты любят думать, что страдают они.
смешно.
обычно страдает женщина, которая живёт с поэтом.

а страдают ли мужчины, которые живут с поэтессами, музыкантами или художницами?
откуда мне знать?

в раковине стоят детские кружки с засохшим какао по краям,
рядом стакан, от которого всё ещё несёт вчерашней водкой.

семья с одной стороны. я — с другой.
и ты в телефоне.

может быть, ты думаешь, что я тот мужчина, который никогда не сделал бы тебе больно.
может быть, ты даже немного меня любишь —
того мужчину, которого собрала из моих стихов.

бедная девочка.

его нет.

есть только этот старый мудак в грязной рубашке, который слишком много пьёт,
врёт достаточно хорошо, чтобы люди всё ещё ему верили,
и прямо сейчас хочет свою молодую красивую соавторку,
пока его женщина спит за стеной.

ты присылаешь: так?
и снова смеёшься.

я слушаю ещё раз.
не из-за песни.

потом пишу: да. теперь идеально.

ты: спасибо и сердечко

я смотрю на сердце, потом на бутылку, потом на детскую кружку.
три довольно точные главы моей биографии.

для тебя я поэт.
для неё за стеной — мужчина, который снова не пришёл спать рядом.
для детей утром я буду папой.
для себя — тем, кто знает, почему до сих пор не спит.

я мою детскую кружку и выливаю оставшуюся водку.
твою запись не удаляю.

конечно, не удаляю.

я никогда не был таким хорошим мужчиной,
каким нужно было, чтобы я был, женщинам, которые меня любили.

потом ты звонишь, и я слушаю твой голос, пока мы оба почти не говорим,
и, может быть, тебе кажется, что это молчание означает что-то красивое.

в стихах обычно так и бывает.

но я знаю, что случится, если останусь на телефоне ещё десять секунд,
потому что во рту у меня остались только две вещи,
и обе всё испортят.

я тебя хочу.

или, что ещё хуже:

я тебя люблю.

в моём возрасте уже следовало бы знать разницу, но я не знаю,
и, может быть, в этом и есть наказание —

точно знать, кто я такой, и завтра утром снова проснуться
тем же самым мудаком.

поэтому я кладу трубку, прежде чем тебе придётся
познакомиться и с ним.