Судя по всему, Лиля этого просто не понимала, пока ее не сбил автомобиль. Конечно, она знала: в новостях говорили, дед из дома, где она живет, ушел в запой, и, кажется, ее бабушка стала странной. Политики обратились, ничего еще не понятно, неуверенно мы радовались. Но все началось после того, как Лилю сбил автомобиль.

Они шли до станции, там, где мимо шараги идешь и нужно перейти дорогу с карьера, где обычно машин не бывает. Егор ее держал за руку, рассказывал что-то, но не удержал: она шагнула вперед, случайно, конечно, сама не ожидала, он ее за руку назад, назад, не успел. Четверка въехала Лиле прямо в колени и живот, отбросила обратно, как-то скрюченно на асфальт, не понятно, то ли на спине человек лежит, то ли боком.

Они испугались одновременно: Лиля и Егор. Лиля сначала секунду лежала, не двигалась (Егор ее за это время похоронить успел, хотя и знал, что это невозможно), потом вскочила, прямо на ноги, и замерла. Стоит. Егор стал бело-желтым, у него глаза огромные, руки огромные, он положил их на Лилины плечи, повторяет:

— Лиля! Лиля! Все хорошо, Лиля! — губы у него еле двигаются.

Лиля стоит, смотрит на Егора, и ничего не говорит. Потом вылезла из его рук, она же такая, вся тонкая, как змея, холодная, шагнула обратно на дорогу. Четверки там, конечно, давно не было. Она встала на место, где ее сбило, и стоит.

— Все хорошо, Лиля! Лиля, иди сюда!

Лиля стоит, как будто ждет, что ее снова собьет что-нибудь, но ничего не сбивает, только Егор — опять за плечи и тащит к себе, прижимает, кладет свой большой, квадратный подбородок на ее кудрявую макушку, выдыхает с дрожью.

Видимо, только тогда до Лили дошло, что и правда умереть теперь не возможно. Она очень крупно сглотнула, левая рука у нее повисла по-неживому, правую засунула Егору в ладонь, и они пошли дальше, как будто так и должно быть. Лиля молчала до самой станции, а Егор рассказывал про младшую сестру, кажется.

На следующее утро Егор только проснулся, ему нужно было огород полить, мать просила, а уже звонит тетя Оксана Вьючкина, Лилина мать.

— Егор, — голос у тети Оксаны почти мужской от прокуренности, возмущенный от испуга, — Егор, ты не знаешь, что с нашей Лилькой? Что делать, стоит перед домом, кидается под машины? — потом много нецензурных выражений, кашляет, — Егор, приезжай, мы без тебя не справимся.

Егор залез в свою машину, поехал. Расстроился, конечно, сидит печальный, еще бы, 5 лет с мормышкой встречаешься, а она вдруг с ума сходит, бешенная. Приехал: перед домом, где тетя Оксана с Лилей живет, и правда стоит Лиля, вся одежда у нее в пыли и песке, а на самой ни царапинки, конечно. Егор подъехал медленно, очень осторожно, ведь еще чего не хватало — чтобы она ему под машину бросилась. Тетя Оксана в паре метров, курит, по лицу видно, что только что кричала и злилась.

Сбоку от дома Егор припарковался, открыл дверь, но Лиля не идет. Ему пришлось из машины вылезать, идти до Лили, за плечи и спину ее вести, сажать на переднее кресло, дверь за ней закрывать, чтобы не сбежала, самому быстрее-быстрее к водительскому. Егор залез в машину, заблокировал двери. Тут Лиля почти что начала плакать, только она не плачет, никогда, Егор ни разу за 5 лет не видел, а вместо слез она вся скукоживается и желтеет.

Так что Лиля не только кресло Егору своей пылью да песком запачкала, потом на мойке сколько отчищали, но еще и была ужасно некрасивой в эту минуту, у нее даже ресницы как будто на глазах пропали, волосы нечёсаные, похожа она была на ежа. Егор очень осторожно накрыл ее змеиную ладонь своей большой и сказал, мягко, как он иногда говорит и как никто больше сказать не может:

— Лиля, что такое?

— Ты закрыл!

— Что закрыл, Лиля?

— Двери…

— Тебе душно, Лиля? Давай откроем окна, конечно, не переживай, малыш, — и опустил окна.

— Нет! Ты же запер, Егор.

Егор, чтобы ей как-то угодить, отпер двери, но руку не отпускает. Теперь она хоть немного заговорила:

— Это ведь нас кто-то запер. Я, конечно, не хочу умирать, но знать, что ты никогда не умрешь — это же для человека невыносимо.

— Почему, Лиля? Все будет хорошо, мы с тобой вместе. И мама твоя будет всегда с тобой.

— Да! — пожелтела Лиля, глаза еще сильнее потемнели и ввалились, мгновенно, — Я думала, что хочу этого, но, оказывается, нет. А как же… ну, рай там что ли. Что же нас здесь закрыли?

— Лиля, мы этого не знаем. Не переживай, давай, — и стал ее по плечам и рукам гладить, это уже излишне описывать.

В течение двух следующих недель Лиля прыгала с песчаного обрыва на карьере, совершала заплыв по илистому, совершенно гуашно-зеленому и пахнущему помоями пруду, опробовала все большие ножи с кухни (они входили и выходили, как в пластилин), из-за непоявления на работе ее уволили из «Пятерочки». Теперь снова ищут кассиршу, бедолаги.

Егор за ней носился по всему городу, каждый день говорил со злой тетей Оксаной, его собственная мать стала злиться — сколько можно, а огород кто поливать будет? А Лиля все твердила, твердила:

— Нас заперли, Егор.

— Лиля, ну, может быть, это не навсегда. Смотри, если оказалось, что смерть не навсегда, то и бессмертие, может быть, временное, —это он от меня услышал, такой аргумент.

Мне не жалко. Пусть говорит своей мормышке что угодно, лишь бы перестала его мучить. Мы лежим на большой кровати у меня в зале, бабушка в доме, поэтому в квартире снова никого, она для нас открыта.

Егор смотрит в потолок, раскинулся на покрывале, руки за спиной, так что футболка задралась и видна часть живота. Я кладу на эту часть руку, тепло. Волосы у него смялись, лохматые, как мне нравится (а Лиля любила аккуратные, когда ей еще было до этого дело), дышит через рот и глаза сонные.

Мне хочется замереть и не двигаться. От него такое тепло, что не удивительно, почему Лиля с ним: ей, как змейке, погреться на солнышке хочется, ей комфорт нужен. А я, наверное, ящерка — я живее, я быстрее, но тоже, когда лето, замираю на солнцепеке, как у нас в огороде на парнике в полдень, ящерки, и маленькие, и большие. Глаза закрывают от удовольствия.

— Егор, — я говорю, он немного улыбается, моему голосу же улыбается, и я закрываю глаза, — Егор, я думаю, это нас в угол поставили. Они говорят: «Подумайте над своим поведением». Меня так в садике воспитательница в угол ставила, с Машкой Кузнецовой, за то, что мы во время тихого часа смеялись, — он проводит пальцами по моим волосам, я глотаю слюну, открываю глаза обратно, — Но ведь в углу-то мы вместе стояли, так что нам все равно было весело. Вот и у нас у всех стояние в углу, нужно исправиться, наверное, но я предлагаю тебе вариант получше. Сначала мы пол вечности веселимся, а потом становимся хорошими. Ты к ней — быть хорошим парнем, а я запираюсь в квартире одна, грехи замаливать. Тогда и из угла отпустят, сможем умирать. Как тебе план?

Он поворачивается ко мне лицом, улыбается. Зубы у него большие, белые. Блестят слюной.