Посвящается дому,

в котором я вырос,

который потом вырос во мне.

Мы доходим до точки кипения. Не так ли место отзывается на указание? Номера, чтобы возвращаться. Шаги отступают в темноту, и мы летим. Концы крыльев в смоле, и солнце не спит. Не лучше ли всё оставить ночи? Запереть копья и мясо на засов. Стервятники слепы. Но не стоит верить слухам.

Вода на север. Но и там когти достают дна. За последний дверью книги хлынули в своё начало. В буквицу перехода, слома. В разрез рождения. Ущелье, заполненное, голосами. Пьеса камнепада. Рот полон говорящих камней.

Бесформенность многосло (й) (в)на. Течёт слюда. Шелест крыльев. Ты носишь книгу за спиной. Перепонки строк воспалены. Так город читает себя, прокачивая нас капиллярами улиц, проталкивая лейкоцитами по своим сюжетам, шрамируясь повторением маршрутов.

Стальными шариками подписывается время под слухом каждого. Лязг каркаса. Феномены охвачены дрожью. Ручка снята с предохранителя. Небо капает на лист, потолок отражается в кляксах тропосферы.

Учись у деревьев, идущих в полночь. Тикающие шахты в каждом их шаге. Муравейник совсем опустел. Ручные насекомые разбегаются с ладоней.

Ряды плотоядных слов. Солдаты спят внутри команд. Крик не рассматривает глухоты. Сезонные изменения читаются в каждом отдельном кашле. Заливай молчание кипятком, и пей возле сломанных часов.

Ртуть встаёт на тепло, раздувая капюшон. Ладони за кавычками. Листва танцует танго с воздухом. Нужно закрыть пять окон восприятия, чтобы кофе позвал тебя. Магнитная пыль внутри отсутствия куба. Коды стёрты со стен. Отцы яблок умирают в каждом закрытом слоге.

Рассеянность бумаги, помятое внимание. Равнобедренное отказывает звёздам. Путь, утолённый голодом. Весна кричит в изнанку каменного дождя. Птица седеет в полёте, высекая из воздуха искры снегопада. Моя модель мира иногда умещается в хрустальном шаре. Непреодолимое желание ходьбы.

Сумерки цвета фольги. Переустройство кристаллических решёток приводит к дверям, не знающим пароля "сим-сим откройся". Недоваренные в собственном соку соседи. Элемент поломанного синтаксиса. Элли, не забывай поливать железное дерево. На кубике выпадает семь.

Джокер безумия, открой свои мраморные карты. Куда ты спрятал все ливни прошлого лета? Все бинарные вьюги? Капитан Немо выбрасывается на берег, вдыхая песок. Время разыгрывает представление на берегу представления. В таком тумане сахар и соль рассчитай по порядку. Дрейфующие узлы станций.

Ответ за каждым словом. Биссектриса падает в белый нерест углов. Полушария события. Циркулирует антициклон дедукции. Я не призываю к ответу за музыку, звучащую в каменных статуях. Вычеркни меня из мраморных списков. Гранитное печенье крошится у нового предложения.

Фонари растут из земли. Самое первое, что приходит в голову — разобрать на морфемы свет, дымящийся над безличным описанием погоды. Сохрани эти записи для гадания по книге. Новый маршрут представляет собой опасность повторения.

Если постоянно с нового листа, то это тоже однообразие. Почему мы так не любим серый? Это же промежуточная станция между светом и темнотой, пространство возможности, ручка настройки в положении между, это — плавать в океане помех. Иногда не хочется определенности. А вот так — зависнуть между, над пробелом точкой без "и", тенью полоснуть по оперению какой-нибудь птицы, пятнышком полусвета, от которого если двигаться — ударишься в перспективу насекомого.

Элли, не говори, что я тебя не предупреждал о марширующих деревьях. Просыпаясь, не захлебнуться бы светом. Рыбы открыты случаю. Прибоем брошены кубиками на поверхность прибрежной игры. Твой ход, не наступи на свой след. Свет запечатан в зрачок, звук в щелчок. Над головой известью облака. Пешие прогулки — шахматные партии с городом, где шаги — пешки, а тело — фигура. Короля? Едва ли.  Он дома — от дивана к холодильнику. Эстетика четырёх стен. Выматывает. Мышцы говорят «прощай».

Сухое молоко покрывается жиром. Карманные диплодоки. Слюнявые дьяволы. Каменный торт рассыпается от тишины. Достань из взгляда иглу, и мир — карусель.

Дальневосточные женщины на "ты" с солнцем. Для них оно — ребёнок.

Сва́и идут под землю. Воздух тяжелее железа. Всегда голодная почва. Принуждает к диалогу, пропуская через собеседника время.

На что рассчитывать после запятой? Там точка троекратно отражается в пропасти. В пасть акулы без самой акулы падая, застыть на паузе дробью себя, осколками сказуемого, пылью невысказанного.

Обстоятельства кричат, место теряет расположение и место, имение. Пустое яйцо. Мир мёрзнет, сжат в точку, в зрачок черной собаки, в зёрнышко.

Знание — слои. Страницы слюды. Течение, сфотографированное льдом. Каменное облако. Морщинистое веко. Надбитая мысль с запекшейся грязью на сколах. Надень на руки воздух, что спал в кувшине, пока ты его не разбил.

Как измерить свет за родовыми окончаниями. Лотос взрывает тело в и (ю)ньскомян (ь)варе. Письмо летит без адреса через запад на солнце, отражаясь в анютиных глазках. Север широк, как плечи Атланта — держит полюс льдом ви́тым. Пряжа отказа. Символы стёрты на телах. Над пропастью паузы. Над страхом близости. Среднее склоняется к истоку и пьёт время. Когда мир по лезвию полуночи катится бильярдным шаром в чёрную лузу. Я погружаю руку в своего двойника, чтобы достать игральную кость и дом.

Элли заплетает в косу реку, потерявшую память, и реку с мёртвой водой. Пей из двух стаканов, воображаемых мной. Щепоткой невидимого выиграть войну. Вес слова определяет смысл или его тень, падающая в центр мысли? Каждый вечер, проведенный в этом месте — холостой патрон в пулемётной ленте календаря. Альбатрос пикирует в мыльную пену прибоя, и остаётся ни с чем.

Эволюция пробуксовывает на месте, когда кричит раненная ветром дорога. В синкопу бури возведен периметр бинарной логики. Единица, рассекающая ноль. Змея, гарпун, профиль диплодока, буква А, летящая в бок, наконечник горящей стрелы, метеоритный дождь, исцарапанная кожа августа, свитки, разодранные когтями. Мы постоянно вылетаем из колеи на пути к смыслу. Резкий поворот выбрасывает из фильма красный автомобиль в кювет. Привычное с тонкими гранями. Смещения фокуса восприятия стирают границы между предметами. Любая стена в доме — лишь сторона многоугольника улицы.

Элли, доставай из коробки кубики, будем играть в язык. Туман в клеточку. Жёлтый. Лист. Осенней книги. Клочок. Рука опускается в центр слова. Девочка, не бойся менять ударение, пусть замо́к станет за́мком, и тогда мы выйдем из чернильной темницы. Чернильницы.

Вытаскивая спицы из пряжи ночи, ты отдаёшь её мне, чтобы согреться. Темный огонь — только в нём вижу твои глаза, двери, открывающие камень, координаты незапланированных встреч, следы, где пройдёт наша история. История двух. Простых чисел.

Ты провела на бумаге линию и говоришь, что это — то, что нас связывает. Графитовый волосок. Даже не слово. Не буква. Нить через пропасть счёта. Почему мы не можем сказать одновременно один и один? Последовательно — бег над провалом.

Пружина картофельной кожуры заводит нож. Спираль ржавчины кашляет прогулкой часов. Ветры, прибитые к циферблату. Север и юг встречаются в схватке очередного часа. Плантации дня и прохладные штаты ночи.

Умываться красным песком. Медные муравьи струйками к вершине перевёрнутого конуса. Молоко молчит в пирамиде. Моло́ки в вакууме. Молчание задыхается от воздуха на берегу слова. Настоящее говорит из себя нашим в нём присутствием. Но из паузы уже дует смертоносный ветер. Дыхание статики.

Электрические столбы с клубками никуда не ведущих проводов. Змеи Горгоны, окаменевшие от своего же взгляда. Обесточенные облака. Импульс сообщения уснул в себя, обернувшись перекати-полем. Комок письма, застрявший в горле. Стальные шарики в венах сталкиваются, отчего твоя речь — холоднее льда. Кубики севера делают невозможным прикосновение к потоку.

Щепотка чая всегда в кармане. Зёрна разговора. Мосты пара. В другое. Золотые ворота теряются в дымке воспоминаний. Сан-Франциско — моя внутренняя монголия. Место, куда я иду в полной темноте. Бесстенность. Правило правой руки работает, только если держаться за себя. Сова вертит головой на 360 градусов — башня танка.

Циклоны времени в северном полушарии мозга. Антициклоны пространства в южном полушарии книги. Все буквы выстроились на струне экватора, жмутся, как голуби на трубе друг к другу, от холода не-чтения. Хрустальный глаз, пустой, невидящий поглощает весь свет. Мёртвый кристалл, чёрный от копоти не преломленных лучей внутри себя. Тихие массы вулканической лавы на дне океана. Осадок всего сказанного кем-то тебе в час Х, когда вечер макнул свои лопасти в нефтяные воды.

Плёнка плёнки. Плацента, из которой выпадает в образ фотография. Срез памяти. Памятка, царапина, узелок, крестик на руке, пересказ события, истории, подслушанной в метро. Лестницы видят шаги во сне. Их звук или вес? Помнишь ли ты тяжесть моего тела над собой? Когда слова падали камнями в тесто слуха на двоих, претворяясь изюмом?

Кексы, о которые крошатся зубы. Спокойные тела, летящие в земляном небе в деревянных капсулах времени на высоте смерти. На высоте невозможной ноты. Восьмой. На которой звучит бесконечность. Голос, поющий партию, записанную на ленте Мёбиуса.

Элли, распусти косы реки — забвения и смерти. Он хочет вспомнить и уйти.

Ты знала, что порядок расстановки предметов в доме — это тоже язык. Я просил говорить тебя открыто, но все вещи опять не на своих местах. Ты утверждаешь, что это оттого, что у нас не все дома. Блуждающая гравитация. Расплывчатая форма. Наполовину неуловимое содержание. В этой неясности начинают видеть руки.

Ты уходишь, чтобы я почувствовал твоё присутствие. Только в темноте, подсвеченной огнями города, я могу рассмотреть твоё лицо. В полдень моя память раскаляется, как солнце. Мы сможем поговорить только при следующем затмении. Дорога уходит дымом в точку, куда упирается твой взгляд. Мы танцуем под вязкие звуки эха падающих камней. Зерно спешит себя в рост толчками, синхронными сердцебиению земли. Барабанная дробь, и бабочка расправляет крылья.

Мы на постели параллелями пересекаемся, пока языки растут в цветочных горшках на кухне огоньками перевода. Из замочных скважин хлынули холодные ключи к упражнениям грунта. Удобряй книгу продуктами распада скорости после света. Набери в ладонь медвежьего сна, чтобы обозначить каждое дерево, что с красной строки. Концы нитей горят, основание уходит под лёд. Элли, отойди от воды — это не четвертая стена дома. Пусть грань сама ищет, то, что разомкнуто.

Мостовые утоляют жажду шагами, а не дождём. Твой взгляд на снимке больше, чем все наши разговоры.

Говорят, что стакан либо пуст наполовину, ли полон, но есть трещина, взрывающая стеклянные стенки от касания кипятка.

Пустота слов вызывает амнезию. Я перестаю узнавать твоё лицо за потоком сказанного и обещаний, что падая на землю, сковывают её мерзлотой.

Это свист чайника на плите или опять сквозняк через трещину в груди о тебе?

Как хвоя раздвигает воздух, мысль выталкивается из себя.

"Между" — мост, брод, огонь в ночи, арка, удерживающая смертоносные пласты над головой, но болото, зыбучие пески, обрушение кровли там же.

Напои дорогу, приходи. Оставь всё дома, кроме взгляда. Мы расставим листы стёкол напротив крика, чтобы разбудить в них свет.

Он спит на краю трещины. Лёд хрустит суставами, когда теплеет свет.

Порезы, царапины, ушибы — тело учится счёту, мысль — паузе.

Но аккуратнее! Не спеши растапливать землю под нами — масло хронического голода.

Чёрная луна скалится в истоке каждого движения. Тяжёлая от копоти рука собирается в точку. В щепоть. В нейрон. В футбольный мяч с высоты пения. Финальный зигзаг свистка арбитра. Воронка жаворонка. Раскручивает свод рыданием высоты. Плачем синего оттого, что некуда быть. Тлеть.

Сквозь пылинку течёшь. Из сна в утро. Печень костра разделяет на волокна сруб воздуха. Бледнеет. Остатком — дом на ребре — ладонь приюта. Элли видит во сне перечни шорохов в комнатах, пыль на знаках, горящую тихо, как флейта нарезает отверстиями поток только осторожного дыхания на ноты, на кристаллы, что меняют цвет глаз преломленным в них светом.

Орнаменты выцвели, расплывется имя. Голос в голосе не отражается. Летит дальше.  Детская рука в слово "дверь".  Рвёт мраморную землянику. Мертвые белки́ кукол. Произношение немой гласной. Выдох или запах слова. Возможность не быть. Относительность.

Относит лодку в море. Нас к безличному. Волны — его сетка. Не пускают назад. К себе. Под коркой к зеркалу. Под корой к ядру. На самой глубине я. Крестики на крейсерах. Разгаданных в слух. Графитовые иксы. Многопалубные уравнения. В периметре — декада на декаду. Вертикаль цифр на горизонталь букв наплывает, кусает, жалит, искрит, взрывает. Смола пузырится — расходятся швы — зияние паузы, рот открывается пропастью в смотрящем на него слухе, раскручивается раковина — бур мясорубки в красные скалы мяса, — солёный снег налипает на кости, выдаёт скелет воздуха,

Мы — улов вьюги, в семени катастрофы разорванным иксом, хромосомной проволокой не унимаемся, вяжемся в новое начало, в полюс над скорченными физиономиями чисел, горсткой орехов в душном кармане, наполненном разбитыми ветрами, осколками витража, на котором три взгляда, как цветные ленты в волосах девочки Элли, полоскались в трёх измерениях, но затвердев от музыки, исходящей паром от прохладной земли, что кровлей, одеялом, волной — спящим под ней, витраж лопнул, как скорлупа от пробуждающейся под ней пустоты или птенца с оторванной головой.

Предложение, отраженное в зеркале, начинается с конца. Моросит многоклеточная бумага. Мысль о том, что один из способов понять вещь — это  умереть, — мутнеет — весна приближается поездом — крикнет, и даль напрягается кулаком в мозге. Эшелоны цветения перед онемевшими часами горят, ослепляя цифры, искривляя стрелки. Поле сходит с ума. Ливень краски.  Сутки на лопатках.  Нокаут.

Ты провоцируешь меня отойти от музыки, от тени, пока белые короли закрывают лица лавровым листом. Мёд и серебро на пальцах первых поселенцев. Их тела не чувствовали дождь, глаза смотрели в пустоту за каждым. Растрёпанные концы верёвок загораются от безветрия. Стоптанные пространством холмы. Зола иммигрирует сквозь буквы. Март цепенеет, радуга — стекло: кусочки кричат в луче. Мы поднимались к вершине пирамиды, мимо проплывали хлопчатобумажные облака, и нечто тяжёлое угадывалось в их форме, как воспоминание проступает сквозь занавес аффекта. Корабли, груженные углём, широкие плечи проспектов, змея Великой китайской стены вертятся на языке, и свечи коптят небосвод. Мысли путаются в чертежах. Архитектор исчез, и нам достраивать башню. Произвол интерпретации, пламя, разделенное на всех. Когда началась эта игра? Побеленные ноги древесных монархов. Короеды, претендующие на трон. Произнесение клятвы при выключенных лампах. Цианид, мясо, червивые институты. Маятник, проламывающий череп, стены. Горящее колесо несётся вниз по склону. Складки на ткани от столкновения шахмат. Львы уходят под лёд. Царапины изнутри бутылок с письмами, переплывших океан. Весло рубит воду до сухости. Сухогрузы с сухофруктами. Спать на опилках, укрываясь яблочной кожурой. Полынь сквозь велосипедные спицы щекочет ногу. Когда мы расправили одежды, осы упали на пол. Чтение всегда предполагает осыпи букв. Оползни смыслов. Вода пресмыкается перед большим слухом. Тёмные треугольники открывают одну из сторон. Геометрия вечереет. Говорящая смола, магма сургуча, желающая печати, сирена, слушающая своё пение в записи. Пластинки с мотками голосов. Бухты ядовитых мотивов.  Пространство переливается. Боги переходят с этажа на этаж, чьи головы — переспевшие фрукты, — наступая на наши имена, названия предметов, спрессовывая мир в мембрану. Слоговые слои, с рычащим воздухом перед. Рцы корнем кверху. Реки реки́. Небо, прилипшее к рамке окна, — в трещинах. То, что на языке, то и на сквозняке. Хроники лесных квартирантов в асимметрии марта ледоходом вспучены. Проекция внутренних разрывов в потоке почерка — растёт гора смысла из груди. Указательный палец перед неравенством сторон света испускает сигнальные огни. Картофельные человечки идут на посадку.  Ты поднимаешь руку над словом, и она становится ударением. Звон колокола между предложениями. На крайних буквах потрескалась штукатурка. Пробоины в стенах — открытые слоги домов. Барьеры голландского сыра. Ласточка пролетает сквозь бумагу, не разрывая её. Газ сочится через шелковый глаз. Вафельная Америка. Факельная Африка. На кухонном столе сталкиваются материки в тени инкогнито, издавая бильярдное стаккато, намагничивая пыль до искрения на невидимых гранях предметов, на каменных одеждах времени, на оси эоловой юлы. Раненый свет переползает через вырезанные языки. Богомол и статуэтка. Прилив и стена. На всех кубиках выпадает пусто. На всех лицах белые платки. Листы бумаг прилипли к скулам ветра. Прозрачные стены, что твёрже камня. Так ты не подпускаешь к себе слова и свет за ними. Бывает, что внешнее ближе внутреннего. Бинты обстоятельств. Жгуты часов замедляют ритм крови.

Расплетенные на волокна события засыхают в зное загадок, уложенные параллельно в направлении прорастания зерна на дне зрения, на глубине, выведенной из оптических уравнений, начертанных на черепе восточного ветра, что хранится в сейфе с медными стенками сна за пятой четвертью приснившегося себе циферблата, когда с солнечных стрел начинает осыпаться сухая чешуя, накрывая простынёй пожара орнаменты городов, опаляя их постоянно растущие сети за стены квадрата логики, или это тень чтения взрывом ложится на клёкот, что в тихом "про себя" шевелении губ вырастает из комнаты, спрятанной под твоим вторым языком, которая приоткрывается, когда ты говоришь: "if the sky is yours, I will pass my blood…"

Комната сломана. Небо клеит свой цвет на ветер. Элли смотрит на меня, демонстрируя свои порезанные пальцы. "Я складывала цветные стёкла для твоих игр со светом, но я не поняла, как поместить цвета́ внутрь прозрачности, и они сорвались вниз, иссекая меня" — сказала она, продолжая терять кровь. Повествование — вершина айсберга. То, что под — хорошо очерчивает Беккет в своей трилогии. Три тома? И Джерри? Джереми? Джейкоб? С последним у меня ассоциируется слово Фобос — спутник Марса. Почему спутник бога войны — страх? Он испытывает его или нагоняет? Боится ли Марс, что его не будут бояться — самопожертвование — Гастелло, с шашкой на танк, поджигание кислорода, снег в июле, татары моют ноги в Атлантике. Определяет ли страх границы существования? До каких пределов раздувается я? Страх уравновешивается интуицией или страхом. Дождь уравновешивается меланхолией. Когда она заканчивается, стихает и дождь, разглаживаются морщины на зрачках.

Элли говорит, что, если я хочу, чтобы дом взлетел, то я должен научиться называть вещи своими именами. Принятая система обозначений делает предметы тяжелее. Гравитация — чёрная дыра с зашитым ртом. Кит выпивает океан, но последний корабль цепляется мачтой за его ус. Альпинист повис на пуповине страховочного троса. Мама, скала, отзовись. Строгие грани лица, поручень бровей, киль носа. Земля экватором нарезает орбиту, а ты резьбу на словах, затем остужая их в сливочном масле. Графитовые стержни остужают радиоактивность письма. Вода принимает входящее в неё за лексический минимум. Она даёт на всё ответы, снимая любопытство, как верхний слой — шелуху — с разогретых трением повторения раньше вызывающих слёзы, а теперь индифферентных поверхностей трагикомических сочетаний: рука — ручка — двери — пишешь элегию ванной комнаты — заела — смазать? — не захлопывай до конца — кому ты нужен; ни тело, ни знак, ни тире между ними, а "ни" — общее — замурованная дверь, но разве внутри плохо? Что тебя ждёт по ту сторону?

А по ту сторону изрезанные цветом руки Элли ждут внимания, но фокус пока расстроен, слои плывут, наползая друг на друга, как волна догоняет волну, погашая — известь известием, а — о, п — б, с — з: близнец близнецу — рознь — на пол щелчка, выдоха, сна — шар от шаровой молнии, вист от твиста, твид от свиста, старый стиль от нового: для некоторых Октябрьская революция настала позже, оказалась со смещённым центром — шагнула, и весь вес грохнулся инерционным следом на 70 лет вперёд. Когда мне будет 70, сменю ли я цвет рубашки?

Элли, убери исписанные стёклами руки от моего лица — кровь запеклась — не это ли мне напомнило окаменевшие складки лавы на сторонах пирамид, не ставшие строками разветвления молодого синтаксиса? Крики, ставшие пеплом под лимфой Везувия, тянут шеи через мою оптическую линзу, роняющую от этого фокус в размытие — берега играют в чёрные снежки, отрывая куски от своей плоти, бросая их в аорту свинцовой плазмы реки. Мысль извивается под бомбами ratio. Клякса сначала повторяет форму осьминога, а затем карту его перемещений в толще воды за всё время его жизни. Есть ли какая-то математическая закономерность в том, как ты наматываешь петли по квартире? Я просыпаюсь раньше, и всегда в них запутываюсь — вместо ванной, к примеру, я иду в коридор подъезда. Только не отрицай некоторой взаимосвязи между тем, как ты держишь вилку и углом наклона твоего смеха. Я пытаюсь удержать равновесие, когда ты надо мной смеёшься, но всегда падаю.

Риторическим фигурам не устоять в приливе светового смерча, шахматным — в полёте игрового поля, чьи клетки — чешуйки кожи дракона — синтез, сращение, рывок в рост из узла — удара мыслей, возведенных в степень погоды — это месиво глиняное, из которого вылепится тактовая черта, финишная прямая, каракуль (иероглиф) шахматного мата — спрут стратегии на лопатках, прикованный к скале путь к провалу, язык, прибитый к столу, степлером грамматики пришит к стенду узуса согласно схемам логики, на которых прорисованы пути эвакуации в случае ЧС.

Когда письмо шумит белым, предметы перестают отзываться по имени, мир кажется чужеродной средой, привычное тебе не слушается, ёрзает, ускользает, все мосты свалены грудой у начала каждого синтеза мысли. Наводнение шума подбирает ключи к любому бункеру. Насекомые помех ядерным грибом над памятью. Нужен ли сдвиг, шаг в сторону, или отдаться течению? Отдавать течение? Течение мысли? Порождающее? Порожденное? Мысль провоцирует себя на продление, разветвляясь в разные стороны настолько, что на каком-то этапе не узнаёт себя в зеркале рефлексии, как не узнаёт себя сумасшедший в отражении городского фонтана, что не мешает времени напротив него разбрасывать перья, накрывающие город так, что со стороны кажется — пепел, холмы пепла, в которые перемалывает всё мясорубка часов, зубцами шестерней вонзаясь в плоть материи — голос, сжимающий ноту — течение выносит разбитый на слоги свет к открытым ртам, разрывам в языке от натяжения пальцами метафоры — постоянно увеличивающееся расстояние между "а" и "б" в условиях наложения скоростей, за которыми не успевает грифель интерпретации, и в итоге, сдаваясь, отстаёт вместе с часами у нас на кухне, с бездомным, угрожающим себе в воде — это и есть по течению? — это рай, который есть лишь там, где его нет — в отсутствии, в отставании от своей коннотации, в стирании пометок на страницах и зарубок, чтобы вернуться — только вперёд, отступая назад — выведение всех чернил из-под кожи, чтобы стать белой страницей, пробелом для выписывания твоих касаний в нашу книгу на двоих: ты и я — verso-recto — когда ты сливаешься со мной, наши оболочки слепнут от яркости развёрнутого во все стороны потенциала, многозначности, рассеиваясь многоточием в конструировании смыслов.

Из спичек собранная новая теория зарождения вселенной. Не клей, а мёд скрепляет стыки струн — яблоко не достигает земли, замедляясь в жёлтой магме подсолнечного полдня, и поэтому Ньютон открывает вместо закона гравитации бутылку пива у тебя на кухне — счёт сбился, какую из порядка следования — какой порядок? — забудь! — только бесконечные рокировки в очерёдности, сдвиги, обнуления, выпадения из цепочки звеньев аргументов — получается рваная ткань повествования, как поверхность сыра — зияния, болото, зыбучие пески, острова, вулканическая активность, оледенения… — твоя область? Моя область продыроколена снарядами. Ты слишком плохо учился, чтобы говорить о чем-то цельном. Я учился у тебя выбирать сыр. Надо же — какое ценное знание!

Чтение — бурение сознания буквами. Бур — мысль пишущего. Соотношение автор: читатель — мысль бурит мысль. Есть ли предел глубины? На этот вопрос может отчасти ответить Жак-Ив Кусто, а также черви, кроты и шахтёры с археологами. Жак Деррида говорит, что любой текст — это наслоение других, уже существующих текстов, перетасовка карт, инженерный палимпсест чертежей — один на /в другом: периметр тот же, а воздух внутри становится графитовым, оплетенным чёрной паутиной: тушь несёт свою чёрную хвою огня сквозь лёд стекла; ветка на ветку — непроходимая для звука чаща, непроизносимый порог для печатного станка. Саксофон льёт медный огонь на сад ушей. Цветение холода. Натянутый купол апреля прогулок. Мел отражает конец книги.

Сквозь линзу тумана свиток рельефа слоями флага, как синяя линия на большом пальце, напоминающая вену, от шариковой ручки, мутнеет сквозь время, замыленное перед сном и утренним умыванием. Нефтяные нити в последнем глотке кофе, когда наклоняешь кружку, натягиваются и визжат. Раз-мышление — развертывание мысли. Бумага цепляется за кожу пальцев при чтении, помогая фокусу внимания замедлится, собраться. Туман в эти дни липнет мёдом к коже камней. Неопределенность — рука, указующая "там" — скользит по кривой — лист клёна рассекает зерно на книгу и книгу, на щеку и щеку расстегнутого роста, как застёжка реки раздевает землю на берега, а внезапный сон разделяет рассказ на две не сшиваемые части, на себя и себя с полостью внутри. Спит ли книга вместе со мной в середине кокона дня? Невидимое крыло закладкой шелестит по страницам — ветер чешет язык — шёлк, стекающий со стального шара — платок ветра, увлеченный строфикой камней, повторяет её слово в слово, глотает острый контур твёрдости колючих рифм, ударных слогов бесформенности — неудержимое стеной — лепит в воображении неспелое облако — эхо тени, догадку догадки, вывязывая что-то в более что-то, ничейное в ничьё.

Элли, опиши моё эхо статическим треском. Перебродившая дверь. Минутная на верно. Часовой ремешок. Ободок нуля. Несколько гортензий на окне, чеширский разрез, и из него — из. Девочка, распеленай окна, вотри в них синеву своего кухонного неба, защёлкни чай на цвет. Растворение происходит скачками. Расчерстви зрение. Ртутные пророчества собираются в шарики. Изобразить стечение обстоятельств. Декорации намагничивают нехватку периферийного внимания. Снабди меня инструкциями по уходу за комнатными скалами.

Залатанные побелкой звёзды кричат беззвучно над горящим кроссвордом этимологических столкновений. Их крошки читаются ногами, когда ты дешифруешь мел на моих веках. Медь ребром свиста через аорту улицы лежит. Семантические волокна на плечах подголосков. Аккордом винограда фиолетовый воздух пузырится напротив каждого раненного всхлипами слова — Элли, теряющая дом, почувствуй его осадок, пирамидой нарастающий в твоём сердце, попробуй успеть вниманием за её летящей вершиной, чтобы почувствовать укол в мякоть луча, внутри тебя маятником указывающего путь.

Символическое провисает под лентой времени. Твои пальцы обнаружили точки, которые пересекает магистральная нить угасания, где чёрные яблоки звёзд сбились в кучу, как птицы на электрической пуповине рядами замерзающих нот сводят с ума песню дырявого пространства, продувающего свои ороговевшие язвы.

Пенопластовые короли теряют вес, белыми мухами подзвучивая ветер, отчего море покрывается муравьями. Чёрной оспой расползается время внутри стекла, внутри несогласованных со светом пауз, брызгами разлетающихся в объёме твоего созревающего вопроса к линиям, что не успокаиваются в эскизе образа, а свободно дрейфуют бабье-летовскими паутинками, непринужденно наматываясь на беспредметность чьего-то описания этого места, что за восемнадцатой грозой только узнаёт себя, и понимает как условие к сдвигу, толчку к пропасти, к кульминации, к попытке точной метеосводки, когда в руках держишь в порошок раздавленные лавровые листья, и ветер тягуч, словно сквозь узкую флейту растянул позвонки, змеевиден, застывая марципановым костром в беге твоих плотоядных глаз.

Не скромничай, когда продеваешь через окончания нить повествования, иначе она оборвётся на причастии несовершенного вида, как тогда в июле за городом тебя не впечатлил тот монотонный пейзаж, хотя и спровоцировал на изменение интонации в риторических вопросах, становящуюся в высокую стойку ещё до произношения первого звука, — в кобру волны, которую нужно оседлать сёрфинг-сознанию, пытающемуся не захлебнуться в твоей полислойности, многословности, но дистанция между слогами только нарастает, которые ты запускаешь с рук, как бумажные самолётики, удаляющиеся по спирали за пределы орбиты смыслового ядра.

Зерно, ломающее твою грудь своими ростками — камень, испускающий свои лучи, мифический каркас, не дающий знакам взломать свою утолщённую клише оболочку, перейти дорогу на красный свет, хотя дорога пуста и ждёт новых следов.

Грязь пунктиром на гранях пирамиды — это словарная птица заблудилась в коннотациях. Углы стёсаны. Бесконечные сонастройки сделали своё дело. Как можно сосредоточиться на своей внутренней тишине, когда на полпути к ней тебя сопровождает бутафорский огонь факела. Деформация предполагает изменение формы, но какая-то её часть понимает, что не все концы принимает вода, особенно солёная. Мы вошли в группу риска, когда показали, как мы представляем развитие. Полночь не называет, она клеймит. Те, кто сбился с пути, подвергнуться тщательной дешифровке. Я долго смотрел на мерцание листа на мониторе, и затем распечатал взгляд, обращённый на меня. Они возвращают долги сполна. Чай забывает о вместимости кружки, разговаривая с языком. Элли, начерти схемы передвижений теней в доме. Я хочу запечатать одну из них в дым кофейного иероглифа, потому что время мутирует в каждом из нас в чисто символическое.

Ядерный синтез мелодии. Квази-молочные берега. Атональность зимней статики. Греческая мощь изолирована от мифа в современном понимании. Тиски привычной интерпретации. Текст хочет читателя. Вдумчивый взгляд. Утонуть в черновиках Введенского. Парацельс выходит из яблока и даёт мне видеокассету. Монтажная неуверенность в пыль истёртых Близнецов. Взорванные мифы. Напалмом на пальмы. Полмира одним щелчком. Приручить. Нажатием на болевые точки. Надавливание на бельевые верёвки. Любопытному снеговику отрывают нос на постный суп. Придерживаться тона. Лада. Ладьей прикрывать короля. Ферзем рыть чернозём. Ёмкость для серого карлика. Смех висит серпом над сжатым воздухом. Лист обелиском.

Всматривается в темноту во сне Человека. Чеширская скобка не предполагает завершения внутри себя, даже если поставить зеркало — взорвётся от хохота. Модели перочинных рассказов всегда наготове у ваших слуг. Кому-то щекотно, кому-то смешно, а кому-то и вовсе. Чайник придерживается нейтралитета, подсвистывает всем. Неумение отказать. Боязнь обидеть. Шило проходит сквозь книгу, не замечая деталей. Один из способов быстрого чтения. Не дожидаясь зелёного, переходишь в лето в начале марта. Если знать когда, то можно увидеть, как берега соединяются в поцелуе во сне. Мир требует постоянной щекотки. Дождь иммигрирует в дом. Элли, сложи пока наши слёзы в ящик. Деревянная рука с деревянным прикладом. Мишень на теле вырастает за ночь. Сверхзвуковые йоги сбрасывают с высоты просветления разрывные мантры. Урфин Джюс открывает консервную банку изнутри ключами, нарисованными на холсте в доме Мёртвого Солнца. Вот и ещё один приступ кровавого кашля часов с открытой формой туберкулёза. Монетизируй.

Время лепит из нас чёрного снеговика. Осколки местоимений, слипшиеся в череп холодного солнца, жужжат в осином муравейнике. Веко дрожит от многоголосия. Зрение перестаёт быть инструментом ориентации. Вещи уходят в себя, отбрасывая длинные тени, которые за волосы тянет заходящее солнце. Птицы значений прогнаны со своих гнёзд. История летит под откос. Колёса без спиц. Судьба, теряющая равновесие, падает на колени, слетая с оси. Нам остаются предлоги, эти шарниры пространства и времени, бессубъектные предложения, замороженные бездействием, безъязыкий огонь, обжигающий холодом руки и лицо, стены без граффити и неровностей, стеклянный дом без признаков жизни.

Следующая глава слишком короткая, чтобы рассказать о чем-то — скажешь ты. Глава- название. Слово, впитавшее все события. Слово-дыра, чёрный пупок света. Тут не сможет случиться чтение. Лишь бормотание пальцев и губ в попытке прыжка через темноту. Закодированный объём. Кусочки фотографий, склеенные в случайном порядке. Возможно ли узнавание? Дикий пустырь растёт из центра каждого кубического миллиметра настоящего. Здесь и сейчас с тяжёлым сотрясением координат доставлены в реанимационное отделение памяти.

Мы висим сгустками в неартикулируемой полости. Машина войны сметает все карты, переваривает наброски сюжетов, эскизы жизненных пространств, исправляет все неточности, делающие нас индивидуальными. Планетарный утюг разглаживает поверхность земли, чтобы сделать из неё идеально гладкую сферу — ёлочный шар на радиоактивной хвое седого солнца в пыльной кладовой галактики. Кто-то устал писать и разлил нефтяные чернила на раскалённую мантию стола.

Тигр и Эрот заплетаются в медицинский канат, в пуповину толкования, встречаясь головами у чаши с ядом. Жилы дня колышут потоки электронов. Ветер чешет стену и лицо. Поверхность знака нагревается от многократного произнесения. Трение дерева о дерево создаёт огонь, тело о тело — жар, слово о слово — знание. Мы пришли в эти земли с пустыми руками, а уходим с пониманием того, что наши руки пусты. Приобретение ли это? Главное стало объектом, дополнением к действию, направленному внутрь. Чтобы сконцентрироваться на внутреннем центре, нужно "я" представить радикальной далью. Отречься от истока, чтобы увидеть исток. Твоё пространство с положительным зарядом, а моё — поле с гниющими стеблями минусов.

Близорукое основание подлежит следствию. Чередование слагаемых нефти. Расширенные зрачки шахматной лошади не распознают белые клетки. Снег активированного угля шипит на острие капли семантической лавы. Ливни юга падают под тяжестью своих имён. Разноречие приглашает к фолиантам жестов. Невербальное окно шире размаха крыльев алфавитных грифонов. Сон пластика о своей смерти. Морфемные разложения. Последняя раскладка — хохот джокера. Авансцена, как место сожжения сквозящих смыслами книг. Оборотный капитал стёртой поверхности. Парализованные желанием джинны. Их допивая из расколотой кружки, цитирую монолог воды, отпущенной в океан.

Когда малое кричит в большой тишине, потеет мел. Капли молока падали на пол и отскакивали косточками. Жидкий позвоночник течёт через все миры. Комочки света летят в центр каждого семени, разбегаясь годичными кольцами. Мы за пределом круга, но внутри, пока рефреном бормотание листвы доводит до раздвоения личность реальности. Двуглавая нота, гидра полутона, неуловимые вибрации погибающей в чернильницы ночи. Каракатица почерка, каракули мыслей. Нитью мелоса распускается минотавр, и синтаксис становится полым. Затопленные катакомбы, пустые тела манекенов. Шлагбаумы опущены, но рельсы закамуфлированы ржавчиной. Я слышу свисток — удаление судьи с поля, из зала суда вылетает тень локомотива. Ты открываешь свои карты, и мы видим, что они красные. Король делает ход — е2-е4. Боевые слоны вжимаются в углы. Индия ссыхается в кулак. Священные воды с трупами коров. Я захожу в реку, и моё тело горит фосфором.

Горят мосты на обратную сторону луны. Горит вода напалмом слова, окрылившего белые ступни. Мел рушится вниз водопадом. Звезда тонет во лбу. Мёд отражает ночь, что першит в горле дня. По усам — стрелкам часов — течёт красная нефть времени. Избирательный принцип содержит риск упустить главное. Тот воздушный змей — подлежащее, отпущенное рассогласованием действий рук. Глагол — это семь пятниц после дождичка в четверг, это — шестая палата номер 7, это — место встречи, которое не найти, открытие, которое — магазин, 31-й патрон в магазине Калашникова, подстаканник без скользкой столешницы пульсирующего поезда — иногда в такт сердцебиению — это, когда ты сливаешься с дорогой, её железной строкой, катарактой дней, когда уже на пол-локтя от середины на пути к дальней сопке востока, и день выкуривает себя до самого фильтра, чтобы ещё раз можно было сказать слово напоследок тому, кто сойдёт на станции "Сон".

Свести пятно или мосты, когда нить падает с веретена в реку. Сокол знает угол наклона земной оси. Тигр достаёт запятую когтя из косули с красной строки. Меня изобретает завтра уже собранная композиция действия. Деревянные солдаты, несущие над собой облака крон, как глаза Урфина Джюса. Элли, распишись на моём доме, чтобы он полетел. Веснушки подбрось к солнцу. С цепи сорвавшийся куплет. Глава растянута, будто гласная расширена океаном. Расширены списки приглашённых, зрачки, поиски границ значений.

Концами мелодия завязывается в скульптуру поперёк осени книги. Кашель неба бальзамируют проселочные мысли. Багровая клякса птицы ямой в заварке заката. Свитки сумерек над дымящимися кружками. Мы в итоге держимся за один и тот же поручень, когда выпадает пусто-пусто. Двор и двор. Два разных следа, что не отличить. Иглой между временных струй несётся настоящее. Тишина болит белым. Неуравновешенность белых и чёрных клавиш рояля. Из-под снега выпирающие зубы земли. Горы в зазеркалье — чёрные пики. Наконечник стрелы, опущенный в смолу. Время, увязшее в темноте смысла. Глина молчит во мне, не пуская слова. С высоты вы-сказывания метелью взорванные слова. Дорога — прямая линия к ничто. В горле колется проволока. Циклы в собрании сочинений — шипы, царапающие глаз. Отказаться от знаков препинания — свобода ли это? Верблюжья колючка, окунь против шерсти, верлибр.

Пивные крышки, прибитые к доске — лучший способ разделать рыбу, говорил отец. Женщина, обнажённая воображением. Мы открыли теплицы еще до прихода солнца. Отворили слоги — ставни слов — и речь сначала залила весь стол, а потом города. В любом поражении есть росток возрождения. Падающая в перспективу арка — гортань, круги, выталкивающие камень из воды, дерево, текущее в семя. Иногда огонь спит на красных полях тетради. На земляничных полях поломанной орфографии и пунктуации. Мы, взрослевшие на руинах империи, теряя память и прошлое. Пускай эти монеты над водой, как  камни. Плоскости встали, по небу плыли красные комья ниток. История начиналась с рубля. Июль плитой. Горизонт в розовых очках. Гадание на вишнях. Рытье колодцев на каждой странице.

Крючками света разодранный сон. Минные поля пробуждения. Музыка всегда на шаг впереди логики. Лёгок на мякине отпечаток. Сообщающиеся зеркала играют в шахматы двойниками. День жонглирует нами, как кеглями. Волнистый попугай пролетел над рекой, и она заговорила на короткой частоте. Даже застывший воск плачет. Рука, протянутая из окна, равна весу капли. Простуженное солнце. Есть ли место живому в том, о чём твои буквы? Игральная карта местности, на которой вольтом проступает побеждённая армия. Мясной пирог Наполеона. Вода срезает глубину объёма у отражений. Чертополох, осколки кувшина, гипсовые стопы. Язык мелом по доске. Сёрфинг руки на гребне чернозёма знания. Переваривание металлических шариков. Стихийная мимика. Клочья рефлекса. Реки до зубов небом. Тяжёлые орнаменты свинца. Чай с противовесом. Кекс с изюмом пластида. Дирижер с автоматом подстригает газон звукового всплеска. Кротовая нора в зеркале.

Посмотри за своё отражение. Свободное от поверхности глубины. Игральная кость от броска. Клавиатура от латиницы и кириллицы, красного и белого. Серого и черного. То, что вы называете землёй, для кого-то прозрачная оболочка воздушного шара. Мысль осыпается перцем на дно глазного яблока. Жгучая пыль мешает открыть дверь или разжать пальцы. Этот снег виден только в темноте. Это письмо дойдет к тебе, если на нём не указать адреса. Буквы прячутся за тетрадными клеточками. За светом маяка парит чайка.

Твои будни расписаны красными чернилами. По местному обычаю при постройке дома на каждый кирпич плюют перед тем, как складывать стену. Элли, сдуй свою подпись с дома, он устал летать. Его корни уже касаются земли. Решение за тобой. На один выдох ты дальше моей мысли. На дне кувшина тарахтят кости историй. Прислушайся, и ты услышишь голоса первых детей. Молодые звёзды кричат на белых пелёнках книг. Ковчеги, груженные снегом, отправляется по почте. Расплывается баланс. Египетские треугольники мерцают. Геометрия больна упавшими в неё с неба глазами. Синее смывает контуры. Море уходит в космос. Чёрное дышит на скорости света. Тёмное серебро вымазывает воздух в цвет чайной заварки. Движение распускается на жилы и пульс кубическим утром. Монолит стекла, на котором всю ночь сны катались на коньках, лопается от звона будильника или от полоснувшего по нему лезвия света, когда ты нажал выключатель.

Освещение на улицах чешет туман. Головы людей — головки отсыревших спичек. Невидимый турникет вращает сутки. Непроходимый дождь. Непроглядная грязь. Горизонт можно только услышать или представить. Воспалённая мысль падает в отсутствие перспективы. Картина смотрит на меня, как на картину. Сюжеты возвращены домой. Элли, не забудь запереть двери. Осень — простужена, глотает нас, как пилюли. В любом отрезке времени есть своя осень. Это — моя родина, дом, тихое место для мыслей. Я всегда остаюсь в октябре или ищу его. Люблю старые книги с их осенними страницами. Откроешь том, и ты уже падаешь жёлтой диагональю в  парк. Улицы, залитые желтком, вилка —  мачтой из мёда. В последним снегопаде я увидел множество коридоров, арок, дверей, как сквозь помехи пробиваются чьи-то голоса.

Снегопад — это клочья потерянных нами книг, забытых, непрочитанных. Зубцы времени перемалывают то, что в избытке. Автоматически. Не спрашивая нас. Струйки нитей дымятся от запястий и лодыжек, шеи. Вечно-тлеющий диктант. За финальной чертой школы — другая школа. Поднимаемся ли мы вверх или опускаемся вниз — это переход из класса в класс, без коридоров и перемен, где вместо досок — зеркала, и мы в ответе перед собой. Считается, что симметрия, кластеры, паттерны, соты удерживают мир на острие иглы, но даже снежные хлопья, что легче легкости, продолжают падать в потерявшим силу памяти ветре. Темный объём проясняется. Молоко выворачивает кофе наизнанку. Деревья, исписанные белыми мухами. Птица, запутавшаяся в помехах. Солнце выходит из себя, преломлённое призмой тумана. Полёт без навигации. Умные руки, ласкающие в темноте. Слово "мужчина" пахнет камнем. Слово "женщина" — водой. Он шёл по воде, а она тонула в камне.

Пат снегирей. Ничья красного. Озеро слушает снег льдом. Элли, посади дерево в железной груди. Двери рушатся водопадами от твоего касания. Иногда глубина  у самой поверхности. Я вышел на дорогу из жёлтого кирпича с тяжелыми словами в руках и во рту. Ручка жалит бумагу. Мы подходим к пределу, и он тает — шоколадный мост — от наших раскалённых ходьбой подошв. Промежутки болят зубами. Вусмерть четверг. Пробоина. Зубцы на шестернях времени съедены. Вхолостую счёт. Не могу — один, страшно — ноль. Математический лес в бреду видит пни в извести. Корни восьмёрки разрывают грудь или фундамент. Рука выходит из себя. Земля из снега. Мысль пластики — складка. Шов между чётом и нечетом. Домом и домом.

Веко открываются на запад. Отверстие изобретается в падении. В центре тела разматывается магнитный клубок. Это письмо воспламенилось. Буквы тают и испаряются, образуя тень над огнём. Меня смущает не запекшаяся кровь на губах, а шевеление соли в карманах при виде красного. Гласные, заключённые в овал. Мысль разрастается до размеров эпохального яблока. Восковые угли. Каменный воск. Земляника снегом кричит в провал тлеющего утра. Запястье сводит без наручных часов или браслетов. Любое кольцо подразумевает присутствие руки. Свод правил, религии, масштабов, пятен. Сводки с фронта. Переводной дурак. Водка вращает мускулистые грани. Врагу не пройти. Граница под замком. Отчётность — от чётного? Неучёт — от нечетного? У нас жизнь нечёт, а смерть — чёт. В буддизме белый — смерть. С чистого листа. Север. Бессонная ночь, одеяло на окне. Воркута летом — белый медведь.

Глыбы снега в июне в центре города, когда ты собираешь уже первый урожай огурцов на юге. Решётка часовых поясов. Сетка координат. Тебе понравилось играть в морской бой после завтрака. Мясо, приготовленное на гриле. Пересечение проводов отражается в окне автобуса. Город погружает в гипнотический сон одновременностью накладывающихся друг на друга отражений. Танец двойников.

Перейти с ручки на карандаш, как перейти через широкий проспект во время движения. Каждое событие — исключение из пустоты. Колебание нити, что оказалась нервом, измученной бессонницей линией. Картины Сая Твомбли — добыча письма. Руда царапин и порезов. Падающий скалолаз вонзает пальцы в скалу, как в масло.

Иероглиф угля пока не поддается расшифровке. Определяется ли вес слова количеством его повторений? Сколько раз за ночь ты назвала моё имя? Со временем память покрывается складками. Ребристое дно океана. Свет не всегда касается дна, разбивается о плотность воды, оседая мерцанием на чешую. Дни проплывают тяжёлыми танкерами, гружеными бочками с концентратом темного языка. Мы видели горизонтально падающий дым с лунного серпа. Стоило нам повернуть, как что-то в нем лопнуло, некая струна, натянутая холодом, и клубящаяся горизонталь зигзагами чуть-чуть не успевает за нами. Так щенок не успевает за матерью. Скулит пространство. Город набросил на себя матовый туман, когда мы поменялись лицами.

Часы бьют в до мажоре, на глубине происходит невнятно зерно, видя во сне корону корней, ползущую в многоточие. Темнота смеётся чеширской улыбкой месяца. Ведро не упадёт от смеха — наливай до краёв. Берега слов — безбрежны. Как за последней чертой, ты вдруг слышишь звук летящего карандаша. Голова рисует полукруг и загорается. Когда уходит музыка, высыхает дерево, вода в кружке становятся болотом. Запасайся черновиками — ночь предстоит полярная. Марля не приглушает свет, но делает его дырявым. Все места в зрительном зале заняты пустотой. Вспышками цветёт небо. Встреча с настоящей литературой произошла у меня ближе к 30. Три: ноль в пользу земли. Холод чёрного масла. Свечение на горизонте. Элли разбивает в доме окно. Проистекает. Возможное за каменным нервом. Скорлупа — водопад. Назови ещё хоть одну причину не проходить сквозь стены. Самое плотное слово порой тоньше молчания. Ответы приходят на адрес дома, разрушенного бомбардировками. В её руках ломается любая книга. Черновики загораются в перспективе буквы. Ласточка взрывает взгляд, пойманный створом окна. Сотворение кричит из царапины. В точке набухает созвездие. Разодранная когтями вода. Дерево, разбегающееся от попадания в него камня. Циферблат пульсирует от каждого удара, на первый взгляд, не выходя за свой горизонт, превращая пространство за ним в среднее арифметическое слуха.

В преддверии новой декады мы забываем имена. Руки отведены за спину, и мы ждём нечто, способное нас разговорить. Божества давно закрыты в ящике стола. Родина этой геометрии — подземные толчки. Ты не соединяешь, а свариваешь слова. В истинности суждения не даёт усомниться иней на люстре. Вода по брови зачитывается распадающимся на пиксели горизонтом. Эксгумация означающих. Сдвинь на волос свет в следующем сне. Экраны покрыты паутиной.

Что я тебе хотел передать, когда все ушли? То, как утки расклинивают свод в конце августа, сорванные с озера хрустом веток. Мы думаем, что приближаемся к иным названиям предметов, не понимая, что они всегда позади, далеко в "уже", за красной чертой вычитания. Снег идёт внутри мысли, отчего кот прижимает уши. Весть доходит позже отправителя. Стук в дверь. "Что?" на пол-лица, мятная конфета в кармане, предложение без предложения, кивком головы, жестом, расширением зрачков. В доме Сатурна Элли расставляет стулья.

Элли, ты опускаешь волосы в зеркало, и они становятся чёрными. Кроны тополей пылают тёмным огнём. Место расходится по шву — месторождение, твоя земля, родимое пятно. Твоя мысль — нефтяное пятно, (бен)зольная луна, гашённое яблоко, червивое солнце.

Элли, твои волосы в смоле. Свет останавливается в них. Лучи с липкими гранями обрастают пылью и мухами. Ветер закручивает в спирали потоки листьев и комков или обрывков бумаги. Камнепад в горле часов. Шаги кулаков по числовым связкам. Песок жжёт ладонь, горсть тяжелеет, солнце кричит. В этом вое сирена вылупляется из яйца, и дождь поперек свинца третьим спутником Марса шерстяной. Рукавицы орбиты держат взросление морских кукол в до-мажоре до спаивания в остров. Элли, твои сны из минералов их гипнотических песен.

Цветы вгрызаются в ноги, когда ты приближаешься к изумрудному городу. В кратерах соломенная планета. Картонная грудь не выдержала распускание бутона моря. Соленные волокна мышц горят черничными языками, пересказывая письмо змеи, танцующей в огне под додекафонию курантов. Мерный шум обволакивает тектонические швы между цифрами. Рука дровосека мостом между железом и мясом. Рука мясника под завалами пыльцы.

Отключите его от воздуха, пьяные птицы рисуют мертвые петли над твоим домом, Элли, где твой почтовый ящик? Опять этот западный ветер. Ветер перемен. Восточный — настоя? Заварка на горячей крови. Настойка на холодном поту. Ты чертишь белые треугольники на лбу и ладонях. И через мою грудь летят стальные птицы. Ртутная голова срастается с ртутной головой. Двумя монетами протоплазменные планеты обречены на пояс Ориона, как твои запястья на глиняные браслеты, Элли, если не будешь прыгать через пространство.

Элли, если ты не будешь прыгать через голову, белые лошади никогда не станут облаками, капля молока — жемчужиной, ветер — руками любимого. Расшнуруй невидимую дверь перед собой, войди, и стань комнатой, шестью квадратами, спаянными зноем, живущим в замкнутых, изломанных линиях, в бесследных шагах, под куполом сумерек, где небритый воздух трётся щетиной об иное, о то, что часто не произносится вслух, а произносится кем-то внутри тебя, окольцевав твой мозг обручами шёпота, стягивая до шёпота, до чёрной дыры.

Концентрированно, к центру. А есть ли у этого центр? Структура ли это? Если вдруг в нём несколько центров? Как это определить? Найти ключевые точки? Найти ключи к точке? в точке? И эти точки вращать по часовой стрелке, закручивая? Натягивая жилы до отказа? А если порвутся? Как провались нитки, удерживающие воздушные шары на привязи в один из последних звонков, удерживаемые той самой девочкой с летающим домом, потому что стоит ей коснуться чего-то, оно отрывается от земли, левитирует, становится невесомым, как я, когда пишу о ней, поднимаюсь воздух и парю, пока не поставлю точку.

Несколько чёрных точек на красной, маленькой капельке божьей (почему?) коровки, чёрных на сером пятен голов площади с высоты дрона. Растение танцует на одной ноге. Ливень танцует без ног. Вслушайся в музыку между ударами капель. Сквозь это решето можно услышать, почему молчит тишина. Её прерывистое, учащенное дыхание. Её прерывистое её. Если соединить все пробелы в дожде, то получится лист бумаги — тело тишины. Не спиши татуировать его бисером букв. Криком чернил, разговором графита.

Татуированные разговорами дворы подворотен. Птицы, уносящие на оперении царапины от колючего ветра. Я не выдерживаю остроты штыков твоего взгляда. Стеклянность звезды. Взорванный над временем маятник. Я изучаю мир по движению пыли. Если её залить кипятком, то свет, попав в такую воду, чуть изменит угол преломления. Разрушение городов меняет магнитное поле земли. Точка, сошедшая сумма. Пепел, что твёрже дерева. Мы стоим по колено в пшеничной плазме, пока птицы улетают за своими криками. Кто-то из нас поднимает руку и наполняется тревогой.

Чириканье звёзд, скольжение монеты по щербатой линейке, катахреза. Звук живёт внутри времени, перемещаясь волной. Секунда — это комната, в которой что-то или кто-то постоянно умирает. Она говорит на всех языках, кроме милосердия. Огненные мухи гуляют сквозь тела по проспекту смерти. Горизонтальный звездопад. Бенгальские искры дуг земли. Эллипсоид, покрытый муравейниками. К острию зенита движутся кислотные облака. Дожди, относящиеся к любой поверхности с сарказмом. Жалящие, кусающие, царапающие, хищные, диссонансные дожди. Кто-то из нас поднимает руку, указывая, что мы уже по грудь в северном сиянии.

Река. В потоке реминисценций. Заросли камыша. Снопы меридианов. Стога параллелей. Уставший жнец на коленях среди колосьев. Просит прощения. В волне ветра или пшеницы? На коленях или без ног? Противоречие вращает колесо описания. Лишает устойчивости. Поверхность танцует. Изобрести противовес, чтобы устоять. Веский аргумент. И бросить его на противоположный берег. Иначе реке бежать в бок, как змее кататься тростью яда. Смертоносным волоском. Бездомным тире, уничтожающим любой предикат на пути.

Элли, не впускай реку в дом, текущую вбок, танцующую на ребре берега, стоящую стеной воды между субъектом и объектом, непроизносимым словом между ландшафтом и его описанием; пусть её лижут твои покрытые сном стёкла, дымкой, или это облако над домом? или он летит в облаке? Нарисуй для меня дверь на стене. Уравновесь пропасть во мне. Зашей черную дыру. Залатай буквы в моём имени. Стань щелью, в которую я втеку сквозняком. Ты говоришь со мной линиями на моих ладонях, трещинами в асфальте. Хиромантия пути.

Стёкла будут вылизаны до прозрачности. Ты увидишь, как мир соблазняет тебя, как рельеф отзывчив к дыму, являясь его снимком, слепком, воспоминанием. Ты привыкала, что видимое — это вращение калейдоскопа, но я разбил стёкла внутри него, чтобы ты смогла, как тени тянуться за умирающим солнцем.

Жить в игральном кубике не значит быть частью игры. Это — быть в глазу бури. Видеть, как по спирали поднимаются деревья и дома перед тобой, оставаясь в тишине. Быть самому спиралью, пружиной в часовом механизме. Заведи меня на полночь. Я прозвоню приливом, молочным гейзером поднимая потолок, крышу, и мы увидим, как звёзды играют в баскетбол кометами. По твоему потолку, Элли, крадутся созвездия, молчаливо, безучастно, как парусники на картине Айвазовского. Караван слонов, левитирующий сквозь душные слои саванны. Искра человека, мерцая, летит письмом в будущее через семитомник пещер недели. Календарная спелеология. Сезонная матрица под постоянными бомбардировками альфа-, бета-, гамма-частиц. Волосы солнца, выметающие молекулы, ласково массажируют рельеф, ломая горы.

Свет спрашивает у своей скорости — почему ты так медленна? почему я несу в себе только сообщения о мёртвых звёздах? Так и я тебя спрашиваю, Элли, — почему твой дом так долго висит в облаках, зная, что они радиоактивные? почему так долго смола не смывается с твоих волос и зеркало покрыто плёнкой тумана?

Я вижу твои руки, вмёрзшие в камень, их тени, тянущиеся ко мне сквозь слова о помощи — засохшие лозы винограда, мёртвые лианы — канатная дорога обезьян, — постепенно поглощаемые скалой ветвящиеся надписи, набитые красной пылью борозды, вырезанные древними, испуганными стихиями, попытавшимися глубину страха передать глубинной рассечений на камне.

Мы привыкли долго смотреть на стены, пока они не заговорят. На всех языках Вавилона. Не выразить то, с чем обращается взгляд к холодной плоскости между нами. Излучение, ставшее камнем. Сюита, от которой вспыхивают нотные тетради и музыкальные инструменты. Хладнокровная мелодия огня. Горячие сердца с холодным блеском в глазах.

Мне нужно пространство для того, чтобы разместить глыбу своего вопроса к тебе о том, почему ты решила сжечь свой дом? Почему облака над ним как из бумаги? И у тебя дыра в груди слева, и из неё торчит солома?

Силы, притягивающие нас к месту, центростремительные силы, в какой-то момент оказались центробежными, и то, что было месторождением, стало безличным местоимением. Мы попали в зону розы ветров, в разорванное множеством гравитаций пространство, и движение наше было броуновским. Движение наше было.

Как падение кометы на скорлупе миниатюрой отозвалось, отзеркалилось. Где-то место «где»? Событие зависает эхом над всепринимающей пустотой? Щепотка земли перед падением — мы перед первым словом, обращённым к себе, к своему эху, пинг-понгом отскакивающим от бетонных стенок рамки, в которую мы угодили, разбегаясь в разные стороны от поднявшегося на метр в воздух дома.

Высечет ли выцветший рисунок живую искру в памяти о плавности ложащегося мазка, его блеске от искусственного освещения в мастерской? Что ты вспомнишь, когда кипяток чая коснётся твоих губ? Клочок света ударится о дно глазного колодца?

Ты касаешься ручки двери всем своим холодом, и весь дом становится ледником, отколовшимся от нашей крови. Родство — нить севера вокруг наших запястий. Колючая проволока, за которой наши имена — два кактуса — прорастают друг в друга. Облака на спицах. Свяжем шерстяной потолок из дождя. Не бери зонтик, сегодня дождь тёплый, как свитер. Как твои ладони, испачканные в муке, когда ты не выдерживаешь и касаешься моего лица в том месте, где должен быть поцелуй. Где спал лунный луч. Чтобы согреть.

Свет отходит на шаг, час, и впускает твоё прикосновение. Я начинаю себя осознавать только после него. Я начинаю себя. Я — спящая сеть, паутина, до тех пор, пока в неё не попадает насекомое другого я. Тогда она оживает, начинает понимать себя, как поле узлов, потенциалов.

Мы — дерево, и наше дыхание — цветение, выдохи — взорванные соком почки, вдохи — корни, расползающиеся в масле земли. Есть ли там правила тоннельного, норного движения? Есть ли у них аварии под землёй? Крот-грузовик — сбивает легковую мышь, скейтбордиста червя. Когда крот дыроколит чей-то садовый участок — это он представляет себя самолётом? Ракетой, выходящей на орбиту чёрной земли. Или это ныряние? Крот, плывущий в стиле баттерфляй? Или крот — подводная лодка, касатка, бомбардировщик?

Что-то чёрное и живое дырявит стены и пол в нашем доме. Натягиваются верёвки сквозняков. Будем сушить заплаканные простыни наших дневников, залитые чаем покрывала писем, напоенные молоком света веера книг.

То, что получается лучше, мы называем своим призванием. Моё призвание — думать о лучшем. Ты — лучшее, что со мной. Пик, на который я взбирался почти тридцать лет. Сизифов труд, думал. Оказалось, что камни стираются в пыль от постоянного движения. После двадцать восьмого подъёма мой камень стал размером с гальку. Я его положил в карман и поднялся на вершину. Я думал. Но я ничего не нашёл. Оказалось, что это всё время, как навозный жук свой шарик, я катил камень только вперёд по плоской равнине, по дну стакана времени. Как мне вырастить алмазные когти, чтобы выбраться из него по стеклянным стенкам?

Есть ли возможность преодолеть границы себя? Это лишь смерть? Или есть что-то ещё? Способ, позволяющий прикоснуться к себе извне. Дом летает. Почему нам не стать тенями и не сказать: я?

Мы отбрасываем тела и говорим: тень. Волосы искр, первая, вторая, третья — ступени летят вниз, выводя шаги на орбиту парения мысли о птице, о знаках, кажущихся на поверхности бурлящей реки сообщением о причинах отсутствия птицы, о дороге, раздвоенным языком змеи, часовым стрелками убегающей от тебя, себя, текущей вдоль своего бега, наблюдая за собой глазами идущего по ней, раскалившем её зноем до кипения кожи, свечения пыли, расслоения сетчатки от укусов блеском её насекомых, до мельчайшей дословности, простоты в описании скудости флоры, щетиной мелкотравья сопровождающей обочинами весь путь через разрыв между тенью и телом, Я и R, как будто блуждая в толщиной с лезвие плоскости воды, между страниц, когда одна уже чуть засыпает в другую, как 0, беременный 1 в игре зеркал видит себя 10, многоэтажным, многотомным, началом тоннеля десятичного счисления, окном, полным возможности, пустотой, наполненной окнами, лес — лишаями полян, чёрными залысинами после пожаров, по золе которых струятся белые тени когда-то деревьев, когда-то пальцев, наклонивших ветку с цветом акации к лицу, и ты, будто запахом падая в запах, не встречая преграды, сливаешься с бегом гашеных клякс памяти, с мёртвым шелестом листьев, с мертвыми или живыми, пока мы помним о них, пока жив тот, кто хранит отделяющийся образ твой за гипсом печатей, за невидящими глазами каменных статуй, за невидящими глазами, за невидящими глаза глазами, прячет осколки слова "любовь', разбившегося о твоё имя, тот, кто знает тебя, как таблицу умножения до семи и предсказывает как погоду по положению рук твоих, когда спишь сном вместе с предметами дома, их сном проходишь свой, как запахом запах, не задевая.

Не задевая облаков, летит дом-облако. Вата пьёт воду, пьющую вату — тяжелеет ядро паутинок — обрывки ниточек, связывавшие всё между собой прошедшим летом, а теперь поодиночке дрейфующие сквозь лисий полусвет осени, чьё пространство — кристалл запахов, цветов и впечатлений от летнего безделья.

Раскачиваются жалюзи, как тяжёлые ветви. День весом в пух. Ускользает. Скоро вечер, и я опять не успел ничего сделать. Ничего. Сделает кто-то другой, третий. А первый? Всегда с конца. Если тебе так станет легче. Прими мои слова, как невкусные фрукты. Через пару дней садовые мошки будут летать перед экраном ноутбука и нервировать.

Что-то маленькое, незначительное всегда вызывает раздражение больше, чем что-то важное и серьёзное. На такое всегда внутри уже заранее есть какая-то готовность, решимость преодолевать препятствия, одерживать победы, достигать результатов. А садовые мошки, что они могут? Они способны парализовать активность в теле. Будешь ведь лежать до последнего, ничего не делая, злясь на эти черные, мелькающие перед экраном точки.

Глаза болят. Строчки разбегаются муравьями. Мелкий дождь, царапающий стекло, сеет свой сон, напевает неуверенно мелодию какой-то старой песни, услышанную мной, возможно, в детстве из соседнего окна, или это я сейчас её сам придумал, или это просто дождь, моросящий уже второй день, пытается усыпить моё сознание мотивом несуществующей колыбельной.

Элли, есть ли ты на самом деле или я тебя придумал, чтобы научиться летать? И твой летающей дом — не дом ли, сделанный из бумаги? Или это не дом, а кораблик? Космический кораблик на орбите стола, что возле кровати?

Твоё имя — это мост через пропасть. Каждая буква наполнена гелием, висит в воздухе под моими шагами, для них. Ты хочешь опуститься на землю, но ты боишься за меня, что я не выдержу такого удара и сломаю ноги.

Каждое предложение хочет быть законченным тобой. Каждая точка бредит быть поставленной тобой. Тебя слушаются муравьи и лягушки. Ночь обещает быть, но стала. Костью в горле города, твоей речью за чаем, который как хамелеон сменил сразу цвет с зелёного на черный. Можно ли ему теперь доверять? Я не смогу рассчитывать на него на следующем чаепитии с изумрудным волшебником.

Зелёные осы охраняют дом. Драгоценными камнями наполненный воздух. Жалящие зрачки. Листья, ставшие наконечниками пик. Пики — танцующими огоньками свечей. Свет чей? Кристалла, растущего над твоей головой. Изумруд дома разрастается от искры, вспыхнувшей в твоём голосе, когда ты вжималась от холода в нагретый за день камень и звала на помощь. Птицы с тяжёлыми крыльями кружили над тобой, издавая ржавый крик.

Плакал металл, отдаленный от крови. Мы приближались к загадке пяти углов моря, охваченного проказой геометрии. Пять огненных зверей танцевали над ними, и облака не знали отдыха в кипении формы. Живые камни, текущие над нами.

Плакал металл, и под ногами хрустели гильзы. Возьмите себя в руки, говорит нам лев, и пронесите над полем сражения. Я не знаю, как поёт соловей, отвечаешь ты. Я пришёл сюда за песней, от которой рассеивается ночь, и ветры слабеют ближе к припеву.

Есть ли в пении птицы повторения? Или это спонтанный поток колебаний звука? Кто заставил нас повторять эти слова перед принятием пищи и сном, стоя на коленях?

Заговаривание пустоты. Пятого угла. Где он? В каждом из четырёх? Отражение нуля в пяти зеркалах, выдающего себя за единицу. Немой крик, что заблудился в дебрях звука. Немая гласная в лесу алфавита. Немой, потерявший память в час пик в метро.

Пять огней на пяти конечностях моря освещают тёмное внутри нас. Без просьбы, просто так. Трель пульсирует сквозь нас общей кровью. Поцелуй металл, успокой, усыпи оружие. Скажи ему до свидания.

Мальчики с пустыми телами сушатся на бельевой верёвке. Отшелушивается опыт от сухой змеиной кожи. Чешуйки подхватывает ветер, разнося память на далёкие если.

Условность третьего типа. Сожаление о том, чего ты не сможешь исправить, об ошибках, вынесенных за поля, о быстром засыхании чернил, о том, что с ними нельзя договориться ещё чуть-чуть подождать, не застывать.

Я не уверен, что хотел подписываться под этим. Я сомневался. Но вы мне не дали время подумать, стоя за спиной, давя своим ожиданием на мою руку. Вы пытались схлопнуть зазор между принятием решения и сомнением в нём. Запечатав моей подписью.

Какие сожаления? Только ровная плоскость, испещренная трещинами. Кое-где обожженная трава, и мое невнимание поверх этой дикости. Я прошу у песка дать твой след. Жёлтые муравьи собираются в подобие кода, создавая место, ген местности, и несут на себе пустоту, заключённую в контур, повторив его бегущим пшеном в форме стопы.

Балансируя на краю значения. Ветвиться исчезновением в слоях подсолнечного утра, разгружая знаки, обновляя счётчики, пытаясь понять, кто стоит между двух точек, что легло в основу того, на чём этот кто-то стоит? — предложения о чём или кому? или делай это или ничего, а просто слушай шум воды — это кран извергает музыку — переломанную трубопроводом воду — ржавое дыхание полу-сгнивших лёгких — не отпускает, пробуждает ожидание до высокого градуса, когда порог уже кусает за пятки, и дверь на спине швыряют руки сквозняка.

Утро загоняет иголки света под веки. Ты не хочешь просыпаться и гладишь мраморную спинку кровати. С чем я пришёл к тебе без приглашения и стою сном напротив сна? С клочком света — ключом от темноты книги, что сослагательной вьюгой спит консервантом в искривлённом рекой пыли кубе, ожидая трёхсторонний глаз, рассеченный посередине. И больше ни слова о подобиях прежних форм, о прихожей, испачканной нефтяными кляксами, и что ни один из известных способов гадать по гречневой крупе не сработал, когда мы пытались угадать, чем кончиться ещё пока не начатая книга или как будет дождь на китайском, но отраженный в стекле бутылки, стоящей несколько суток на подоконнике в кухне. А кто приходил? И к чему тебе этот жуткий английский акцент, но осень уже загнала велосипеды в стойло, а у листвы не меньше аппетита, чем у тебя во время беременности, или это было не с нами, а только какие-то фантазии на тему безосновательности, что покрывалом ложится на порядок вещей, сгоняя пыль, многоугольника восприятия, где ты, там и я, и платоническая пещера схлопывается, когда последняя тень становится бездомной, и вырастает что-то из каждой трещины в полярную ночь, где солнце — прокол булавкой на холсте, или это крупица гречневой честности, что нам не хватило, чтобы отгадать концовку дождя, эпилогом уткнувшуюся в подушку начала.

Уткнувшуюся в подушку помню тебя, Элли, после того, как огонь, увлечённый своей тенью, сошёл под землю, и ночь стала тебе одеялом, облаком, почерневшим от касания слов, потерявших значение, грудой сваленных на обороте луны, на её титульнике  пыльного затылка, ждущих солнечных пальцев, но их ждём и мы, не выходя из дому уже пятый день из-за дождя из ведра, со дна которого я слышу гудки кораблей и крики дельфинов, вылетающие серыми и чёрными кольцами дыма, птицами с каплями росы на кончике клюва, в которых я вижу искры огня зрачков, зажёгшихся о дно океана, о ржавеющее от штиля крыло ветра, что волнорезом торчит из трещины в воздухе, из-за неудачной попытки закрутить себя в  пружину циклона в механизме пространства, где ты и я, возведённые в куб дома, листаем шагами по кругу книгу света и тени, слыша отзвуки ударов капель о поверхности за окном.

Это капает твоё терпение, когда тебе приходиться так долго находиться рядом со мной? Нет. Это музыка подходит к своему концу. То есть к началу чего-то ещё. К примеру, твоих странствий в жёлтом тумане или тяжести, скопившейся на языке от долгого молчания, когда переходили по нити света через тёмный пробел из книги в книгу, перенося в сомкнутых ртах то, что лежит по ту сторону текста — темноту, в которой происходит соединение знака с его значением (совпадение тени с телом),  — клей, не дающий глазу оторваться от чтения, читателю — выйти из потока образов, проходящего через его воображение при чтении.

Твой склад ума — склад, пыльная кладовая, заброшенные хозяйственные помещения, ангары самолётов, заваленные  ржавеющими обломками, разбомбленные библиотеки с обугленными останками книг, сотни раз прочитанными дождями и солнцем.

Голод огня нельзя утолить, как не укротить огонь в тигре или лес в волке. День наклоняет что-то в деревьях, хотя ветра нет, но мы видим, как их тени удлиняются параллельно дистанции отрезков между ударами часов, которые некоторые из нас называют любимой песней, что мы носим на руках, сверяя каждый звук с её мотивом, как с тишиной, что внутри предметов змеиными кольцами прячется, дымно гуляя в пределе, чтобы на любой вопрос имя не реагировало, одурманенное ядом до полусна, становящееся числом, впереди и сзади себя поставив нули, как защитные сооружения, пузырьки, наполненные пустотой или дыханием, сорванным, как цветок с конечного тела, что до сих пор падает, а створ своей тени под тяжестью букв в своём имени.

Твой город когтем в сердцевину ветра дует. Изреченный светом. Реки мотив. Скопление провоцирует однократное. Ты выплёвываешь обломки солнца, но твоя кожа по-прежнему обжигает. Хищные ноты, повторяющие формой кипение змеи, осушают воздух в объеме доказательства. Рука, плачущая о бумагу. Бумага, преданная ветру или огню. Взгляд, что не оторвать от солнца, принадлежит кому-то здесь стоявшему некоторое время назад. Некоторое вперёд. Условное. Наклонение. Представь себя у края скалы. Что до конца последнее? С тобой? Пока ты не шагнул? Это — ливень, толкающий тебя назад, свет, что складывается домино в сторону своей смерти. Угли шипящих. Своё, открытое пространству перемен, голосу другого, мосту между льдом и телом, теплом и мелом, его способностью защищать неконтролируемого воображения. Что может тебя отделить от тебя? Города, построенные солнцем? Иней на кончиках пальцев, приглашающий птиц напиться. Модели миров пролетают передо мной. В котором твоё упоминание обо мне? Пятизначность, и среди неё — камнем цвести в музыке падения. Радугой к зрачку стрекотать. Маяться маятником. Фобос искрит на блюдце. Копейкой к десяти. Часам звенеть. Мастью сна кормиться у размолотой в пыль статуи. Меня приглашает отсутствие. Бутон эволюции. Мятная впадина на разговорном пути. Подмышечные подлежащие. Воском до гаммы. Пчелой до мела. Человека. Грязь. Живая. Музыка. Слипшихся. Пальцев. Век. Губ. Однотонные поля заболочены. Сверстай постель на другом витке планеты. Никаких вопросов к невниманию. Лишь джаз скулит под жестяной луной. Мелос ведом дугой окружности, сформированной тектонической фразировкой, дробной, как отличие одного перед другим во вьюге третьего. Меня ломается фокус. По краю конверта мерцающим нулем скользя. Деталью дали. Дедалом, доделанностью детейности. Дятлом в перевал пики дам. Скученная скука облаков. На конце капли догорает палка. Пауза длительностью огня. Механический космос дробен времени снега. Белоснежный человек. Вырастающий из отпечатка пальца на глине. Белокурые тигры. Саблезубые куры. Тигракурые сабли. Этот пряник существует только в виде крошек. Этот двор чернеет при виде кошек. Пиши тем, чем мечтаешь о мяче, избегающем конечности. Тем тем. А не этикой ли к этим? Обращение противопозвоночно. Алый хрустяж. Антиномии, зарытые в плеск песка. Писк воска. Бесчастность. Ость кормится войлоком. К зениту курящиеся войлока́. Кто противень этого? Замки́ Касперского. Эмуляция воздуха. Пора выбираться. Голосую за себя отсюда. Платки парят под небом. Свет звенит листвой в глаза. События остаются желать лучшего рассказчика. А я удаляюсь в ребро, спасённое в кубе игры.

Нечто, сорванное со знака. Небо больше своей тени на ток. Руки над хромой водой, закрученные в "о". Под шестируким дождём время крошась. Меднолобые дети рисуют закат. Свет, запечатанный грязью. Мышиные короли дымятся рассказом сквозь яблоню.

Молекулы события распределяются в нотных тетрадях пространства-времени. Вслушайся в их звучание. Это — музыка случая. Мелодия, украшающая змею. Карандаши наливаются в клетки. Ячейки утрамбованного снега. Собаки ругаются на стену. На меня всегда кто-то смотрит из книги, которую я ещё не написал. Граффити, что не смыть водой и не выдуть ветром. Высотки новостроек меняют геометрию восприятия пространства. Карманы тише дыр говорят с воздухом. Пустота ударяется о пустоту. Вмятина — это выпуклость в зазеркалье. Песок искрит в наручных часах, соль проступает на газетных заголовка. Быть свободным от наблюдений хотя бы на секунду. Сторожевые башни пусты

Эталон прямого угла в винительном падеже. Пристройки, открытие дополнительных измерений, главная дорога, что питается тайными тропами. Относительность. На слух твой рыбный улов может оказаться меньше. Некоторые слова царапают воздух. Восковые сказки остывают на стене прилива. Луна распускается в саду голых теней. Музыка камней. Исток приравнивается к себе, прижимаясь щекой к животу сквозняка. Элли под гипнозом хижины с соломенной крышей. Пёс с ноготок путешествует по снам. В туманности Большого Лая каплей снега глаз взрыва. Ключи прирастают к замочным скважинам.

Ключи, закопанные в землю, восходят дырами. Как открыть небо с тысячью замков. Рассвет разбивается о скалу. Глиняные мухи окунаются в краску. Элли, толкни меня в пропасть. Горят соломенные крыши. Шёлк нефтью на раскрытой диалогу груди. Природа пишет по железу тёмной экологией. След раскаляется от смущения. В некоторые открытые окна не проходит звук. Свист расположен в спектре — деревья без человека. Чьи-то руки давят с той стороны зеркала, как в поверхность льда под водой, но некому отразиться. За последней елью начинается кухонная пустыня.

Утро фотовспышкой в сон. На зрачках засвеченные титры негатива. На ступенях лестницы засохшая смола. Не это ли переход в невозможное? В месторождение мысли? слова? Горячие волосы гейзеров. Шипящие скобы воды. Арки бегущего стекла, испуганного солнцем. События остужают концы в потоке играющих в луче выбора чисел. Камень, ножницы, бумага, орёл и решка — пять первоэлементов, из которых мы строим наш двухсерийный фильм. Игра в шахматы больше всего уместна в чёрно-белых фильмах. Последние пару месяцев каждый день, как из сырной нарезки. Дырявые простыни приютов для беспризорников.

Мышиные норы в листе света. Снующая серость через чёрные дыры. В глазницах мучеников — ничто, отделяющее нас от понимания бога. Опустоши мысль. Думай о пустыне, свободной от песка. Мысль покрывается бороздами. От твоего чтения страницы покрываются морщинами. Проступает скелет письма, всплывая к взгляду рёбрами. В лучах этого солнца каждая стена порой представляется страницей из книги безумия. Но для тебя этот мир облит мёдом. Утонуть в чае в ледяных сотах. Окаменевшими пчёлами собирая нектар пустоты. Такой мир — вдребезги бетонная каша. Холодные ладони мертвеца. За взорванным пределом те же зеркала. Танец уставших дымов на тлеющих монадах.

На глубине вещества невозможное столкновение. Точка ударилась о свою тень. Сотрясение пыли. Толчки чтения в зрачки. Невидимый конфликт, разрывающий ячейку. Силы, рвущие оболочку клетки. Ход на 65-ю клетку. Волосок разрезает лезвие. О́кна, пустота которых толще стен. Весна выедает яйцо. Солнце, покрытое мхом. На дне языка — ил. На поверхности слова — тина. Кто прописал эти лекарства? В сердцевине ничто, будто бы рука выводит подпись.  В тяжёлых парах чернил стало трудно дышать. Руку не сдвинуть с места. Радиоактивное облако фиолетовым ливнем. Эти капли выдерживает только бумага.

Никакого сопротивления поверхности. Поглощение. Растекание. Черви помех расползаются длинными волнами. Элли, ты знаешь, что в каждом стоге сена заблудилось сердце из пепла? Пульсирующие свинцом облака. Твоё отношение к событиям — распределение элементов в таблице Менделеева. Летящий сквозь потоки молний дом. Вспышки воспоминаний. Зигзаги памяти. Здесь вода закипает против часовой стрелки. Вкрученные в слова смыслы. Ластик чтения стирает первые ряды замысла. У некоторых предложений нет брода. Зыбучие пески поэзии. Бесструктурное скопление слов, открытое во все стороны. Окна и двери без стен. Место, не поддающееся описанию. Отвергающее любое имя или название. Фрагмент плетения. Ни начала, ни конца. Всегда — середина. Становление. То, что в руке после сжатия воды

Хлебные жернова, перемалывающие камень на муку. Определение не подлежит сказуемому. Моторика исключений. Краны всегда сорваны. Резьба съедена. Тактические схемы, наполненные свинцом. Свет наколот на деревянную палочку. Музыка отстраняется на пустырь, и серость разгадывает нас как самые простые слова из кроссворда. Птичий язык стреляет в окна, когда цветы снимают одежды сна. Исключением из травмы мир несется на скорости Большого Взрыва. Его амплитуда равна указательному местоимению "это". Человек под дождём забывает свой номер телефона. По группе крови свет отбирает своих. Многоугольное "ты" преломляется над пропастью. Голодание свеч. Разведённый яд. Степь глотает ножи костров. Текстура. Ты говоришь, что у тебя болит язык, когда взлетает дом, ломая воздух. Это обучение новому произношению. Язык не всегда гостеприимен к другому языку. Сквоттинг. Выдувание из железа недостающего паззла. Из жеста — утраченное время. Элли гладит рукой слепой дом и открывает ставни.

Слепой глаз восходит над выбеленной землёй. Сокол рушится в мишень, говорит "Спрячься за выстрел", — и говорит — "Вспышки" — над доской рыдает рука шахматиста. Шелест. Желтеет туман или осень полощет магму на сквозняке? Свинец остывает в форме. Мысль гримасничает перед другой. Зоопарк саморефлексии. Когда иссякнет строка? Когда приземлится дом. Градины росы отскоком винограда в фиолетовых сумерках не вторя пинг-понгу испарения, парят на линии вымысла, жонглируя отражением заземленной памяти.

Смещением живы следы, но остановкой дыхания — призраки. Из приглашенных только я и горстка мыслей. Пространство ни отличалась, ни гостеприимством. Локальная геометрия из области метафизики. В слои просятся, но знание сопротивляется. Раскалено или расколото? Неважно. Главное, что узлы голосов развязаны, территория спокойная, открыта для разметки. Черчение случается, происходит наименование. Мы ещё не думали, как назовём ребёнка. Мальчик или девочка на расстоянии молчания. История вплетается в ЦНС слуха, становится притоком внешнего. Маятник цепляется за ветки, но застревает в воздухе, убегая от симметрии, стройности яблока, ещё пока не высказанного наоборот.

Что на дне роста звенит? Кукольный глаз мечется в нерест. Танец нейтронов. Молнии бьют из книг. Яблоко просыпается под грохот эшелонов знаний. Значения дымятся из красных песков словаря. Проржавевшие от повторений. Расчёсывают свод до кости. Память минус нуля. Гололёд формы. Октановое облако над тишиной всасывает моё имя. Неподъемные тетради степи. Лес закладкой. Мягкими монетами льётся листва из каменных ртов. Ежовый град яйцом. Макеты миров на полпути пускают корни в оптические пирамиды, висящие в густой тишине ничто.

Рука гуляет на чернильном поводке в телеметрическом парке, каркас нагружен фантомным усилиям ввернуть пейзаж в точку кипения знака, когда опущенные флаги вещей оттаивают в томате рассвета. Роса болит, шипит здесь. Медовый палец на керамике воздуха пением жмется. Эти мосты сделаны из пыли, взятой с той стороны луны. Глиняные стопы. Ты мог бы идти в таком медленном свете. Мысли вьют гнёзда в вещах. Норы в словах. Мышиные тоннели — идти только покрытым холодным воском. Рой библиотек над огоньком внимания. Минотавр — это стена лабиринта. Гласные, сжатые в кубик, спят. Седьмая грань — их сон. Туман согласных. Минута разбита о стену.

Внутреннее к ветру тишиной. Ко дну хоботом свет, ударенный о холст. Дом собран из стекла. Кукольный хрусталь. Рассветы голодают с бездомными. Протянутая рука, сжимаясь, вдыхает пустоту.

Осознание себя через вещи. Узнавание. Встреча. Мы столкнулись внутри стеклянной скалы лучами света, образовав сгусток — ядро, клубок, кость, сердце вещества. Внутреннее напряжение открывает оболочку внешнему. Гуляет пульс за границей понимания. Сорваны с петель двери. Лавина вылетела из гнезда. Снежная птица. Белая кожа, от которой можно ослепнуть. Циркуль рисует эллипс. Нам снится, что мы — звезда. Какие-то тени сгущаются в камни и танцуют вокруг нас. Срезание кожуры по часовой стрелке размагничивает яблоко. Сок гуляет по спирали из точки в плод. Вихрь роста приближает осень. Бумажные кораблики тонут в водоворотах дворовых луж. Пружины дыма скрипят, когда небо, тяжелое от дождя, готового разбиться на капли о воздух. О стеклянный лоб дня. Панцирь света. В ороговевших углублениях нечто спит. Нити, вымоченные в нефти, заматывают глаза в кокон. Черная бабочка рождается под звон колоколов. Темнота, заключенная в корне костров. С рождения видеть обратную сторону луны, пепел называть снегом. Во мне расфокусирован центр, глаз времени, слеза гравитации. Я не могу прикоснуться, только окутывать. Дымкой. Покрытые страницы. Буквы, охваченные пламенем инея. Чайки чайной заваркой меняют цвет неба на свинцовый. Пули выстреливают конфетти. Из бумажных стаканчиков. Музыка гаражей. Поля, убаюканные солью. Мы постучимся в четверг после дождя. Овраги заполнены слухом. Трамваи относятся к четным дням. Прямо по курсу море, приютившее змей. Корабли пуговицами на пенящейся кровле. Вспышками серыми на гребнях соли. Дозревает.

Солнце одето в резонанс. Под левым веком. Лев чешется. Чашка рёва. Кипит рваное утро. Модели лиц в сухих от смеха зрачках. Блюдца для света в трещинах. Воспалённые рамы окон — коснись словом: девятка, разогнутая ветром, ишемический шум. Весна на четверть золота заведена наполовину земли — книги с отбеленными страницами происходят в третьем акте пчелиных небес, когда маковый город поднимается над своим весом, вытрушивая муравейник. Человек ветру Вий. Подними рот со дна темноты, разожми круг, расчеркни линию в ноль, в эллипс, где прячется голос.

Говорить / молчать, turn on / off the light. Вращение ладони в магме алфавита. В масле земли. В жиру огня летит стальной цветок, кричит, смеётся в фантомное касание. Роса, сытая звуками, падает и падает сквозь земной шар. Железные слёзы. Урановые муравьи. Сломленный индекс танцует в пищеводах гор. Вылупляется метаморфоза из шаровой молнии в мозге стеклянного хлеба. Вода идёт, дрожа от страха, перед сгнившим алфавитом. Всё неуслышанное спит в животах птиц или под стеклом микроскопов. Трехстопный стрёкот чернильных цикад висит нервными сетями на белых столешницах книг. Восклицательной сверх-на-голову вертикалью ладонь подпирает чёрную дыру. Остатки еды в раковине — кухонная поэма будней. Умирающие дельфины препинаются на пергаменте берега, не выдержавшие дислексии моря. Мерцающие швы чёрных птиц на хрустале парализованного воздуха. Падая в чайную даль. Инкогнито пшеничного колоса. Перезревшие ноты привлекают фруктовых мошек. Рваные края воронки события окаймляет чёрная соль зевак. Местность в кратерах — засыпает под опускающийся занавес внимания — меня плато — тяжёлые кавычки разбиваются о бегство памяти в базальтовый сон, где в щёпоти "где" окаменевшая пыль грудой на белых скатертях ждет будущих разговоров об обезумевшей середине погоды: мухи льда, плети, вымоченные в открытой ране ветра, кашель зрения, вызывающий помехи в предсказаниях на молочной гуще ладоней — пятиэтажные фильмы, огороды радиопередач, солёные пьесы Шекспира в трёхлитровых театрах — огонь хрипит у входа пластилиновый дом, птицы, заведённые на храп, оловянные рыбаки в три погибели над мёдом медного моря. Мокнуть в месячном месиве. Котам, извлекающим кубический корень из крыш. Мятные дневники простуживают воздух. Идеографические цепочки крошатся в раскрытой ладони. Дайте мне точку апории. Цветы Гераклита прорастают взгляд поля в себя. Луковые дома. Ты грезилась, грозилась, гроза поперёк стекла. В комок сжат март, не отпускает в прогулку окостеневшие шаги. Солнце раздето в транс.

Пряничный юг, фруктовый север. Статистика доминирует в представлении о мире. Черничный пирог, ржавый велосипед, кровь на колесе. Апатия, вызванная невмешательством. Если из сложения вынуть тень одной из двоек, то результат не будет равен четырём. Вера в то, что выходящие из точки под углом 90 градусов две прямые замкнуты в квадрат. Я могу придумать воздух, по которому ты сможешь идти. Могу написать с изнанки зрачка номер дома — приводи все стрелки в порядок и приводи время с собой. В этом цирке найдется место для всех.

Чёрные ресницы снега. Лай отпечатывается на воске морозного воздуха. Книги, стоящие вертикально, ломают ветер. Где-то — мы пылью между страниц. Фокус расплавлен.  Ландшафт теряет форму. Элли собирает осколки окон, чтобы увидеть прошлое. Видишь, как кожей обрастают забытые библиотеки? Лимфа пропитывает страницы.  Не подходи близко —  станешь книгой. Смотри, позвоночник уже становится переплётом.  Руки — спящие свитки. Язык — закладка. Гвоздь в  воображаемой пище. Клыки столбов прокусывают туман.

Подброшенный карандаш взрывается и слепит воздух.  Матовая линза неба —  хищная звезда —  падает наугад и более. Тоньше линии жизни волосок повествования, крепче проволоки вокруг стыков слов в словосочетаниях. Пробелы —  шарниры ничто — семена зеркал, в которых отражаются слова —  белые зрачки смол —  грозовые кулаки — бутоны мяса — я — четвёртое эхо седьмого дня, замотанное в рулет — бобина сотворения — улитка отдыха —  пустота, закрученная в точку — листва рук опадает  — распиши конверт пространства, рассмеши тридевятое измерение, где дома прыгают выше головы на страусиных ногах.

Элли, прошу, успей сделать наброски кипящих точек на моей проливной спине.  Тёмная материя напухает на белых листах. Под стружкой снега чёрный холст однородного синтаксиса зияет сквозь следы, оставленные сгустками тяжёлых значений хрустальных яблок невидимки, обращенного в огонь, в лом неочевидных преград, преодолевая которые, субстанция обрастает  подстрочником имени  — своего, иного, рассыпанного по кроссвордам, по клеткам западного ветра, по ячейкам "насквозь-слов".

Иерихонские тоннели вещей. Симулякры столкновений предметов, нечувствительных к эманации описания, планируют над долиной забытых кодов. Проржавевшие конфигурации. Органические конструкции под квадратным корнем каталептического атласа звёзд извлекаются на крео-фабулы, фильтр-синтагмы, очищающие мысль от треска, помех рутины, давая ей явиться во всей своей чистоте, касаясь мелодических узлов, когда восходит над толщей полых означающих.

Чешуится ландшафт: предгорье молоком ощетинилось. Сумма движения равна весу яблока. Песок — коллекция имён: вес языка — катушка разматывается, но изначальное не оказывается нитью, продетой сквозь воронку с обугленным контуром — дыра на сигнификации — разверстое цветком горло, мясной бутон, маятник плоти. Лестницы молока, мятное окно в игральной пене.

В крови стучит незнакомец — Элли, не открывай тетрадь тела первому сквозняку; глаза — точки вопросов, приподнимая занавес, не руки, что видят в темноте. Монументом пожара твои рассуждения об уюте. В очаге холодные языки лижут невыразимое, среднее, безымянное плато, что сфинкс всегда держит в уме, как универсальную отгадку на все головоломки. Ломаешь голову над третьим склонением воды в перевернутом мире. Чешуя на словах. Сладкое пламя сравнений. Иней на ботинках. Кухонная автострада равна длине остывания кофе. Кусочки белых кубов исчезают в горечи бодрящей глины. Фруктовые айсберги. Ледяной сахар. На высоте голоса извивается дым черной дыры. Весы показывают ночь, а пластилин не успевает извлечь из себя человека. Монохромные мантры постраничной бессонницы, взгляды, пробудившие себя, зерно, намагниченное глубиной. В ящике молчит море, скрипят птицы скрепками мела по школьным доскам окон. Хрустальные ногти луны вонзились в лимон эха, подводные муравьи не помнят сторон треугольника.

Сплющенный в царапину октаэдр. Весна, превосходя свои размеры, едва больше спичечной головки сыра. Восьмиугольный круг, местоимения со смещенной тяжестью. Чёрные заголовки дней. Гряда понедельников. Семь понедельников в пятницу, семь недель понедельников в секунде. Морковь прорастает сквозь книгу. Съехавшие крыши промежутков. Зубок чеснока над каждым словом. Мир, начерченный грифелями дождя. Куда смотрит петух с пластмассовыми крыльями? Озеро дыма. Лунный кулак. Стервятники вырывают с мясом шарниры между словами, отутюженные вороны выклёвывают зеницу словарного тока. Между-имение, Вместо-именование, Король Перчаточных Леек глотает аметистовое солнце.

Лентами огня обмотавшись, каждый смысл, как Элли каждый шаг оборачивает в слово "дом". Но поэзия это — стирание следов, сожжение карт — приближение возможных траекторий движений, что нагревают друг друга, как отчество плавится между именем и фамилией. Некоторые ветви высыхают, оставляя в памяти лишь хруст. Место встречи непредставимо — источник смысла. Каждое "ещё" видит себя нехваткой. Это голод по новому. Ход съедает шахматную фигуру. Ход часов съедает материю. Ход событий съедает количество интерпретаций. Желание не устаёт перемалывать себя в желание преодолеть желание. Игральная карта, ложась на игральную карту, создаёт коридор. Если у тебя пара валетов, то это — обладание двойным зеркалом. Жонглируй системами координат — железный цветок уже проходит сквозь спину.

Секунда, другая — земледелие. Отрезок времени — скотобойня: ткань, пропитанная ядом, еда из толченых ножей. Мир отдыхает в тени каждой буквы, остывает, пока лезвие чтения не полоснет по нему зноем расшифровки. Поэзия до чтения — хаотичность муравьев, бег знаков. Муравейник — библиотека смыслов. Сжигание муравейника — чтение вскользь. Но позволяет ли современное письмо чтение вглубь? Если оно — бурение. Бетонированные муравейники, дзоты. Сделать так, чтобы тушёнка сама открыла консервы. Граница выдает себя на повторе — улитка — безличное — тёмный семиозис — эгоцентрация — неизбежное раскалывает древесное облако изнутри огнём расширения.

Некоторые пути начерчены на третьей стороне монеты, на четвёртой — ты, а на пятой — витрувианский человек. Ладони и стопы — зеркала жизни, её не схватываемых смыслов. Сады Семирамиды развёрнуты на 180°, свисают с каждой перевернутой и раскрытой над огнём книги. Смыслы — кожура банана, за которыми сладкая мякоть ничто. Сжатые в точку люди переходят смех по крови. Ржавая пыль в лучах заходящего солнца грамматики. Обращенного в слово гостя. Алеаторика комка земли в гуляющем текстолите поля. Он играет головой, как барабаном пистолета. Руки — встречные полосы взлётно-посадочных кроссвордов. Человек, что больше меня на вздох.

Разница в возрасте — соотношение длин дыхания. Кислородные ленты, перекачанные лёгкими. Прошлое  — мумия, обмотанная бинтами воздуха. Чтение-Х, Чтение-О. Мобильные синтагмы выстраиваются муравьиными цепочками перед грядущим стиранием перспективы. Холст залит кипятком. Заварка черного пейзажа. Выдави останки изображения из восприятия. Элли, неси сломанные часы в центр дома. Он разминает икроножные части. В стороне пищат камни, горячие от нехватки смысла в каждом симметричном движении. Птица несет в клюве невидимую ветвь, огонь танцует в её зрачках. Небо — условное наклонение. Нам были обещаны хлеб и вино, но кто-то убил жнеца и винодела.

Мы выносили на руках свои имена, чёрные и белые флаги, заводных птиц, плотоядных марионеток, грибы, приручившие змей, схемы разоренных гнёзд. Это многомерная полночь, когда слово непредставимо в косом падении, по локоть закатаны пенящиеся рукава камней, и белое целое не имеет названия. Варианты голосов перемещаются в замкнутом пространстве зеркального ящика, воспалённые морфемы не отснятого фильма, и с сирени капает белая краска в чёрную землю. Мы договорились пешком, спорили через полёт — город отвесно не узнавал нас, миллиграммами прокачивая венами улиц, капиллярами переулков до тринадцатого пота, до тридцатого февраля, накапливая нас, как иллюзию в свои рукава, и мы белыми ушами утекаем каждый на лодке своего сна в травяной запах зеркал. Дождь чтит предметность, читает вдумчиво, дословно цитируя форму каждого предмета своим страничным шелестом. Элли, насыпь линией вокруг дома пепел нашего несостоявшегося рандеву.

Элли, Элеонора, дочь Эола, открой ставни и лети. Библиотека твоего отца — галерея ветров. Ты — мерцание греческих скульптур, сон Эллады. Твой сон — стон Леды в объятиях Лебедя. Ледокол будильника раскалывает тающую плоть полярного сна. Зерно идет против часовой стрелки, уплотняя оболочку. Каждый фрагмент твоего описания требует тщательной деконструкции. Танец превосходит время, его жёлтое "я", горчичной пылью оформлялась в формат старой страницы Книги Пустыни. Листаешь барханы? Эти текучие рёбра? Как читать подхватываемые ветром буквы, утекающие сквозь пальцы страницы?

Всегда недописанная глава. Гребни сюжета поднимаются носами над повестью пустыни, увлекаемые прогуливающимся воздухом. Слетевшей с катушек прозрачностью. Тем свернувшемся внутри пустой рамки. Прямоугольное помешательство. Пьяная площадь. Городская. Вертикалью падающим на неё бенгальским фонтаном.

Подстрочный вишнепад. Сумма блесков, делённая на скорость свободного падения. Шестерёнки клумб вращаются в механизме сада. Тикают почки. Без четверти цветение. Но лёд продолжает гореть в вазе озера, освещая комнаты смол подзаголовков. Нам предстоит отпечаток: на камне, пальце, воске слуха. Проиллюстрированный лебедь наречён Атласом, изогнув шею в пароксизме созвездия. Диаметрально соположенные крылья расправлены над тлеющим огарком дома.

Лицо ветра в муке, пальцы в грязи, язык в муравьях. Означающая оспа покрывает вещи, заставляя семена тайн пробуждаться и прорастать сквозь слова, натирающие их стороны. Иногда молчать… Чаще…

В тишине лучи начинают звучать, хрустят — шерстяной звон.

Оккупация звуком, языком…

Иногда молчать — перевес золота. Запоминай, но не рассказывай. Пиши, но не показывай. Окно открыто вовнутрь и наружу, но никто не осмеливается перешагнуть через слово. Место теряет память, и все его части оказываются автономными зонами. Зонированное восстановление утраченного? Тяжёлые шторы не пускают свет к темным строчкам. Раздери красное до чёрного, синее до звёзд.

Практикуемые нами способы смотреть слишком узки в условиях радикальной сложности мира. Язык — средство по расширению границ зрения. Лизергиновые цепочки слов просачиваются в пыльные кладовые смысла. Всё существует. Предзадано. Раскручивание над головой языка, заглянуть за границы "да" и "нет" в зону потенциальности, постоянно пересоздающуюся, находясь в точке непрекращающегося рождения, в источнике творения. Это — летающий дом, соломенное чучело, говорящее "я мыслю, значит, я существую", это — дождь, делающий каменную плиту сослагательным миражом. Крюки вонзаются в кожу вещей и разрывают их в клочья. Восставшая из девятиэтажной азбуки. Воронка на указательном пальце бога. Место, предшествующее любой последовательности. Стёртые поверхности игральных костей. Изуродованная траншеями дорога к самим себе, центру тетрадного листа, рассеянного в каждой клетке.

Мутирует понимание истока. Он — нигде и везде. Это — шов между светом и тенью, кошачьи зрачки Элли, горящие золотом в темноте. Она собирает Дом-Рубика, Кубик, который построил Джек. Летающая головоломка на пике деконструкции. Перечень приёмов перекрывает небосвод. Млечной пеной мемуары галактики. Столу не угнаться за бегом нитей белка́. Белая лошадь зимы идёт зигзагами, делая шах Сумеречному Королю, отчего он щелчком языка сметает все линии обороны, и рвы голодными драконами смотрят на него. Все мосты сожжены, но это и есть переход. Огонь — письмо птицы, клекот подковы в вазе счастья, дегуманизация. Тела́ — страницы из Книги Смерти.

Положи монету на песок, и он назовет тебя по имени, вспыхнет садом огней, шахматным решетом, в которое кричит распятая на чакрах тишина. Фарфоровые крошки в сердце. Медная ресница пробивает планету насквозь. Яблоко с пулевыми отверстиями говорит мне, чтобы я отдал своё знание, простоту огня, его вывернутое наизнанку дыхание, болото, выталкивающее утопленников, иксы на зрачках незнакомцев. Ваша речь неизвестна, — чёрный Х. Ваше обладание ею делает окружающее пространство уравнением. Всё привычное неузнаваемо, чужое. Я не могу вспомнить свой дом. Координаты стёрты. Каждый кубический сантиметр — инороден, фальшив, подменён. Там, куда я хочу сделать шаг, я вижу чьи-то следы. Снежная пустыня, протоптанная до черноты земли. Белые клавиши, протоптанные до черноты полутонов.

В полушёпоте плещется диссонанс ночи. Полумесяц срезает отпечатки с пальцев, и они теряются в лабиринтах жестов. Несвободными электронами огибаем петлями окаменевшие соты, где память летучими мышами высыхает под потолком. Полые коконы, сухая кора, мумия. Трехчлен вращается вокруг пулевого отверстия. Была ли ось? Или её отсутствие порождает веру в Кукловода? Игла, уходящая в бесконечность, на которую нанизаны наши плюшевые тела? Мировой поручень. Самовозбуждающаяся линия, убегающая от плоскости, делящая пространство на до и после, черное и белое, но что делать нам, застрявшим в серой зоне? в полутоне, в диезе дремоты?

Усиление контраста синего цвета под нагревающейся водой будит шмеля. Локомотивом кипятка сорвать с места эшелоны свиста. Пространство плачет, треща по швам. Плачет стекло воды от меча луча. Огненную гриву полощет солнечный конь в сумерках антропоцена. Попроси у соли щепотку полярного дня, пока головы ещё вне шахматных координат, и слои воздуха не зарычали бритвой. Жалюзи, раскалывающие на слои свет. Сальные прослойки искусственного освещения. Льемся между ними — каждый к своей точке. У каждого мира есть свой слив. Нужно только найти и вытащить пробку. Когда я увидел сову, как она вращает головой, я отрекся от геометрии. В детстве глядя на полушария земли на атласе, я всегда думал что она — большой мозг, а космос — голова бога, расширяющаяся в бесконечность…

Сон, перемотанный изолентой. Когда заходит солнце, какой-то звук ещё некоторое время колеблет пространство. Озноб стекла. Хрустальный кактус. Место ощетинилось на любое проникновение с целью его присвоить. Вычеркнутые тобой на карте города смещают центр тяжести в сторону палимпсеста. Циклоны, жалящие электромагнитные поля. Голос, разбудивший тебя, оказался скрипом форточки. Краска отслаивается от окаменевших в композиции нот. Меня приветствуют серые дыры. Я их подкармливаю атипичными словосочетаниями. Обелиски переговариваются с птицами. Почта, заблудившаяся в кабинетах войны, срывается в предсмертный крик. Наблюдаемое здесь не поддаётся наблюдению. Ты делаешь зарубки на ветрах, приходящих каждый день. Под общим знаменателем сада теряется названия фруктовых деревьев. Посмотри на окно, Элли, приручи и научи его выполнять команды. Эшелоны с декорациями снов. Чернеет пятница. Душевное неравенство. Бессюжетность. Атональный воздух.

Материя кричит в провал знака. Стычки на стыках. Швы — это история войн и союзов. Заключений, исключений, переключений, перечислений, операций, пролётов иглы, несущей нить, чтобы стянуть пробел. Но не всякой нити это под силу. Мало что соединит удаляющихся друг от друга людей, удержит полюса в одной точке, как и не удержать тебе на месте свой дом, Элли, путешествующий сквозь миры.

Он — дерево без корней, танцующее в воздухе, а-место, третья сторона монеты или листа — ребро, на котором балансирует река, потерявшая память, потерявшая берег, как конечность: часы — одну из стрелок, из-за чего мы либо застреваем в минуте, либо вязнем в беге часов, в болоте окружности, перепрыгивая с деления на деление, как с клочка на клочок земли, бумаги, ниток, паутинками дрейфующих в местах разошедшихся швов, мостов, или ранее не являвшимися, то есть в точке слома связи, затвердевшей костью, проросшей от берега к берегу, от грани к грани, так, что куб сплющивает в квадрат, а он — в отрезок линии, Элли, по которой мы пытаемся разойтись, оставаясь на месте, не понимая, что мы крайние точки этого отрезка.

Мы — углы огня, его север и юг, искра и пепел, а и я, концами нитей заплетаемся в невозможную косу, в мертвый узел расходящихся в одну точку дорог. Мысль о разрывах, расхождении, всегда проходит по шву, как мы по берегу, вдоль кромки воды, боясь замочить ноги. Рутина — шов, где возникает мысль о разрыве. Повседневность — шов, по которому разрывается ткань нашей с тобой истории. Хвост ласточки, лопнувшая скоба из проволоки, смытая приливом скобка следа или она же — ластиком, или намоченная чаем. Бессвязные обрывки фраз долетают до тебя из соседнего окна. Работает телевизор. Но сильный ветер ломает звуковую волну. Пунктир потока машин, ползущих от усталости, ослепших от красных глаз задних фонарей, сменяющих впереди, осипших от нервных рук водителей, оглохших от сюиты клаксонов № 265 в до мажоре, пронзающей вязкую минорность вечера пятницы, когда каждый на автопилоте движется к замочной скважине своей полночи.

Что-то третье, Элли, бурит в нас с тобой скважины (время?), пытаясь, что-то найти, какой-то источник, возможно, силу, сковавшую нас в единое, впечатавшую друг в друга, как в стену, как близнец врастает в близнеца в сиамском спазме, становясь зеркальной глыбой с выпученными наростами вскипевшей амальгамы. Узлы ночи, кулаки смолы, пучки окаменевшей лавы. В пронзительном воздухе две ласточки, охваченные танцем любви. Схватка тел полёта. Его сведения бровей. Иногда мы тащим время, как бурлаки корабль, но чаще оно впереди на расстоянии скорости, жизни, когда всё впереди, или ещё дальше. Как долго воск хранит воспоминание об огне, его оживившем, так я удерживаю в фокусе твой мерцающий дом в такт времени. Он — часы. Сверяй свои. Наручные. В солнечных ожогах. Прирученные. Часы-питомец. Едят жизнь с руки. Пьют из привязанности к ней. Смерть. Мы привязаны к ней кровью. Она — наш кредит, аванс, выданный смертью. Когда мы расплачиваемся по счетам, рвётся красная ниточка, и наше тело падает ниже земли или разлетается пеплом.

Ветер сдувает листы бумаги со стола, заменив их на каштановые и дубовые, которые он принес с собой в кармане или за щеками. Воздух в комнате коричневый с прожилками от давящей со всех сторон такого же цвета мебели, наваливающейся на островок оставшегося свободным пространства всем грузом своего тяжелого молчания, отчего ты и я разрываем руки и падаем в кресло, будто придавленные скалами.

Воздух пачкает взгляд в цвет земли. Расскажи, как прошёл день, посади семена событий с изнанки зрения. Дай щепотку "интересно", потому что мой холст чист, как дорога, по которой никогда не ходили. А что за дорога, не знающая тяжести колеса, лёгкости шага, щекотки теней? Идея дороги? Некое напряжение неизвестно где, в пустоте ли, в толще, определяемое, как желание, что стремится развернуться свитком дороги. Пустая строка. Указывая на неё, ты говоришь: предложение. Вакуум без росчерков, дыхания. Говорящий ни о чём взгляд, речь, скованная молчанием.

Ты хочешь идти по дороге, не оставляя следов. Ты научила летать свой дом, сделав его облаком, себя — бездомной, идущей по дороге, сводящей с ума, источающей жёлтый туман, газ безумия. Тоскливый лев и говорящее пугало, железный дровосек, влюблённый в древесное, идут с тобой в город Ос. Не расслышал — Ос? Расслышишь, когда воздух десятками жал пронзит твои легкие изнутри. Воздух-ёж. Воздух-рой-ос. Король Ос, называющий себя волшебником, шаром огненных ос висит в центре сна твоего, Элли. Или это — плафон фонаря в парке, на который ты так долго смотрела, когда я читал тебе свой последний стих. Слова срывались с губ мотыльками и летали вокруг фонаря. Ты говоришь: смотри сколько темноты в твоих стихах, как они отчаянно хотят напиться света и умереть. Почему умереть? Потому, что стихотворение живёт, пока его читаешь. Стоит отвести взгляд и мотылек — в пламени свечи, оставляя после себя струйку дыма. А может они не могут вынести всей темноты в себе? Слова-мотыльки, стихи-однодневки.

Цвет прямоугольника опадает. Руки в "должны" по колено. Звёзды смотрят на падение своего света в нас. На рассеивание в толще живого. Причинно-следственные разрывы. По небу расползалась боль. Отчетливость теряется в себе. Июнь обращается к бегству, не дотерпев до половины. В моём представлении спазмы — это движение облаков. Седативные сверчки. Боевое слово стрёкота. Сингулярность. Сшей мне голос из вшей. Утюг тонет в чае. Мне кажется, или твоё действие вправду? Чередование окон, открытых согласными. Мемориальная соль. Лава, перечеркивающая любовь. Между ними что-то возможно лишь на другом языке именной частью сказуемого, а пока — тире и палка для баланса в руках. Расколотый молнией лоб. Катахреза учится любить. Поролоновое лето не крошится в перенос. Не за горами июль, а за собой. Тени выгуливают птиц, простуженных об полёт.

Выговори меня из чайной ложки. По сахару, принесённому сну. По сну, припасённому, стягивающему раны морю. В вельвете безветрия. Летом. Играет в лото акация с третьей симфонией суток, пока мухоморы прощаются со снегом крылом. Барбарисовые поля сужаются зрачками к центру названия конфет. Сахар тяжёл, но снег и соль договорились. Долго варились? Лобовой путь. Когда я думаю о тебе, железо ржавеет быстрее. Почему не выдержишь? Ты же знаешь, что на английском "вынести" и "медведь" одно слово — bear? Частичка определяет целое. Значение. Это — тумблер, переключающий миры. Щёлк и предмет становится действием. Укорачивается от ответственности. Смешивает карты. Путает слоги. Играет оперением. Кровоточит. От "точить" кровь? Рисунок сломан в отсутствие наблюдателя. Что говорилось на последней секунде матча? Твоя нога приносит счастье. Два на два. Парная игра. Четыре. Ракетки. Партия в четыре руки. Отыграли своё имя у рта, спрятавшего его. Собравшего в слюну за тайной дверью.

Приоткрой дерево, чтобы услышать кольцевой звон. Приоткрой сюжету глаз. Сильные руки сдавили сценарий, и фильм к концу совсем выдохся. Маркируй себя, как этническое зерно. Встреча с зеркалом предвещает обратное. Отличники войны безуспешны в любви. Мой характер сломан персонажем. Если что-то и здесь, то совсем. Синие локоны гор, тумана прокисшая рябь. В этом дне карандашом в точилке мысли тяжёлые облака сомнения сон мне что из этого можно что вычесть? Поветруля. Наветрие. Проветрень. О чём твоя новая книга? О том, как она избегает себя. Свет лампы проживает стол. Старый свет. Просроченный, простроченный взглядами, проеденный молью свет.

Ты выволакиваешь моё слово в муке, обостряя сюжет. Отчество плавится от синхронности обращения. Вольтаж случая превышает нашу возможность просачиваться в щели. Попробуй пройти по струне медовой к солнцу. Кино-тварь. Лицо. Действующее. Против времени. Руки строки в клавиатуре. Клик определяет будущее. Право выбора за мышиным королём. Серым кардиналом. Мшистым координатором. Мышечным кардиганом. Плоскость уходит от поверхности. Упадком. Жир бульк в щель. Откуда мы с историями торчим нестриженным газоном. Валет ходит по диагонали по-чёрному в клетчатых штанах. Соединённые штаммы вареников. На одной тарелке мошенники и священнослужители. Тяжёлый крест черной вдовы. Чёртовой куклы. Нуля колеса. Обозления. Хамелеон кричит в ритуальный тессеракт, рождая белую радугу. Познание  здесь невозможно, рассасываются когнитивные шанкры. Что ты знаешь о мудрости, досчитав до трёх?

Я — четвёртый угол. Я — дважды два. Я — грань пространства фигуры. Мне нечем дышать, когда взглядом чиркну по бегу изгибов фигуры твоей, и после факелом это цитируя до самого дома. Послушай, камень поёт о нездешнем. О птице, проклюнувшей ночь. О ткани с постоянной едой. О лунной бумаге, заслушанной яйцом. Мои призраки разучили ветер извести по низинам воздушным, чтобы маятник дыхания касался поверхности молока. Что ты ищешь в этих коридорах? Что ждёшь от умирающих птиц, лежащих вдоль стен? Эта линия не может выйти из точки, как ты войти в дом, Элли. Напуганные стены и двери ощетинилась иглами. Часы давятся снами о мерцающих числах. Его поэтика напоминает виноград, ползущий по камню, раскалённому зноем.

Иногда мир кровоточит точками. Красными на закате, чёрными ночью белыми днём, жёлтыми, когда заглядывает в себя. Ты говоришь, что это несущественно, что корабли ржавеют в песках, и океан зажат в песочных часах. Искра преодолевает себя. Инобытие. Всякий мрак наползает на доказательную базу, число имитирует своё течение, но тут же прерывается другим. Слабый голос, заглушенный автострадой. Имитация боли или любви включает механизмы, разрушающие камень изнутри. Кузнечик танцует на сковороде. Плач изымается из земли. Радиация, как соль времени. Красный мак и белое зеркало. Олень раненый и туман. Всё сводится скобками. Внешнее давит на границы слова, сказанное рыбой — пузырь, сфера наполненная пустотой, как зрение монотонностью снежного поля. Но окно видит, как белый порой противоречив внутри себя. Имманентен чёрному.

Сегодня мне хочется писать об утках, озере со съехавшей крышей. Но чтение из будущего предлагает другой сценарий, выжженный на ладонях торгующих солью. Лето уже здесь, а мы не успели спрятаться — пепельные снеговики, слепленые из вчера и запаха мертвого моря, обнаруженного в кружке на кухне. Произнеси А, Б, В… с протянутыми вперед руками — почувствуешь как немеют ладони. Чувствую, как немеет "как". Я потерял способность к сравнению, новый вирус пришёл из книг и муравейников. Кандидаты на убывание принесли слово к каменистым берегам, и ласточки приняли их за своих. Пробудилось первое в последнем. Транс, пребывающий за посланием. Монеты между рёбрами утопленников. Пути, сомкнутые кольцом яда вокруг центра.

Элли, твоя рука вмурована в меня, в мрамор груди, как эхо в пламя. Звёзды, тяжёлые на подъём. Во сколько ты сегодня выпустила солнца? Тайники на семи ветрах. Открытые счёту струи. Волосы из битых пикселей. Память чёрными мухами. Яблоки, застегнутые на пятна. Камни отражаются в словах. Свитки грунта. Пыль запятых. Идущее за другим. Измерение. Флейтой. Несомое невесомое. Весть в ранах. Перемолы гармонии. Нота становится эпитафией. Черновики в крови или извести. Твой голос — восьмая матрёшка. Ветер чешет бок о. Заглавие настоящего. Пир стоит на простых карандашах. Деревья морской капусты. Нерв золы. Цветущий джедами квазаров космос. Твои волосы — вольфрамовые нити, Элли, неси голову в темноту смысла по лезвию Оккама сквозь нарастающий воздух. Клинки травы блестят от твоего приближения.

По остроте зелёного качусь шарами света. Между инеем и гравитацией. Означающее каменеет. Прохожие с пробелами вместо лиц. Пунктир рутины. Языки болят пустотой. Беспредложность. Бессоюзие. Кипяток требует внимания. Аплодисментов губ. На твоём наречии солнце — перенос. Я — восковая глыба, что происходит через меру. Спонтанность свалок, графический взрыв, сквозняк. Собранное в бессвязность. Зачитывалось хаосом. Латеральные водопады. Лето выходного дня. Солнцепарк. Лунатеатр. Гуляем на ширину света на скорости 25 кадра. За ним созвездие рассыпается по карманам. Элли стоит на пороге библиотеки теней. Вишневое утро. Рассасывается орнамент ночи. Деревянные солдаты пускают корни. Дом левитирует на острие угла завязью точки.

Элли, мы пришли?..

Октябрь 2020 —  июль 2021

Ровеньки — Ростов-ни-Дону