Его прозвали "Синяя борода" по объективной причине: борода была синей. Настоящего имени люди не помнили; им такое незачем. Он не возражал, и сам, будь это возможно, с удовольствием бы забыл.

В соседнем городке был праздник, на площади танцевали. Репутация не позволяла ему оставаться незамеченным, но позволяла создавать тень вокруг себя, такую густую, что никто даже не пытался подойти. Глаза тоже, наткнувшись случайно, стремились обратно на свет, в безопасность. Только одна девушка, увидев его, остановила взгляд и, более того, улыбнулась. На шее сверкали бусы. В ней было нечто такое, от чего кровь закипала и леденела в одно и то же время (что физически невозможно).

Он не собирался сближаться с кем-либо ещё раз. Это было попросту бессмысленно. Незнакомка пробралась к нему сквозь толпу и поздоровалась. Прямо там, в тени, скрытая ей вместе с ним. Он искал причины, по которым им не следовало ехать в его замок, но не нашёл.

Они уехали вместе, продолжая разговор, начатый на площади: обсуждали площадь, толпу, тень, их обоих, по отдельности, в соотношении друг к другу, тени, площади и толпе. Теперь декорации изменились, и обсуждение тоже: замок, скрытый в лесу, камни, из которых он сложен. Шаги отдавались эхом от стен, как стук сердца — от грудной клетки.

До нее здесь было шестеро. Платье скользило по ногам, они переступали через него, все, как одна, белые, в лунном свете. Они оставались до тех пор, пока он ни вручал им ключи от всех дверей, не выдержав соблазна быть увиденным. Зная, что свидетеля нельзя оставлять в живых. Первая погибла случайно. Остальные — закономерно. Иногда лучший выбор является таковым, потому что иного не предусмотрено.

Рот седьмой, праздничной, не только улыбался, но и озвучивал всё, на что она обращала внимание. Вместо того, чтобы тянуться к бороде руками, она говорила: занятный эффект имеет твоя борода; она меня привлекает; знать бы, что во мне откликается на её свойства; как так вышло, что твоя борода стала синей?

Он старался вникать вместе с ней — не каждый день выпадает шанс взглянуть по-новому на привычные вещи. Губы, краснее крови, умели называть явления, зубы — разгрызать их до сути. Ни то, ни другое, находясь на её лице, тем не менее, не проявлялось физически. Она была призраком, как и он сам. Ему казалось, протяни они друг к другу руки, ткани прошли бы насквозь.

Вместо касаний он рассказывал ей про каждую комнату, отпирая дверь за дверью — сам, добровольно. Там хранились драгоценности, скопленные за жизнь в одиночестве.

У неё был собственный замок. Её интересовали не его богатства, а их история. Она делилась своей. Рассказывала такие вещи, от которых становилось разом плохо и хорошо. Становилось бы, говорил он себе, если бы оставались чувства.

Приблизившись к последней комнате, мужчина остановился. От этой барышни было непонятно, чего ждать. Но хуже то, что он знал, чего ждать от себя; альтернативы не находилось. В полумраке коридора её лицо выглядело, как статуя: еле различимым и в то же время резким. Дверь открылась.

Она смотрела внутрь. Просто смотрела. Не морща лица, хотя в нос бил трупный запах. Не проявляя признаков страха, хотя было ясно, кто убил её предшественниц. Повернулась к нему и спросила, не пряча влажных глаз: "Зачем ты показал мне их? Ты хотел, чтобы я испугалась, а ты убил меня?" Прямой вопрос вышиб из него всё дыхание. Он ответил: "Нет. Я хотел, чтобы ты, увидев, осталась". Время покачнулось. Она сделала шаг навстречу. Воздух сопротивлялся. Она его обняла — теплая, живая, не призрачная совсем.

Живому нельзя не бояться смерти.

Так не должно было быть. Это ненормально, неестественно, принимать такое. Его нельзя было принимать. Руки сами оттолкнули её, а рот открылся в восклицании: "Нет". В голове колотилось, несказанным: что ты такое? Она не ушла; закрыла глаза, помотала головой, сделала шаг назад и, прищурившись, заглянула внутрь комнаты. Она смотрела на самую первую, в уголку, до шести и причину шести. Остался только скелет. Мать, которую он не смог спасти от отца.

Можно было придушить девчонку прямо здесь, на полу, глядя, как затихают конвульсии и застывают глаза. Он прошипел, кривя лицо: "Я передумал; ты уходишь". Легко уничтожить обыденность. Уникальное должно существовать. Схватил ее в охапку, вынес из замка, швырнул на крыльцо и захлопнул за собой дверь. Надежды в замке больше не было.

У дверей той самой комнаты, куда он вернулся, чтобы её закрыть, шатаясь, как пьяный, лежала, слабо сверкая, нитка бус.