Рецензия на книгу М. Кулаева «Профсоюзы, рабочие движения и гегемония в современной России» (М.: Издательство Института Гайдара, 2023)

Рабочий класс в зеркале современной науки

Исследования рабочего класса (история, состав, организации, роль в политике) в постсоветский период оказались на периферии академических дискуссий. Это произошло под влиянием целого ряда глобальных и локальных изменений в различных сферах. В господствующем неолиберальном дискурсе место коллективных субъектов, объединенных солидарностью, занял индивид-самопредприниматель (entrepreneur of the self). В науке элементы этого дискурса, прежде всего концепция человеческого капитала трансформировали проблематику исследований. В частности, была поставлена под сомнение валидность основных понятий политической экономии, связанных с изучением рабочего класса (труд, прибавочная стоимость, эксплуатация) [Mirowski 2019: 12-14]

Важнейшую роль в трансформации общественно-политической и академической повестки сыграла формирующаяся интернет-экономика и возникшая параллельно киберкультура. Последняя была проникнута утопическим видением, интернет провозглашался технологией эмансипации, подрывающей власть государства и корпораций [Turner 2008: 7-9]. Интернет-экономика описывалась как глобальная сеть, организующая когнитивный труд нового типа работников, где произойдет невиданная трансформация экономики и рынка труда. IT-евангелисты и гуру менеджмента обещали скорое наступление новой эпохи, где капитал будет плясать «под дудку таланта» [Нордстрем, Риддерстрале 2005].

Связь вышеописанных изменений с вытеснением интересов и голоса рабочего класса из публичной сферы исчерпывающе описал социолог Лоик Вакан. «Перемены сопровождались коллективной деморализацией и символическим обесцениванием рабочего класса в общественной и научной дискуссии, по мере того как профсоюзы приходили в упадок, а левые партии сдвигались вправо. Центральную позицию как в культуре, так и в выборном процессе занимают образованные средние слои и рыцари движущих неолиберальный капитализм финансового, культурного и технологического секторов, их взгляды и стремления преобладают в общественной дискуссии и дают ориентиры для деятельности политиков и правительства» [Вакан 2014].

Значительная часть ученых, занимавшихся в советское время заводской социологией, в бурный период конца 1980-х — начала 1990-х переключилась на иные темы. В эпоху застоя это была одной из немногих разрешенных областей для полевой работы, произошедшая либерализация политического режима позволила исследователям обратиться к намного более широкому кругу проблем. В последующие годы выходили интересные монографии, посвященные отдельным кейсам, например шахтерскому движению Воркуты [Ильин 1998] и ряд обобщающих работ о составе, экономическом положении и социально-политических ориентациях рабочих в период радикальных реформ [Максимов 2004].

В последние годы ситуация начала меняться, увидели свет несколько монографий молодых исследователей, посвященных истории и современному положению рабочего класса. Историк Максим Лебский задался вопросом о причинах утраты советскими рабочими классового создания и их неспособности/нежелания противостоять реформам 1990-х гг. В качестве объяснения он выдвинул тезис о складывании в позднесоветский период специфической системы отношений на предприятиях — «промышленного патернализма» [Лебский 2021: 27-30]. Она формировала структуры повседневности работников, замыкала их интересы на развитии инфраструктуры (производственной, социально-бытовой) конкретного предприятия. 

Социолог Ольга Пинчук, проработав год на конфетной фабрике, написала интереснейшее этнографическое исследование, посвященное различным аспектам: профессиональной идентичности и производственных отношений (гендерное разделение труда, нестандартный режим рабочего времени). Собранные данные и наблюдения автор соотносит с современной проблематикой социологии труда: влияние автоматизации, феномен «бредовой работы» [Пинчук 2021].

Грамши между Лениным и постмарксизмом

Среди исследований последних лет нас особенно заинтересовала монография Максима Кулаева «Профсоюзы, рабочие движения и гегемония в современной России». Автор книги успешно совмещает в себе две ипостаси: профсоюзного активиста и академического исследователя. Монография примечательна сразу в двух аспектах, теоретическая рамка работы актуализирует очень важную дискуссию в рамках марксисткой теории, практическая часть — предлагает детальный анализ политической истории, организационных структур и идеологии российских профсоюзов. 

Книга способна заинтересовать не только специалистов по профсоюзам, анализируя перипетии истории рабочего движения, автор затрагивает более широкую тему трансформации идеологии правящей элиты постсоветской России. Неразрывная связь данных проблем отражена в формулировке основного вопроса исследования: «какое место российские профсоюзы и рабочие движения занимают в процессах гегемонии в современной России» [Кулаев 2023: 13].

Автор помещает основной вопрос исследования в глобальный контекст, следствием упадка организационных структур рабочего класса стало формирование постполитической ситуации. В условиях неолиберального консенсуса выборы утрачивают свое значение, а протестные движения без участия сильных профсоюзов не способны изменить курс правительств. М. Кулаев отмечает, что «с упадком рабочего движения люди теряют возможность оказывать давление на «свои» правительства. Выборы теряют смысл даже там, где они есть, так как партии и политики не отличаются друг от друга. От смены правительства не меняется социально-экономическая политика. Протесты, которые проходят по всему миру, показывают серьезное народное недовольство, но остаются плохо организованными и малоэффективными» [Кулаев 2023: 7-8]

В теоретической части монографии предпринята интересная попытка синтезировать идеи В. И. Ленина и А. Грамши с методологией дискурс анализа Э. Лакло. Как отмечает М. Кулаев «исследование учитывает новые достижения в теории гегемонии, прежде всего работы Лакло, но критикует их с позиций классического грамшианства, которые, в свою очередь, вырастает из марксизма-ленинизма». Дискурсивно-ориентированной постмарксизм Э. Лакло, по мнению автора, не способен учесть важность организаций и производственных отношений [Кулаев 2023: 13-15].

Подобная постановка проблемы возвращает нас к важной дискуссии, развернувшейся на страницах журналов New Left Review и Marxism Today во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. В начале обозначенного периода теоретики, близкие к данным изданиям, ориентировались на два направления марксисткой мысли: школу Л. Альтюссера и грамшианство [Pimlott 2023]. Наиболее известные их них: Н. Пуланзас, С. Холл, Э. Лакло и Ш. Муфф. В 1970-е годы альтюссерианство стало одним из наиболее заметных направлений в британском марксизме, кроме упомянутых изданий его популярности способствовали журналы Theoretical Practice и Screen. В 1975 году под редакцией В. Джерратана вышло новое полное научно-критическое издание «Тюремных тетрадей» А. Грамши. Данное издание максимально точно и в хронологическом порядке воспроизводило содержание всех 33 тетрадей. 

Предыдущие публикации помимо неполноты страдали от сильного редакторского вмешательства руководства Итальянской коммунистической партии (ИКП) [Liguori 2022: 189-190]. В них А. Грамши представлялся исключительно как последователь В. И. Ленина, предложенные им понятия трактовались как развитие марксизма-ленинизма. Возьмем, например ключевое для А. Грамши понятие гегемонии, в дискурсе ИКП оно было неразрывно связано с революционной стратегией прихода к власти и диктатурой пролетариата. 

Даже внутри партии не все соглашались с подобной интерпретацией, П. Андерсон так описывал происходившие дискуссии: «Антонио Джолитти, выдающийся диссидент партии, обосновал свой вполне взвешенный выход из нее оригинальностью концепции гегемонии, созданной Грамши, утверждая, что она обрисовала путь к власти на Западе, свободный от насилия и основанный на производительной силе рабочего класса и демократических институтах парламентского государства. «Понятие гегемонии пролетариата не является синонимом или разновидностью понятия диктатуры пролетариата». В ответ на это заместитель и преемник Тольятти Лонго твердо ему заметил, что не может быть и речи о том, чтобы противопоставлять гегемонию диктатуре пролетариат, поскольку они представляют собой взаимодополняющие цели» [Андерсон 2018: 121-122].

Позиция А. Джолитти предвосхитила дискуссию о наследии А. Грамши второй половины 1970-х гг., когда сторонники еврокоммунизма внутри ИКП, дистанцировались от большевистской традиции сделав ставку на борьбу за власть парламентским путем. Дискуссия о путях развития марксисткой теории и политической стратегии левых сил, с участием Н. Пуланзаса, С. Холла, Э. Лакло и Ш. Муфф непосредственно связана с еврокоммунистической критикой опыта стран «реального социализма». Некоторые исследователи иногда называют их позицию — левым еврокоммунизмом [Medina 2011]. 

Погружение в исторический и теоретический контекст формирования левого еврокоммунизма и постмарксистского дискурс анализа необходимы для того, чтобы оценить возможность предложенного в исследовании М. Кулаева методологического синтеза. Он вслед за П. Томасом отвергает еврокоммунистическую интерпретацию теории А. Грамши.  «Грамшианский подход, который видит сочетание гегемонии и доминирования, не совпадает с еврокоммунистическими идеологиями, пришедшими в итоге к межклассовому миру без принуждения [Кулаев 2023: 39].

Перечислим основные постулаты левого еврокоммунизма в теории и практике. Его представители во многом согласны с вышеобозначенной позицией А. Джолитти, грамшианская теория гегемонии описывает путь к власти на Западе («позиционная война»). Марксистско-ленинская революционная стратегия («маневренная война») возможна и эффективна в странах, где нет развитого парламентаризма и гражданского общества. 

Теоретики левого еврокоммунизма выступали за демократический (парламентский) путь перехода к социализму. Н. Пуланзас во второй половине 1970-х активно критиковал центральные элементы ленинской теории революции: слом буржуазного государства, стратегию двоевластия и диктатуру пролетариата [Poulantzas 1978: 80-83]. Государство не машина для угнетения одного класса другим, которую необходимо разрушить. Согласно определению Н. Пуланзаса оно представляет собой «материальную конденсацию (condensation) соотношения сил между классами и фракциями классов» [Poulantzas 2014: 128-129].

Э. Лакло и Ш. Муфф предлагали новым левым отказаться от «классического понятия «революция» в его «якобинской форме» поскольку оно подразумевает «основополагающий характер революционного акта, институты как точку концентрации власти, опираясь на которые возможно «рационально» реорганизовать общество. Эта перспектива несовместима с плюрализмом и открытостью необходимых для радикальной демократии» [Laclau, Mouffe 2014: 161]. Политическая стратегия левого еврокоммунизма заключается в том, чтобы сформировать коалицию партии и новых социальных движений (исторический блок), получить большинство на выборах и затем демократизировать государство и экономику.

В концепциях Э. Лакло пролетариат не играет роль субъекта истории или универсальной группы, олицетворяющей возможность эмансипации человечества. Это можно рассматривать как критику концепции Г. Лукача, где он наделялся мессианской ролью тождественного субъекта–объекта исторического процесса. В теории и практике левого еврокоммунизма происходит уравнивание рабочего класса с группами/идентичностями, вышедшими на политическую арену после 1968 года.  М. Кулаев справедливо отмечает: «Место универсального, по Лакло, пусто. Нет никакой социальной группы, которая изначально занимает универсальное положение, но отдельная партикулярная идентичность может заполнить собой пустующую универсальность [Кулаев 2023: 58].

Э. Лакло не только отрицает марксистскую модель базиса и надстройки, он ставит под сомнение само существование экономики как отдельной сферы, где происходят «реальные» процессы определяющие политические институты и классовую структуру общества. Он критикует работы Л. Альтюссера и А. Грамши за сохранившиеся элементы экономического детерминизма и классового редукционизма. Поэтому у Э. Лакло гегемония и гегемонические формации основаны не на экономическом базисе, они формируются дискурсивными практиками. М. Кулаев отчасти признает данную проблему и отмечает, что «для уточнения теорий Лакло следует рассматривать гегемоническую формацию не только как сочетание дискурсов, но и как конкретные производственные отношения» [Кулаев 2023: 64].

Данные комментарии к теоретической части монографии предназначены не для того, чтобы поставить под сомнение саму возможность синтеза классического грамшианства/ленинизма с дискурсивными концепциями постмарксизма. Нам хотелось напомнить об одной из важных дискуссий в марксистской теории, которая определила одну из траекторий ее развития. Это дополнительно подчеркивает актуальность теоретической части исследования, поскольку в современных спорах об интерпретации основных понятий А. Грамши все заметнее становиться критика чисто дискурсивного подхода, игнорирующего экономический базис общества [Thomas2009: 8-12].

Профсоюзы в лабиринте постсоветского капитализма

Во второй и третьей главах работы при исследовании политической истории и организационных структур рабочих движений постсоветской России, основным инструментом анализа становиться понятие трансформизма. М. Кулаев поясняет, что «понятие трансформизма предполагает «приручение» народных движений, лишение их самостоятельности, но не с помощью репрессий, а посредством включения некоторых требований и идей низовых движений в существующий исторический блок, использования некоторых действий этих движений для сохранения блока» [Кулаев 2023: 47]. В грамшианской теории принято разделять молекулярный трансформизм, когда осуществляется кооптация отдельных лидеров/активистов и трансформизм целых групп.

Исследование генеалогии рабочих движений и профсоюзов современной России начинается с периода поздней перестройки (1989-1991). Тогда складывалась новая гегемоническая формация, ее заметной частью стали шахтерские организации. Автор подробно анализирует организационную и идеологическую трансформацию шахтерского движения Кузбасса и других угледобывающих регионов. В начале, на фоне общего подъема гражданской активности, шахтерские организации стали союзниками реформаторских сил во главе с Б. Ельциным. Они поддержали первого президента РСФСР в его борьбе с союзным центром и одобрили проекты радикальных рыночных реформ [Кулаев 2023: 102-105].

Автор приводит ряд показательных примеров дискурса шахтерских организаций, артикулированного в логике гегемонистской формации реформаторских сил начала 90-х (призыв отказаться от забастовок, обращенных к учителям и осуждение «провокационных действий» прокоммунистических и националистических сил) [Кулаев 2023: 109-110]. Постепенный спад общественной активности, последовавший за началом радикальных экономических реформ, определил специфический характер отношений команды Б. Ельцина с союзниками по коалиции. «Демократическая Россия», шахтерские организации другие ее участники не обладали влиянием вето-групп, они были кооптированы и играли сугубо подчинённые роли. Лишь отдельные лидеры рабочих организаций в логике молекулярного трансформизма включались в политическую элиту различных уровней. 

На примере шахтерских организаций автор детально анализирует идеологический дрейф отдельных сегментов рабочего движения от рыночного романтизма к советской ностальгии. Последняя противоречила центральным смысловым элементам гегемонистской формации 90-х., данная дискурсивная дислокация открывала возможность расширения оппозиционных цепочек эквивалентности (chains of equivalence). Этого не произошло, кооптация шахтерских организаций поддерживалась за счет разовых взаимовыгодных обменов, они «добивались выполнения некоторых экономических требований, а Ельцин получал некоторую поддержку» [Кулаев 2023: 115].  

Союз шахтерских организаций и Б. Ельцина начал давать трещины и распадаться в 1994–1995 гг., бастующие коллективы шахт наряду с экономическими (погасить долги по зарплате), стали выдвигать политические требования (отставка правительства). Итогом этого процесса стала «рельсовая война» (май 1998 года), когда на несколько недель были блокированы ряд железнодорожных магистралей.

 Анализируя трансформацию структуры политических возможностей в начала 2000-х гг., автор оспаривает концепции, редуцирующие все исключительно к динамике политического режима (авторитарный откат). Федерация независимых профсоюзов России (ФНПР) после попыток в 1990-е создать собственное движение «Союз труда», стала младшим партнером новой «партии власти».  Общий спад протестной и забастовочной активности произошел до автократизации политического режима. 

Подводя итог переходному этапу конца 1990-х и начала 2000-х годов, автор отмечает, что его нельзя назвать «однозначно провальным периодом для профсоюзов. Они все-таки начали обретать устойчивое место в гегемонической формации. В 2000-е годы молекулярный тип трансформизма сменился другим типом, который охватывал целые социальные группы. Для этого действительно надо было стабилизировать отношения с профсоюзами [Кулаев 2023: 145].

В 2000-е наблюдался стабильный рост экономики и уровня потребления, обеспеченный перераспределением нефтяной ренты, налоговой реформой и неформальными гарантиями прав собственности для иностранных инвесторов [Яковлев, Фрейнкман, Ершова 2017: 19-20]. В нескольких областях (Ленинградская, Калужская) иностранные автопроизводители открыли заводы, которые станут местом зарождения Межрегионального профсоюза работников автомобильной промышленности (МПРА).

Общая положительная экономическая динамика, концентрация нового поколения рабочих в автомобильных кластерах и рецепция зарубежного опыта сформировали условия для активизации профсоюзной борьбы. Важным отличием забастовок этого периода является их наступательный характер, рабочие требуют улучшений условий труда и индексации заработной платы. Наиболее известный пример, частично успешная забастовка, входящего в МПРА, профсоюза «Форд Всеволожск» (ноябрь — декабрь 2007 г.).

Оценивая существующие в исследованиях классификации профсоюзов, М. Кулаев подчёркивает, что в Российской Федерации деление их на традиционные (официальные) — альтернативные (свободные) достаточно условно. «Российские профсоюзы неоднородны. Первичные и региональные организации одной и той же федерации могут существенно отличаться друг от друга. На локальном уровне различий между отдельными организациями КТР и ФНПР может быть меньше, чем между организациями одной федерации» [Кулаев 2023: 272-273]. 

В данном случае одномерные классификации малопродуктивны, при исследовании необходимо обращать внимание, прежде всего на степень автономии конкретной организации и уровень вовлеченности ее членов. «Один профсоюз может периодически выполнять сервисные, патерналистские представительские функции. Патерналистские профсоюзы зачастую могут быть желтыми, то есть зависеть от работодателя. Однако и независимые от работодателя профсоюзы могут превращаться в патерналистские при снижении активности и вовлеченности членов в действия организации, а также при росте бюрократии» [Кулаев 2023: 210].

М. Кулаев соглашается с мнением других исследователей, что важным событием, повлиявшим на формирование социальных движений и активизацию низового протеста, стали массовые выступления против закона о монетизации льгот вспыхнувшие в январе 2005 года [Кулаев 2023: 156]. Очаги недовольства возникали стихийно их репертуар действий и лозунги, на первом этапе, оформлялись без участия политических партий и профсоюзов. После затухания протестной волны в регионах появились различные структуры социальной мобилизации (координационные советы, инициативные группы). 

По мнению автора, изучение опыта координационных советов позволяет выявить некоторые ограничения и слабые места постмарксистской концепции гегемонии. Э. Лакло и Ш. Муфф следуя логике дерридианского различания (différance), подчеркивают нефиксированность значений и гетерогенность дискурсов. Цепочки эквивалентности артикулируются вокруг одного из дискурсов, временно занимающего позицию универсальности. Справедливо критикуя тотализирующие дискурсы, Э. Лакло и Ш. Муфф не уделяют внимания проблеме излишней гетерогенности потенциальных элементов цепочки эквивалентности.  «В случае с координационными советами в России речь не могла идти о тотальной эквивалентности, так как те советы были достаточно гетерогенными и не выработали никакой устойчивой единой идентичности. Основной проблемой координационных советов была, наоборот, излишняя гетерогенность» [Кулаев 2023: 251-252].

Другой проблемой координационных советов и инициативных групп стал поиск оптимального соотношения организационной структуры и процесса принятия решений. Неинституционализированные сообщества могут поддерживать коллегиальность управления, но они неустойчивы. Попытки решить данную проблему посредством создания отдельного аппарата управления, во многих случаях приводит к бюрократизации или концентрации власти у отдельных лидеров.

Массовые политические протесты 2011–2012 гг. по мнению автора «не оказали значительного влияния на профсоюзы и рабочие движения» [Кулаев 2023: 168]. Требования митингов были сфокусированы на проблеме честных выборов, социальные вопросы, выдвигавшиеся активистами различных левых организаций, остались на периферии общегражданской повестки. Важнейшим последствием подавления протестов и последующего посткрымского «ралли вокруг флага» (rally around the flag) стала трансформация гегемонического дискурса [Greene, Robertson 2022: 43-44]. В нем возрастала роль консервативных и популистских элементов, в частности изменился образ лояльных групп, конструируемый представителями власти и официальными медиа. Гегемонический дискурс воспроизводил в ином контексте никсоновский нарратив молчаливого большинства (silent majority), возникший как реакция на антивоенные протесты и подъем контркультуры. 

Рабочие в данном дискурсе предстают как часть воображаемого «консервативного большинства», они «аполитичны и озабочены в основном частной жизнью. В то же время они разделяют консервативные ценности и готовы отстаивать их. Правительственные СМИ утверждают, что рабочие не участвуют в политике независимо, но вовлекаться в нее, если есть угроза существующей системе [Кулаев 2023: 295-296]. Автор анализирует дискурсивный сдвиг к консервативному популизму, в нем народ представляется как органическое/монолитное целое, не разделенное классовым конфликтом. Популистское воображение, отрицающее лежащий в основании капиталистического общества антагонизм, приписывает его проявления внешним силам (или их агентам).

М. Кулаев резюмирует произошедшую трансформацию следующим образом: «у рабочих и у буржуазии есть, как артикулирует гегемонический дискурс, общее стремление к укреплению государства. Несистемную оппозицию, которая пытается, хоть и непоследовательно, конструировать антагонизм, гегемонический дискурс вытесняет на периферию» [Кулаев 2023: 298-299]. К этому можно добавить эпизод с попыткой внести в реестр «иностранных агентов» и ликвидировать независимый межрегиональный профсоюз «Рабочая ассоциация» (МПРА).

Трансформация гегемонического дискурса внесла изменения в историческую политику, в частности позитивная оценка советского периода перестала быть маркером идентификации с левыми/коммунистическими организациями или идеями. Поэтому вызывает вопросы утверждение автора о наличии связи между «ностальгией по Советскому Союзу» и приверженностью «социалистическим идеям» [Кулаев 2023: 317]. Логику политической «нейтрализацию советского прошлого» прекрасно описал историк культуры И. Калинин.

«В последние годы мы являемся свидетелями вполне последовательного государственного (и поддерживаемого лояльной частью культурной элиты) проекта, заключающегося не в реставрации, а в нейтрализации советского прошлого в качестве специфического объекта позитивной или негативной идентификации. Смысл этого проекта состоит в том, чтобы преодолеть былые исторические дебаты, раскалывавшие российское общество начиная с эпохи перестройки. Советское последовательно лишается своей исторической специфики как идеологический, политический и социальный опыт, равно как и политэкономическая альтернатива капитализму. Оно перестает восприниматься как целое, отсылающее к какому-то особому историческому контексту, и превращается в органическую часть исторического прошлого российской государственности и национальной традиции. В такой де- и ресемантизированной форме советское прошлое перестает быть моментом актуального идеологического выбора, приводящего к политическому размежеванию, и становится основой для общественного консенсуса, переваривающего любые различия и преодолевающего любые разрывы» [Калинин 2010: 8-9].

По нашему мнению, выход книги Максима Кулаева является важным событием не только для исследователей рабочего движения и профсоюзов, но для всех интересующихся различными темами постсоветской истории Российской Федерации (динамика политического режима, трансформация доминирующей идеологии, формирование социальных движений). В приложении к монографии автор включил интересный архивный материал —   избранные выпуски «Информационного листка» профсоюза «Форд» во Всеволожске (2005-2011).

Литература

Андерсон П. 2018. Перипетии гегемонии. М.: Издательство Института Гайдара. 296 с.

Вакан Л. 2014. Переосмысление джентрификации. — Социальный компас. URL: http://www.socialcompas.com/2015/12/22/pereosmyslenie-dzhentrifikatsii/ (дата обращения 21.03.2024).

Ильин В. 1998. Власть и уголь: шахтерское движение Воркуты (1989–1998 годы). Сыктывкар: ИСИТО. 270 с. 

Калинин И. 2010. Ностальгическая модернизация: советское прошлое как исторический горизонт — Неприкосновенный запас. № 6 (74). С. 6-16.

Кулаев М. 2023. Профсоюзы, рабочие движения и гегемония в современной России. М.: Издательство Института Гайдара; СПб.: Центр экономической культуры. 504 с.

Лебский М. 2021. Рабочий класс СССР. Жизнь в условиях промышленного патернализма. М.: Горизонталь, 250 c.

Максимов Б. 2004. Рабочие в реформируемой России, 1990-е-начало 2000-х годов. СПб.: Наука. 276 с. 

Нордстрем К., Риддерстрале Й. 2005. Бизнес в стиле фанк. Капитал пляшет под дудку таланта. СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге. 280 с.

Пинчук О. 2021. Сбои и поломки. Этнографическое исследование труда фабричных рабочих. М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»: Common Place, 208 с.

Яковлев А.А., Фрейнкман Л.М., Ершова Н.В. 2017. Коллективные действия иностранного бизнеса в России: основные организационные формы, этапы и факторы их развития. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. 56 с.

Greene S., Robertson G. 2022. Affect and Autocracy: Emotions and Attitudes in Russia after Crimea — Perspectives on Politics. Vol. 20, Issue 1, P. 38-52

Laclau E., Mouffe С. 2014. Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics. London: Verso. 224 p.

Liguori G. 2022. Gramsci Contested: Interpretations, Debates, and Polemics, 1922-2012. Leiden: Brill. 404 p.

Medina P.A. 2011. Writings urgent. Nikos Poulantzas and left Eurocommunism — Andamios. Vol. 8. № 17. P. 287–322.

Mirowski P. 2019. Hell Is Truth Seen Too Late — Boundary. Vol. 46, Number 1. P. 1–53.

Pimlott H.F. 2023. Wars of Position? : Marxism Today, Cultural Politics and the Remaking of the Left Press, 1979-90. Chicago: Haymarket Books. 552 p.

Poulantzas N. 2014. State, Power, Socialism. London: Verso. 284 p.

Poulantzas N. 1978. Towards a Democratic Socialism — New Left Review. № 109. May — June 1978. P. 75–87.

Thomas P. 2009. Gramscian moment: philosophy, hegemony, and Marxism. Leiden: Brill. 478 p.

Turner F. 2008. From Counterculture to Cyberculture: Stewart Brand, the Whole Earth Network, and the Rise of Digital Utopianism. University of Chicago Press. 354 p.

Первоначальный вариант статьи был опубликован в журнале «Публичная политика»:

Томин Л. В. Рабочий класс в постсоветской России: между автономией и кооптацией. Рецензия на книгу М. Кулаева «Профсоюзы, рабочие движения и гегемония в современной России». 2024. Т. 8. № 1-2.