Доклад был прочитан в Нижнем Новгороде в апреле 2026 в рамках серии философских сейшенов "Всеизобретальни" в "Клубе". Направление докладов: "Воля к иному"

Я что-то помыслил, собрал, и это кажется мне важным. Делюсь с вами и выношу на суд.

Доклад будет про один из ключевых механизмов срабатывания власти. Введем обозначения для этого доклада: подчиняющим мы будем называть субъекта властного отношения, т. е. того, кто утверждает свою волю в другом, подчиняемым же — объекта властных отношений, т. е. того, кто подчиняется чужой воле.

Оттолкнемся от несложного определения: власть — это ситуация, в которой один подчиняет своей воле волю другого. Случаи, где власть осуществляется при помощи непосредственного насилия или его близости (т.е. угрозы), я предлагаю сразу исключить из поля нашего рассмотрения. Я думаю, что настоящая власть начинается там, где заканчивается насилие. В случае насилия никакой «магии» нет: если кто-то бьет меня палкой или замахивается ею на меня, и я не имею возможности дать отпор, кажется логичным изобразить покорность. Но в этой покорности никакой стабильности нет, ведь завтра я могу сам раздобыть палку и напасть на своего обидчика.

Любому здравомыслящему господину очевидно, что так далеко не уедешь. Для «общественного порядка» нужно что-то иное, более предсказуемое и прочное — нужно, чтобы подчиняемый добровольно следовал воле подчиняющего. Для этого нужно, чтобы требования и воздействие подчиняющего перестали распознаваться как таковые, а стали восприниматься как его собственная воля или как данность. Как такое происходит? 

Год назад, в прошлой серии апрельских философских сейшенов, один из докладчиков рассказал о том, как скифы в каком-то там веке до нашей эры подавили восстание рабов. Перескажу суть. Скифы ушли в долгий военный поход, а когда вернулись, рабы отказались им подчиняться. Скифы пошли в бой, однако победить на поле брани им никак не удавалось. Тогда самый мудрый из них сказал, мол, что мы, братья, с мечом идем на своих же рабов? Выходя к ним с мечом, мы обращаемся к ним как к воинам, а воины равны. Но ведь они же нам не ровня; они — наши рабы. А к рабам нужно идти не с мечом, а с кнутом. Они взяли кнуты и вышли к своим противникам, и в результате мировой порядок действительно восстановился: рабы вспомнили положенное им место, покаялись и сдались, и на земле вновь воцарилась гармония и положенная богами иерархия.

Меня эта история поразила. Особенно меня поразило то, что подчиненные уже решились на восстание, уже взяли мечи — почему же тут, при виде кнута, они сдались? Оказалось, у этой истории лишь один источник — «История» Геродота, в которой исторические свидетельства перемешаны с преданиями и легендами. Потому думаю, что подробности победы скифов над рабами скорее идеологические (т.е. в назидание следующим рабам), нежели исторические.

Однако «сказка — ложь, да в ней намек», и эта история хорошо иллюстрирует суть становления воли подчиняющего элементом реальности для подчиняемого: подчиняющий навязывает подчиняемому соответствующий своей воле взгляд на вещи — на себя, господина и мир, и для осуществления власти подчиняемый должен узнать себя и мир в этом навязываемом взгляде. В истории со скифами кнут был символом, в котором заключен взгляд господина, рабы узнали себя в этом символе – власть возобновилась. Мы говорим о событии внутренней жизни подчиняемого, когда он сам начинает следовать воле подчиняющего, считая такое поведение правильным, и/или ему положенным, и/или только и возможным.

Я использую непривычные слова «узнать» и «взгляд», и эти слова для меня ключевые. Ими я высветляю непосредственный, нерефлексируемый характер навязанного знания в уме подчиняемого. Если власть осуществилась, тогда подчиняемый отныне не находится на дистанции от навязанного ему знания — на дистанции, которая позволяет ему рассматривать это знание, вопрошать его. Нет, он узнает это знание как реальность. Действительная власть непосредственна и невидима: в уме подчиняемого навязанное представление о предмете стирает свою границу с самим предметом, так что теперь это представление мыслится как атрибут самого предмета.

То есть: до «освобождения» раб не знает себя как не-раба, его бытие-рабом мыслится им как положенный порядок вещей. В этом сила власти: пока власть действительно срабатывает, она не рефлексируется. Так же, как суть идеологии не в том, что говорят, а в том, что умалчивается, этим молчанием преподнося идеологическое знание как само собой разумеющееся.

Итак, для осуществления власти подчиняемый должен узнать себя и мир во взгляде, навязываемом подчиняющим. Скажем иначе: чтобы проиграть, нужно узнать себя в поражении, или, проще говоря, нужно признать поражение. Если подчиняемый удерживает собственные истины — он сопротивляется, он не побежден и не подчинен. Эту истину нужно понимать широко; нашей же культуре эта истина известна прежде всего в своем геройском изводе: начиная от советской литературы и заканчивая историями христианских мучеников, мы встречаем этот пафос внутренней непоколебимости. В этих историях подчиняющий добивается от подчиняемого узнавания себя как окончательно проигравшего, сломленного и не способного к сопротивлению.

Это узнавание хорошо описано в рассказе «Лев убивает взглядом», автором которого является партизан Сапатистской армии национального освобождения Субкоманданте Маркос:

«Лев силён, потому что слабы другие звери. Лев питается мясом других, потому что другие позволяют себя есть. Лев убивает не лапами или клыками. Лев убивает взглядом. Сначала подкрадывается […] Потом прыгает и переворачивает свою жертву одним ударом лапы, но не столько за счёт силы, сколько за счёт неожиданности. 

Потом он начинает на неё смотреть. Просто смотрит […] Бедный зверёк, который должен умереть, замирает, глядя на льва, смотрит, как лев на него смотрит. Зверёк уже не смотрит сам, он видит то, что видит лев, видит во взгляде льва свой образ, видит себя во взгляде льва, видит себя маленьким и слабым зверьком. Зверёк никогда не думал, что он маленький и слабый, он был просто зверек, ни большой, ни маленький, ни сильный, ни слабый. Но сейчас, видя себя во взгляде льва, видит свой страх. И глядя, как на него смотрят, зверёк сам по себе убеждается в том как он мал и слаб […] И теперь зверек просто сдаётся, отдаётся воле льва и лев его безжалостно разрывает. Так убивает лев. Взглядом»

Лев видит зверька слабым, зверек отказывается от своего прежнего взгляда в мир, вступает в согласие со львом, и в этом согласии зверек только и узнает, что он слабый. Мы сейчас говорим о поражении внутреннем, о власти, о подчинении мыслящего и действующего субъекта. Чтобы проиграть, нужно узнать себя и мир в том взгляде, что тебе навязывается.

Эта истина освобождает. Покажу один из случаев того, как эта истина освобождает. Раньше у меня был такой страх из разряда тех, что снятся ночью, — страх быть изнасилованным. Казалось так: вот случится что-то нехорошее, в результате чего окажешься в месте, где делают что-то нехорошее, и вот тебя побьют, окружат и надругаются над тобой, и ты никак не сможешь этому воспротивиться. Тебе не только причинят боль и травмируют твою психику ситуацией бессилия и отчуждения от тела, но нанесут абсолютное поражение как мыслящему и действующему субъекту. Ты ничего не сможешь с этим сделать — теперь ты будешь навеки «опущен» и навеки сломлен.

Потом я задумался: почему так остро меня пугает именно перспектива быть изнасилованным? Пытки тоже страшат, но они не воспринимаются как экзистенциальное поражение. Я понял почему: потому что я сам для себя по непонятным мне причинам узнаю изнасилование как унижение, т. е. признаю символическую нагрузку этого действия. В избиении символический нагрузки нет — в результате избиения я не становлюсь «петухом» или «лохом», в пытках символической нагрузки тоже нет — это все воспринимается лишь как страдание тела и психики, не наносящее вреда моему достоинству. А в изнасиловании домысливается и становится определяющим аспект унижения: люди говорят — «человека опустили». Люди узнают изнасилование как унижение. Находясь во власти этой идеи (и, соответственно, тех, кто такие действия совершает и пугает ими), я не могу помыслить акт изнасилования иначе, чем через унижение.

Попробуем подорвать власть, подорвать навязываемое тождество представления и предмета. Спросим себя: как срабатывает унижение, на чем оно строится? На представлении о том, что существуют некие действия, которые, будучи совершенными самим человеком или в отношение него, лишают достоинства этого человека. Само существование таких представлений нормально, но ведь содержание этих представлений о достойном и недостойном разнится у людей; ибо достоинство — категория не объективной реальности, а внутренней.

Как тогда устанавливается то, какие действия лишают меня моего внутреннего достоинства, а какие нет? Это устанавливается только с моего согласия и позволения, пускай и неосознанного. Но если все же попытаться осознать: на основании чего соглашаться с тем, что одна из разновидностей страданий тела и психики лишает человека достоинства?  Это глупость: если человек упорствовал в правде, делал что-то мощное и хорошее, но был схвачен врагами и изнасилован ими — он из-за этого навеки «лох»? Я не согласен это признать.

Я понимаю, что я привожу экстремальный пример. Узнавание изнасилования как унижения столь сильно в наших представлениях, что нужно быть невероятно независимым, чтобы узнавать мир ему вопреки. И даже отрицая символическую нагрузку изнасилования, оно все равно остается страшным событием страдания психики и тела. Но страдание тела и психики не ведет с необходимостью к покорности. Я рассуждаю о том, как пытаются добыть покорность не страданиями, а вовлечением в некую символическую игру, в которой подчиняемый должен узнать себя как «опущенного». Я описываю механизм подчинения через унижение: чтобы я оказался унижен и, следовательно, подчинен, я должен принять то навязываемое мне представление о действиях, способных унизить, принять ту рамку достойного и недостойного, что мне навязывает подчиняющий. Унижение — это один из путей подчинения.

Итак, мы видим, что полем сражения за власть, понятую как господство, является ум. Из того, что никто не имеет прямого доступа в ум другого, рождается драма властных отношений. Подчиняющий стремится изменить ум, к которому он лишен непосредственного доступа, изменить так, чтобы этот ум проводил его волю. Подчиняющий навязывает узнавание. Введем термин: узнавание — знание, через которое субъект узнает себя и мир; это знание, которое конституирует (т.е. устанавливает) мышление, а не то знание, которое является предметом мышления.

Обычно власть мыслят так: есть моя воля и взгляд в мир, а есть власть, которая принуждает меня поступать вопреки моей воле и истине. Это слабая власть. Сильная же власть не надо мной, а во мне, она оформляет и обновляет мою субъективность. Раб, узнавший себя в кнуте, зверёк, узнавший себя слабым в глазах льва, изнасилованный, который теперь сам себя мыслит как «петуха» — все эти примеры про перемену субъективности. Под субъективностью я подразумеваю прежде всего систему узнавания субъекта, оформляющую его опыт (со)присутствия в мире.

Не любое обновление субъективности будет результатом власти. Врач производит истину моего тела, но это доверие, а не подчинение. Мой друг указал мне на мой недостаток, и теперь я узнаю этот недостаток в себе — это убеждение, а не власть.

Наша субъективность подвижна, мы всегда состыковываем, сверяем свой взгляд в мир со взглядами в мир других людей, и это хорошо и правильно — так возникает мир, понятый как общее место, и политика, понятая как пространство общения и взаимопонимания мыслящих, но запертых в своем теле существ. Однако эта состыковка может происходить в пространстве логоса, через разум и диалог, а может происходить через подавление, манипуляцию, навязывание.

Небольшое отступление перед следующим шагом. Ранее я считал, что власть-подавление является необходимой для приобщения человека к культуре. Есть ребенок, который не хочет учиться, и надо его сажать за парту, дисциплинировать, чтобы он смог стать культурным человеком. Виделось, что культурный человек — результат подавления естественных влечений.

Но в процессе подготовки доклада я наткнулся на материалы о школе Льва Толстого в Ясной поляне. В этой школе не было обязательных уроков, расписания, домашних заданий, оценок и наказаний. Дети могли приходить и уходить когда угодно, могли сидеть и ходить где угодно. Уроки были общей беседой или игрой. Цель — воспитать свободных людей, способных сопротивляться внушению со стороны государства и церкви. Школа Толстого не единственная такая школа: школы, построенные на такие же принципах, есть и сейчас в Канаде, Дании и не только.

Для меня это удивительно: мыслящим, культурным человеком можно стать на волне естественных влечений, а не наперекор им. И это тоже некое освобождение.

Теперь я хочу рассмотреть производство-обновление субъективности в современном капитализме. Капитализм нельзя свести к господству, но его правомерно рассматривать в том числе и так. Безличная структура рынка не противоречит утверждению господства одних над другими — через эту структуру господство осуществляется, изображая себя невидимым. Капитализм — это не просто «экономическая система», но и социальное воображаемое, в котором люди представляют себя свободными агентами, подчиняющимися объективным законам рынка, но это воображаемое производится конкретными институтами и служит интересам конкретных групп.

Какое главное требование к субъекту в современном капитализме? Направлять свою энергию в безопасное и продуктивное для рынка русло. Какое узнавание соответствует этому требованию? В случае так называемой неолиберальной субъективности это узнавание рыночной рациональности как верной и достаточной для всего: для любви, для дружбы, для отдыха, для самооценки. Бизнес-рациональность отменяет иные. Если домыслить эту логику до конца, то в этой ситуации власти подчиняемый узнает себя как предпринимателя самого себя, свою жизнь узнает как проект, а свое время как ресурс.

Узнавание рыночной рациональности как универсальной, если власть случилась, переживается как реальность, так же, как и узнавание в иных ситуациях власти. Под «реальностью» я понимаю не объективную, точно измеряемую естественнонаучную данность, также и не какое-то гипотетическое пространство "бытия вне глаз" — под «реальностью» я понимаю пространство мышления и чувства живых существ, в нашем случае людей. Эта реальность подвижна и социально-исторически сконструирована. Например, реальность мысли и чувства крестьянина из 17-го века и реальность мысли и чувства нас, городских жителей 21-го века, принципиально различны. Здесь другое отношение к вещам, людям, природе, себе, миру и так далее.

Если власть случается, универсальность рыночной рациональности узнается как реальность, в которой я пребываю и мыслю. Потому неолиберальный субъект не выбирает, осмыслять ли ему, например, романтические отношения через логику успеха-неуспеха проекта под названием «личная жизнь»; нет, его мышление уже находится внутри этой логики, и, находясь в ней, он не может убедительно себе помыслить иного способа мышления романтических отношений.

Но нужно понимать (и в этом понимании путь к освобождению), что в действительности мышление каждого из нас не является целостным и непротиворечивым. В реальном мире чистого неолиберального субъекта, как и любого другого, не существует — мышление расколото и является полем напряжения между разными субъектами, т. е. между разными и порою противоречащими способами мыслить и видеть реальность. Однако я никогда не могу стоять вовне этих способов мыслить, и как-то со стороны, трезво и объективно выбирать, что же лучше и правильнее. Мышление всегда внутри той или иной логики. Но мы можем — и мы это постоянно делаем — искать иные начала для нашего взгляда в мир и выявлять границы и разрывы одной логики через другую.

Далее, про реальность современного капитализма. Производя конкурентных и озабоченных проектом себя субъектов, неолиберальная логика устанавливает наши способы общаться, сообщаться, дружить, организовываться, что-то делать вместе, помогать; ведь граница между личным-социальным и политическим условна, и это нужно проговорить. Я считаю верным мыслить свои действия и действия каждого из нас в том числе как политические. Ведь Другой — это в том числе и вызов мне. Другой — он ведь вроде такой же человек, как и я, мы живем в одном том же месте в одно и то же время. Когда я вижу, что Другой движется по жизни совсем иначе, чем я, я сталкиваюсь с необходимостью объяснить себе это противоречие. Самое простое — это сказать, что Другой просто дурак. Но если я все-таки вижу, что он не дурак? Приходится думать: и я, и он умные, но друг другу противоречим. И здесь может случиться политика, если под ней понимать общественные изменения: я выкинул что-то непривычное, мой друг подумал, да и поддержал меня, вслед за ним третий поддержал и так далее. Это, конечно, идеальная картинка, и чаще всего мы просто отмахиваемся от этого вызова через признание Другого дураком или через какие-то иные механизмы защиты собственных границ. Но тем не менее: если воспринимать людей вокруг всерьез, то бывает, что оно срабатывает и иначе, потому общественные реалии формируются в том числе и по вышеописанному принципу.

Идем дальше. Плоха ли капиталистическая неолиберальная реальность, и если да, то чем? Прежде чем перейти к ее недостаткам, я бы предложил каждому искренне спросить себя: какую реальность я хочу проживать? Ведь реальность не лабиринт, который нужно разгадать. Лабиринтом она может являться нам внутри определенного способа мышления. Однако наш мир позволяет быть реальности исламского фундаменталиста, реальности неолиберального успешного успеха, реальности хиппи-бездельника и так далее. Эти горизонты смысла противоречат друг другу, однако они реальны и для субъекта они распознаются как действительное положение вещей. Исходя из этого, я вижу плодотворным взгляд на реальность как на пластилин, из которого можно лепить А, Б, не-А и не-Б. Да, пластилин имеет свои собственные свойства. Да, мы сами всегда уже внутри определенной реальности. Но мы можем рефлексировать ее разрывы и искать иные формы.

Неолиберальная реальность — это реальность обособленности. В ней я движим фантазмом собственного успеха и уникальности, а Другой является мне либо как конкурент, либо как носитель выгод и удовольствий, либо как свидетель моих достижений и моей уникальности. Мне кажется удачным вслед за Бен-Чхоль Ханом назвать такую реальность агонией эроса, где эрос понят как влечение к Другому в его инаковости, а не в его отношении и выгоде для меня. Есть желание быть понятым, нет желания понимать. Безусловно, все это было и раньше, но в неолиберальной реальности такое мышление устанавливается как единственно правильное.

Мы сказали, что требование капитализма к человеку — направлять свою энергию и мысль в безопасное и продуктивное для рынка русло. Это требование осуществляется через деполитизацию. Рассмотрим, как это происходит. Во-первых, узнавание себя в качестве предпринимателя самого себя, который должен вертеться-крутиться по жизни и самореализовываться, противоречит солидарности, которая зиждется на узнавании себя как члена группы с общим интересом.

Во-вторых, иллюзия, мол, «каждый свободен, мир открыт, а потому каждый сам несет всю ответственность за себя», эта иллюзия независимости и обособленности скрывает недостатки общественного устройства и маскирует неравенство возможностей, которое никуда не делось. Часто последнее время думаю о банальной, но, по-моему, редко озвучиваемой вещи: возможность философствовать, заниматься творчеством, банально образовываться — это и жизненная, и экономическая привилегия. И это расстраивает и злит. Это нарушает покой и гармонию моей души. Но я не обращусь с этой проблемой к психологу, чтобы он помог мне проработать мое отношение к меня не касающемуся и обрести внутреннее счастье, не зависящее от происходящего за окном. Поп-психология в массовом сознании работает на благо деполитизации, подкрепляя убеждение индивида в том, что его проблемы — это его личные проблемы, суть которых в его голове.

И хотелось бы остановиться на экологическом аспекте. Ясно, что идея бесконечного экономического роста не идет на благо нашей планете. Но мне хотелось бы высветить иную связь. Неолиберальная модель требует экономический рост, экономическому росту нужны потребители, потребитель должен желать потреблять. Поэтому неолиберальная экономика производит не только товары, но и желание их потреблять; она производит соответствующие образы, мечты, стимулирующие потребление. Таким образом то, что субъектом мыслится как сугубо личные амбиции и мечты, оказывается политическим и экологическим. Экологический кризис здесь открывается как проблема образов и ценностей, т. е. проблема культурная: проблема того, кто мы есть, как мы желаем и мыслим. Зачитаю одну цитату из статьи Егора Дорожкина:

 «То, что и как мы производим и потребляем, оказывая влияние на экологию, прямо связано с тем, чего мы желаем и какие образы господствуют в экономике нашего воображения. Иначе говоря, наша субъективность — это неотъемлемая часть климатических изменений»

Итак, хорошо бы мыслить и жить иначе. Нам не нужно принимать готовый за нас, но не для нас мир, в котором правила уже написаны и все пространство нашего маневра и выбора уже расчерчено. Бибихин верно заметил, что власть интересуют не мнения общества, а настроения. Мнение расположено внутри произведенной властью субъективности, внутри заданных координат — координат, где я могу влево или вправо повернуть свою голову на одну и ту же стену. Настроение же — это определенным образом увиденный мир; это начало, обновляющее субъективность, задающее сами координаты и оптику взгляда. Вопросом «какое настроение за этим стоит?» можно осветлять тьму слов и мнений.

Мы с вами рассмотрели один из ключевых механизмов того, как власть-господство реализует себя — через навязывание узнавания, т. е. знания, задающего мышление и взгляд в мир. Мы рассмотрели узнавание, соответствующее капитализму — ясно, что через это узнавание, через это производство субъективности капиталистический порядок вещей сохраняет себя на благо своим выгодополучателям. Прежде я предлагал каждому задаться вопросом: какую реальность для себя я хочу? Завершить доклад хочу своим ответом на этот вопрос.

Я бы хотел реальность, где Другой не носитель выгод и не свидетель моей полноты, а сестра или брат. В эти слова я вкладываю то, что Другой, с одной стороны, узнается таким же, как и ты: в его глазах отсвечивает тот же «солнечный зайчик», что и в тебе; его существование обладает такой же полнотой реальности и правды, что и твое. Так же, как и ты, он заброшен в этот мир и пытается в нем как-то сориентироваться. Он жив, реален, свободен и подвижен так же, как и ты. Поэтому ты с ним честен, искренен и серьезен, и его беды и переживания не оставляют тебя равнодушным. Он может тебя понять, если под «тебя» понимать не совокупность твоих уникальных вкусов или полноту твоего жизненного опыта, а какую-то правду твоего существования в данный момент.

С другой стороны, он принципиально иной и непознаваемый. Ведь человек не есть только этот «солнечный зайчик», он есть неразрывный состав, где все элементы опосредуют друг друга. Здесь разные схемы можно строить в зависимости от задач, суть одна: у Другого иное прошлое, тело, психика и т. д. — потому жизнь Другого протекает по принципиально иным «законам», иным путям, чем моя. И помимо нашей общности, необходимо удерживать и неизбежность этих различий, эту принципиальную инаковость, которая делает невозможным полное постоянное понимание. Понимание случается, но не тогда, когда я постиг мудрость и теперь все обо всем и обо всех знаю. Это как раз забвение Другого, потому что Другой здесь лишен голоса, и ему остается лишь поддакивать или заблуждаться. Нет, понимание случается наоборот, когда я максимально устремляюсь из себя в Другого.