_{перед вами минимальная редактура студенческого эссе лета 2023 года}

я все еще не могу себе позволить написать текст о проблеме словоупотребления иных местоимений в живом русском языке. конечно, нет никакой обязанности посвящать студенческие тексты волнующим (но в первую очередь сенситивным) темам, но других мест говорить становится меньше. приходится подчиниться этому деструктивному подходу углубления и интеллектуализации внутри кабинета. поэтому этот текст будет разговором о видимых анзацах к конфликту квирной речи с присутствующим языком.

под квирным должно пониматься несколько разносочененных положений. помимо активистских практик против гетеронормативного как доминирующего или догматического, квирное указывает на частные деконструирующие практики категорий вокруг гендера и сексуальности. заквирить что-то — значит вскрыть нормализующую практику, обозначить собственную опасность для других и нарушить что-то ради самого нарушения. когда квирное вступает в языковое пространство, оно работает и как вскрывающая бинарные нормы оптика,  то есть как стратегия, так и на уровне частных самовскрывающихся тактических нарушений (скорее пересекаясь с игровым и заикающимся). постструктуралисткая квир лингвистика за такими силами видит простой механизм: нестабильные идентичности (или скорее множество идентификаций) конструируются через языковое использование благодаря перформативному потенциалу [1].  такое функционирование языка невозможно, если мы не имеем в виду различение между его отсутствующим и присутствующим положениями.

деррида оформил всю традицию континентальной философии вокруг наличного или присутствующего языка, который производит бытийствующие утверждения [2]. вместо идеальной синхронии означивания, он предлагает обнаружить отсутствие, против которого и будет производиться запаздывающая и промедленная работа различания через деконструирующие усилия., но присутствующий язык оказался более живучим: хотя и квирное может найти большой потенциал в производстве этих различений, чаще всего он снова спотыкается о необходимости доказательства наличия. нам приходится запрашивать у других свое присутствие и самим же брать ответственность за его нарушение. 

сама редукция квирного к речевым актам все еще остается значимым интеллектуальным ходом. параллельно тому, как эти повышенная интеллектуализация и переходы в онтологии мешают политической борьбе за жизни множества людей, пишущаяся квирность может обнажить саму технологию производства субъективности в метаэтическом ее пространстве (как минимум в зоне ответственности за требования к устойчивости). я думаю, что за такими действиями все еще остается возможность обнаруживать работу режимов. более того, квирную перформативность стоит помещать именно не в языковое, но в речевое измерение. этот переход не обусловлен дополнительной романтизацией дотекстового, которое закрепостили или сделали менее усваиваемым новые технологии, но скорее потенциал обнаруживается в самой грамматике повторения и усвоения, которая встает против рефлексии и репрезентации. хотя борьба и происходит в пространствах текста, место живого производства и речи (включая интимную речь самими с собой), остается первой и самой интенсивной зоной постоянного утверждения собственной квирности. я-высказывания и имена, за которыми изначально и закрепляется сила перформатива, в первую очередь работают политически именно в смысле выделения собственного места. к сожалению, не все имеют доступ к этой магии. 

мы помним, что джон остин в лекции  «how to do things with words» формулирует перформативы как высказывания, которые выходят за логическую строгость истинно-ценностного установления и грамматически устроены как глагол активного залога настоящего времени изъявительного наклонения первого лица [3]. я есть. в этой теоретической модели особое положение возможно не только благодаря синхронизации действия и высказывания, сколько при наличии магического измерения. хотя и за немыслимостью высказывания-действия появляется иной эффект, важно, что здесь же есть положение успешного или неуспешного перформативного акта. слабость такой модели находится в необходимости первичного (необязательно юридического) авторитета и конвенции, которые бы и обеспечивали конститутивную силу. здесь пересекаются два проекта: философский поиск дарующего первоначала и вполне наличные конвенции и социальные положения, которые ограничивают полномочия перформативов. именно такие напряжения решаются постструктуралистским проектом. одна из линий жака деррида, которую он развивает в тексте о подписи, связана с этими полномочиями и конвенциями. он закрепляет эти положения за пределы социальных условностей как таковых [4]. если у остина все держится на полномочиях и легитимации, то у деррида обращение к другому (и интерсубъективность) гарантирует полномочия. на уровне лингвистической теории, такой переход возможен при схлопывании перформативного и коннотативного. 

не столько важно разногласие этих двух теоретических положений, сколько сам названный отказ деррида от присутствия как такового. на самом деле перформативы в классическом своем определении есть позитивное производство положений типа я есть, я присутствую. за этим сохранено много обмана, если мы обратимся к жизням квир-людей. их желаемое нормирование не покрывает их присутствие. здесь важно заметить, что такие силовые или магические эффекты, к которым так хочется тяготеть при необходимости заново-конструирования, становятся сопротивлением и доказыванием. вместо вспоминания о присутствии, по проекту деррида, действительно значимее скорее постоянно воспроизводство, особую близость которого задает речь и звук., но и оно ломается о квир-жизни. 

другая линия, идущая от “ухобиографий”, связывает критически важные тексты джудит батлер. заметно, как чисто языкового становится недостаточно для столкновения с социальным даже через интерсубъективное положение. его несостоятельность появляется в попытках локализации частного (настолько частного что ближе к интимному и радикально близкому) и разделяемого общего, поскольку интерсубъективность работает как совпадение все еще заключенного в цельном субъекте. квирная идентичность даже через речевое не может работать в этой грамматике, именно поэтому так необходимо ее телесное измерение., но в пострструктуралистких объяснениях это скорее не про сквозное и накладывающиеся, а все еще про технологическое и архитектурное положения. в этой зарисовке я останусь придерживаться этого. у батлер сам гендер является перформативом именно благодаря телесному воплощению, а его механичность скорее становится разыгрыванием набора норм с трансформативными отношениями [5]. для обозначенной постструктуралистской линии важно именно не присутствие, но делание различений и дальнейшее циркулирование. 

где среди этих теоретических напряжений могут обнаружатся иные местоимения? изначально, эту проблему можно найти внутри структуралистских производных о необходимости указательности и положений истинности. у витгенштейна, например, был сформулирован принцип безошибочности для нереферентных употреблений местоимения я, где для понимания нельзя совершить идентификационную ошибку [6]. поскольку за ними стоит не только заключение о своем присуствии, но предполагается реактивность, которая чаще всего имеет физическое воплощение. такие субъектные употребления указывают на осознанность собственной бытийности через совершаемые ментальные действия. тогда, как бы ты не воспроизводили постоянные вариации-оповещения, что тебе больно, оно будет действительно только, когда другой безошибочно найдет тебя за этим местоимением. именно так сработает указание, и помощь может быть получена. агентность не срабатывает, если ты не берешь на себя ответственность за устойчивость. действительно, такие высказывания скорее производят уточнения и различения, но для многих квир тел эта роль делегируется без осведомленности, поскольку и само различение становится опасным. есть множество выражений, которые имеют реальную силу перформатива, но которые не предполагают я. если это и обозначать реальным метаэтическим пространством, то происходит неадресованная делегация другому властному [7]. о нас говорят в третьем лице. это имеет большую силу, чем мое я-высказывание о моем же наличии. если в оповещении о том, что мне больно или что я есть, можно обойтись без родовых форм, то единственная реальная происходящая речь избежать их практически не может. сила указания становится сильнее стремительности нереферентности. 

во многом, проблема использования иных местоимений продолжает упираться на идентификационные ошибки (изобретаются третьи гендеры, требования андрогинности к людям использующие местоимения “они” и прочие обязанности устойчивости). нам приходится быть адресованными другими, чтобы иметь доступ к медикализированным и репрезентирующим благам. действительно, использование иных местоимений хочет уйти от идентификационной необходимости, вырваться за обязанность быть различимыми для любых машин и заставить других задуматься о политической силе, которая заключается в их речи, но часто это положение сводится к расчеловечиванию (небезызвестное оно) и последующим исключениям (на уровне доступа к базовым правам). использование иных местоимений скорее должно сломать легкость и автоматизированность объектных идентификационных работ, которые иные применяют к нам, вернуть необходимость нам сказать, а не быть просто адресованными.

1. motschenbacher h., stegu m. (2013) introduction to queer linguistic approaches to discourse // discourse and society journal 24. p. 519-535

2. деррида ж. (2000) о грамматологии. м.: ад маргинем 

3. остин дж. (1999) как производить действия с помощью слов. м.: идея пресс

4. деррида ж. (2012) подпись, событие контекст // поля философии. м.: академический проект

5. батлер дж. (2022) гендерное беспокойство. м.: v-a-c press

6. витгенштейн л. (2005). избранные работы. м.: издательский дом «территория будущего»

7. wagner r. (2012) silence as resistance before the subject, or could the subaltern remain silent? // theory, culture and society 29 p. 99-124