Многие сейчас ожидают, когда кончится война. Никому уже толком не ясно, что можно сделать такого, чтобы она закончилась — какие шаги совершить, чтобы не длить, а остановить войну. И участие, и неучастие её продолжают. «Остаётся только ждать», — разводят руками люди. Но структура ожидания будто бы совпадает со структурой самой войны — и разведённые руки при этом, разумеется, в крови.

Войти в реку или сидеть у реки? У реки крови. Искупаться в ней — будто бы это искупление. Или боевое крещение: нет сил ждать. Разведка боем, бой с ожиданием. И тактика, и стратегия: пока мимо не проплывёт труп войны. Мир — это труп войны?

Ожидание (невротически) отдаляет от собственного предмета. От конца максимально далеки его проповедники и евангелисты. От мира — ведущие за него войну. «Мы не начинали эту войну, мы её заканчиваем», — говорят те, кто эту войну развязал. «Когда же всё это кончится?», — спрашивают люди. Когда ожидают, ожидают конца — по крайней мере, конца самого ожидания. Ждут, чтобы больше не ждать: у ожидания есть эта самоубийственная интенция. Однако она не только само-убийственна: ожидание вообще убивает. Ожидаешь — и вот уже мимо тебя проплывает труп ожидаемого. Вот так неожиданность!

Люди ждут уже почти 4 года. Столько трупов уже проплыло мимо! Не то 11, не то 12 января 2026 время ожидания конца «сво» сравняется со временем «вов», которую так хотелось повторить. Людей тут же спешат поправить: эта война началась ещё в 2014. В одной войне — другая, другие, все войны вообще.

Дугинообразные умы стремятся ещё глубже разочаровать наивное ожидание: война была всегда, от века, мирное состояние — лишь недолговечное исключение из этого правила, которое только его подтверждает. Дугинообразные хотят стать гераклитоподобными: войти в ту же реку и по традиции высечь Гомера и Архилоха, призывавших к прекращению войны среди людей и богов.

Но люди, как архилохи, всё ждут. Архилохов разводит военный пенсионер в мерзком пиксельном камуфляже, никогда сам не воевавший. Его задача — всех заебать, прежде всего — вечностью, нескончаемостью (кажется, это и называют «величием»). Сначала люди повозмущаются, потом проглотят, потом взвоют, потом смирятся, и т. д. Непрерывная возгонка ожидания и его постоянное разочарование. Так что начинает казаться, что единственный выход из нескончаемости — это отчаяться и перестать ждать. 

Впрочем, психотический passage à l’acte, «гойда» как переход к действию — это также ведь разрыв с ожиданием («мы будем убивать, и грабить, и жечь… весёлая, беспечная ватага храбрецов…»). Беспечность этой ватаги есть не что иное, как отсутствие горизонта ожиданий (если не горизонта вообще). Вместо твёрдого рубежа — что-то красное, липкое и смеющееся. Войти в реку крови, не имеющую берегов (снова, всегда снова, всегда как минимум дважды — только и можем, что повторять). И в итоге они опять разведут руками (но будет ли этот итог?).

Как бы там ни было, самое необоримое в ожидании — это ожидание неожиданного, т. е. того, что ожидать невозможно, что нельзя предугадывать и предчувствовать. Этот квази- или парарелигиозный момент есть, фактически, ожидание чуда (такое ожидание можно также назвать неинтенциональным). В формулировке Гёте чудесное — это невозможное, оказывающееся действительным. Оно предполагает равно как возникновение из ничего, так и разрешение в ничто. Поэтому даже то, что не имеет начала (как война с точки зрения гераклитообразных) с точки зрения квази- или же парарелигиозного ожидания может иметь конец  (так, безначальный Бог «в какой-то момент» взял и умер). Упс! Нечаянная радость! Хлопок!

Стало быть, конец войны — это не мир и не победа (и то, и другое вплетены в ебучую дугиноподобную нескончаемость). Конец войны — это её (гомерическое) разрешение в ничто.


++++
Сокращённая версия этого текста опубликована в «ʒиN 20: жду чего-то действительно нового!» 12.28.2025