За последний год в России продажи антидепрессантов увеличились на 36% в сравнении с прошлым годом, а число россиян, обращавшихся к психологу, выросло на 18 процентов, при очевидных контекстах войны и экономической нестабильности, углубляются и расширяются культурные тенденции, общие для западного мира. О них и формируемой ими субъективности пойдет речь в этом тексте.

Чистые отношения в обществе риска

Энтони Гидденс в книге «Modernity and Self-Identity. Self and Society in the Late Modern Age» предлагает социологическая модель, которая позволяет провести связь между макро динамикой истории и повседневной субъективностью. Он говорит, что в современности (high modernity): мы живем под воздействием множества непредсказуемых, могущественных и абстрактных систем — это экономика, политика и биологическая уязвимость. Наше трудоустройство может прерваться, цены вырасти, здоровье преподнести сюрпризы, а политические конфликты осложняют жизнь и приводят к трагедиям. Мы никак не влияем на абстрактные системы, их причины от нас далеки и теряются в бесконечном хаосе сложной реальности. При этом они определяют нашу жизнь — от них зависит как возможность наслаждатсья жизнью, так и трудности и несчастья. Поэтому Гидденс пишет, что хроническое чувство риска, которое мы уже не замечаем, ибо не помним, как было иначе, — главная характеристика жизни в современном обществе. Есть способы смягчения стресса и адаптации к рискам, а именно чувство безопасности и поддержки, которые дают дружба и любовные отношения. Но с ними все не просто. Гидденс называет нынешнюю модель таких отношений «чистыми отношениями» — чистые потому, что они не закрепляются внешними институтами, а держатся на приверженности людей, вступивших в эти отношения. Эта чистота — результат освобождения личных отношений от давления субкультурных норм, а также политических и религиозных институтов. В условиях высокой модерности люди обладают беспрецедентной свободой выбирать друзей, партнеров и круги общения; мобильность возросла, технологии расширили возможности коммуникации, и часто людям успешно удается заводить и удерживать долгосрочные связи. Тем не менее возникают проблемы, которые сегодня мало обсуждают, и они подчас подсвечиваются неожиданным образом.

Если у вас есть ощущение, что в последнее время одиночества и отчуждения в нашем обществе больше, чем раньше, — возможно, что вы не ошибаетесь. Тут стоит привести в пример популярные мемы — несмотря на то что тема выглядит легкомысленной, в западной академии это целое направление исследований. Через анализ мемов социологи пытаются выяснить, что происходит с обществом — что его волнует и какие еще не обозначенные проблемы в нем присутствуют. Последуем их примеру, ниже несколько мемов, которые получали сотни лайков в запрещенных соцсетях в последнее время:

1) На черном фоне надпись: «В конце вы будете друг у друга в черном списке. Приятных сюсипусей».

2) Пожилая женщина указывает на полки, забитые банками с соленьями, и надпись: «Когда на первом свидании решил похвастаться всеми своими психотравмами и загонами».

3) Как менялся мой круг общения? 2022 — картинка с несколькими людьми2023 — с тремя2024 — с двумя2025 — кот плюс ChatGPT.

4) Человек лежа смотрит на согнутые ноги — на коленке нарисован смайлик и очки, в руке у него рюмка и надпись: «Вот, выпиваю с друзьями».

5) Надпись на белом фоне — НА Хэллоуин я буду в костюме эмоциональной близости. Она всех пугает.

6) Диалог — Маша, я тебя люблюПрошу, только не надо впутывать меня в это дерьмо.

7) Вместо друзей лучше иметь диван. НА него всегда можно положиться.

Во всех этих мемах квозит одна и та же тревога: близость воспринимается либо как непосильный труд, либо как прямая угроза комфорту. Этот глубинный страх перед конетакта с другим, перед потерей хрупких личных границ, с мощной изобразительной силой представлен в фильме ужасов прошлого года «Одно целое». В нем рассказывается про молодую пару, которая поехала на пикник в лес, уснула в пещере и, проснувшись, обнаружила, что их периодически неодолимо тянет друг к другу, а после секса они не могут разъединиться. Романтическая близость здесь изображена в сценах, провоцирующих у зрителя страх и отвращение; когда кожа прилепляется к коже партнера как липкая слизь и не может отлепиться; касания, секс и поцелуи через спецэффекты подаются в виде отвратительной смеси тел. Партнеры пребывают в ужасе от этих процессов и пытаются найти решение. При этом в фильме нет ни насилия, ни абьюза, ни мужской токсичности, никакого новоэтического беспокойства — близость сама по себе предъявляется как хоррор, едва ли подобное появлялось в кино когда-либо.

Определение эгосенситивности

Вернемся к структурам чистых отношений. Если в прошлые эпохи дружба и любовь регулировались институтом брака, а также постсоветскими культурными нормами, то теперь они почти полностью делегированы субъективности (причем, если у романтической любви есть два поддерживающих ее института — загс и церковь, то у дружбы тголько психика). В связи с этим ставим главный вопрос этого текста — что это за тип субъективности? Мы называем ее — Эгосенситивность.

Сразу следует сказать, что не имеется в виду постоянная идентичность, речь идет о типе субъективности, который присутствует в людях, как правило, в некоторой степени. Нулевая и стопроцентная эгосенситивность наверняка бывают, но это крайние случаи. Гипотетически какая-то степень эгосенситивности есть, вероятно, почти в каждом современном человеке, живущем в большом городе в России.

О чем в точности речь? Она связана с на первый взгляд невинными и полезными навыками — рефлексией, сознаванием своих чувств, способностью справляться со стрессами. Между тем историческое время и доминирующий культурный фон стремятся эти феномены гипертрофировать и заменить ими добродетели и ценность связей и отношений. В целом терапевтическая культура транслирует, что эгосенситивная модель субъекта наиболее подобает психологически просвещенному и эмоционально развитому человеку. Чтобы понять, что представляет собой эта модель, нужно увидеть более широкий контекст: в нашу эпоху психика и субъективность оказываются отождествлены. Это наиболее легитимная и культурно поощряемая форма самоощущения. Психика становится окончательным арбитром субъективности. Субъективность перестает задаваться вопросом «а прав ли я?» — и начинает спрашивать «чувствую ли я нечто как правду?». И это, с нашей точки зрения, главная антропологическая трансформация в новейшую эпоху.

В эту эпоху трудно представить, что не всегда было так; всякая коллективная идентичность — от профессиональной до субкультурной, от религиозной до контркультурной — предполагает, что субъект осознаёт своё Я через идеи, задачи, символы, этику — через воображаемое или реальное (а чаще и то и другое) сообщество. Элементы самости могут переживаться эмоционально, но исходное семантическое содержание этих переживаний автономно от эмоций. Это феномены, существование которых не зависит от психики — они пребывают в отношениях, сообществах и эстетических формах. То есть во внешней реальности. Для эгосенситивности индивидуальная психика является окончательным авторитетом для всех феноменов, претендующих на смысл или истину.

В этой логике добродетели (альтруизм, верность и т. д.) носят дидактический характер, и их давления следует избегать ради личного права регулировать реальность психикой. И тут возникает наиболее фундаментальное противоречие между тем, что человек хочет получать от других (обычно люди хотели бы, чтоб по отношению к ним практиковали добродетели), и тем, что он готов давать сам. Это провоцирует обиды, непонимания и неразрешимости.

Укажем другие качества:

1) Повышенная чувствительность к собственной внутренней жизни, и эту чувствительность культивирующий.

2) Убежденность, что обладание этой чувствительностью — это моральная добродетель.

3) Представление о том, что навык наблюдения за своими эмоциями делает его интересной личностью (постепенно потерпел инфляцию социальный консенсус, что человека делают интересным умения, остроумие или образование; в культуре эгосенситивности субъект осознает себя как интересного потому, что много анализирует свой опыт и эмоции).

4) Повышенную чувствительность, которая увеличивает восприимчивость к психологическим страданиям, в том числе по неочевидным поводам. ПОскольку рефлексия осуществляется через язык, а почти во всех языках понятий для обозначения негативных феноменов сознания больше, чем позитивных, эгосенситивность тяготеет к меланхоличности.

Гипертрофия внутреннего и дефицит другого

Сосредоточенность рефлексии на себе ограничивает способность понимать поступки, чувства и реакции другого человека, поскольку навык ориентации на внешний мир остается неразвитым, а ориентации на себя — гиперразвитой. Тренируя рефлексию и самонаблюдение, субъект до прокачивает нейронную сеть пассивного режима — ту, что отвечает за диалог с собой, а зеркальные системы, отвечающие за когнитивное сканирование другого, ослабевают. В итоге мозг физиологически склонен выбирать путь по накатанной нейронной колее внутрь себя. Эту субъективность формируется под влиянмием терапевтической культуры, которая имплицирует, что зона когнитивной компетентности человека ограничена его личностью, а всякое стремление понять другого чревато спекуляциями и вторжением в границы.

Что это значит для любви и дружбы? Успех в разрешении конфликта зависит от способности оучастников поставить себя на место другого, но в описываемой нами субъективности другой оказывается в слепой зоне, в серой области. Субъективность формирует в своем восприятии другого, как абстрактную систему в миниатюре. Развитая способность чувствовать душевную боль, и одновременно слабая способность понимать другого — взрывная комбинация. Она приводит к тому, что друзья или партнёры чувствуют себя в отношениях всё более остро, а друг друга — всё менее ясно.

Приведу пример. У моей подруги умерла пожилая тетя, а родственники в последние недели обращались с ней холодно и отчужденно. А после ее смерти в семье в целом тяжелая атмосфера, поэтому моя подруга в подавленном эмоциональном состоянии. Ее парень спрашивает: «Что с тобой такое?» (Причем он знает, что умерла тетя.) Подруга ему говорит: «Вообще-то у меня умерла тетя позавчера», — и далее рассказала о поведении родственников. Парень ответил: «Нельзя от людей ждать эмпатии, каждый по-разному переживает такие события». Этот человек много лет проходит психотерапию и плотно внутри терапевтической культуры.

В этой истории два момента. Первый — это эгосенситивность, когда человек не считывает, что происходит с другим, хотя вроде бы это более чем очевидно. Второй — он не говорит: «Да, жаль, что они такие равнодушные», или что-то в этом роде. Он встает во «взрослую, рациональную позицию», с которой состояние моей подруги выглядит инфантильно требующим участия. Он дает понять: «у каждого свое и не надо вмешиваться и нельзя ни от кого ничего требовать» — тем самым нормализуя ситуацию, при которой в семье такая отчужденная атмосфера, и склоняя мою подругу ее принять. Вместо участия и попытки понять, что делать. Это наглядный пример того, как терапевтическая культура нормализует отчуждение, возводя его в ранг «взрослой» и «зрелой» позиции. При этом ее субъект наполнен чувством собственного когнитивного и этического превосходства.

Связь эгосенситивности с другими моделями субъекта

В формировании этой модели субъективности поучаствовало несколько подтипов субъективности. Прежде чем двигаться дальше, стоит пунктирно (поскольку здесь у нас нет возможности останавливаться детально) обозначить важнейшие из них. Речь пойдет о нескольких типах «Я», которые наслаиваются друг на друга.

Глубокое Я

Формируется прежде всего психоанализом, чьи культурные последствия уже очень давно распространяются далеко за пределы его теории и практики. Психоанализ придал фундаментальный смысл нюансам частной жизни и колебаниям психики; в его логике причины этих микрофеноменов уходят в глубокие слои прошлого и могут обладать предельной значимостью для субъекта. Они могут оказаться ключом к тому, что он про себя не знает, но что руководит его жизнью. Прежде рутинная бытовая повседневность становится пространством тайны и глубины. Возникает субъективность, воспринимающая реальность сквозь сложность и запутанность своей эмоциональной жизни. Субъективный мир наделяется неисчерпаемой значимостью, а его осознание всегда неокончательно.

Как пишет Эва Иллуз: «в психоанализе любое поведение или эмоция — или их отсутствие — могут быть признаком невроза и, следовательно, нуждаться в интерпретации (и трансформации). Избыток энергии или застенчивость, болтовня или молчание — все что угодно».

Терапевтическое Я (эго-ориентация)

После психоанализа другие терапевтические школы, ставящие в центр не внутреннюю жизнь, а поведение, формируют прагматичное и деятельное Я. Здесь субъект — менеджер эмоций, обучающийся ими управлять для достижения конкретно поставленных целей. Эмоции и чувства подвергаются экономической рационализации для достижения оптимальности. Оно связано с предпринимательским индивидуалистическим Я. Для навигации в повседневности оно использует экономическую рыночную логику, переведенную на мягкий язык эмоций. Терапия говорит — важно отстаивать в первую очередь свои интересы, спрашивать себя: «А что я получаю от этих отношений? Есть ли у меня ресурсы для общения?» Эта модель субъективности предполагает доброжелательный и вежливый коммуникативный стиль, который внутренне жёстко руководствуется интересами субъекта.

Эти два эмоциональных стиля — полюса. Один практичный и динамичный, другой рефлексивный и духовный. Между ними масса полутонов, и в разных контекстах они могут проявляться в одном субъекте.

Рефлексивное Я

По Энтони Гидденсу, оно формируется прежде всего объективными экономическими обстоятельствами и структурой потребления. Они мотивируют субъекта анализировать себя, пересматривая свои потребности, способы заработка, а также представления о реальности в целом. Гидденс пишет: «Рефлексивный проект „я“, заключающийся в поддержании связных, но постоянно пересматриваемых биографических повествований, происходит в контексте множественного выбора, пропущенного через абстрактные системы».

Цифровое Я

В его формировании участвуют приложения для знакомств и социальные сети. Интерфейс требует от пользователя постоянной самопрезентации и самоанализа: «напиши о себе», «укажи свои интересы», «чего ты хочешь». Шесть лет назад facebook сменил вопрос «о чем вы думаете?», который мотивирует порассуждать на общие темы, на вопрос «что у вас нового?», который мотивирует транслировать частное. Это мотивирование  проговаривать себя вовне закрепляет установку, что топика индивидуальности — единственно значимый предмет обсуждения.

Интровертное Я

Культурная привлекательность интровертности — мало обсуждаемый и преимущественно российский феномен. Для эгосенситивности он один из конститутивных.

Интровертность и экстравертность связаны с врожденной нейробиологией мозга, но большинство людей (около 70%) — амбиверты, их склонность в ту или другую сторону обусловлена культурой. В нашей культуре интровертность стала устойчивым способом самоописания человека, склонного к творчеству и мышлению, избегающего больших компаний и не испытывающего сильной потребности в людях. Приведем гипотезу, почему интровертность стала привлекательной идентичностью.

В условиях конкурентной среды, в которой успех доступен далеко не всем и требует особой внутренней готовности, человек нередко находит опору в романтической культуре. Интровертность — это современный псевдоним романтического субъекта, историю которого мы будем прослеживать ниже.

Интровертность предлагает логику самоидентификации не «достигательскую», основанную на внешних результатах, а творческую и духовную. Здесь субъект находит возможность ослабить стресс из-за конкуренции, которым пронизано современное общество. Он обретает самодостаточность в уединении и внутренней глубине. Эта позиция помогает снизить ценность карьерного и социального успеха и этим обессмыслить конкурентную борьбу. Кроме того, она позволяет обрести символические блага беспрепятственно и бесплатно в виде книг и искусства. Поэтому в цифровую эпоху, в которой доступ к культуре стал часто бесплатным, интровертность стала особенно мощным компенсационным механизмом. В этой логике экстравертность на контрасте выглядит как поверхностная и ограниченная идентичность.

Получается, что интровертность — это способ разрешить противоречие современного субъекта между желанием достичь успеха и ограничениями на этом пути. Субъект, «которому никто не нужен», сочетает в себе и романтическую часть (акцент на творчестве и внутреннем мире), и предпринимательскую (автономия).

Культурная привлекательность интровертности усиливает легитимность самоотношения и сообщает субъекту: «исходно ты автономен в своей глубине». Эта духовная часть эгосенситивности хорошо сочетается с Глубоким Я психоанализа и, отчасти, с Эго-ориентацией терапевтического поворота.

Постхристианское Я

Чарльз Тейлор в книге Sources of the Self пишет:

Обращение Августина к себе было обращением к радикальной рефлексивности, и именно это сделало язык внутреннего мира неотразимым. Внутренний свет — это тот, который сияет в нашем присутствии для самих себя: он неотделим от нашего бытия существами с позицией первого лица. То, что отличает его от внешнего света, — это именно то, что делает образ внутреннего мира настолько убедительным, что он ненавидит то пространство, где я присутствую для себя. Не будет преувеличением сказать, что именно Августин ввёл внутренний мир радикальной рефлексивности и завещал его западной традиции мысли. Этот шаг был судьбоносным, потому что мы, безусловно, сделали большую вещь из позиции первого лица. Современная эпистемологическая традиция и всё, что из неё вытекает в современной культуре, сделали эту точку зрения основополагающей — до такой степени, что она, можно сказать, граничит с заблуждением. Это зашло так далеко, что породило представление о существовании особой области «внутренних» объектов, доступной только с этой точки зрения; или представление о том, что точка зрения «я мыслю» каким-то образом находится вне мира вещей, которые мы воспринимаем.

При этом у Августина это внутреннее нужно не для анализа своей индивидуальности, а для выхода к универсальному — к творению, задуманному Богом. В постхристианской рефлексивности самообращенность сохраняет свою ценность, но упирается в пространство, отделенное от остальной реальности.

Повседневность и личные границы

Теперь, когда мы сделали обзор основных черт, посмотрим, как она проявляется в повседневности.

Понятие личных границ фундаментально для эгосенситивности. Впервые оно было сформулировано основателем гештальт-терапии Фрицем Перлзом и означало границу контакта между организмом и средой. Перлз пишет:

«Контакт — это осознавание и поведение по отношению к полю „организм-среда“; именно на границе организм встречается со средой». [Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality, Part I, Theoretical Foundations, раздел о contact boundary. С. 230].

Перлз мыслит феноменологически — сознание осознает себя как отдельное и одновременно интегрированное в среду, поэтому для него особое значение обретает динамика между ним и средой. Такая логика, будучи феноменологической (описывающей, как нечто дается в восприятии), ситуативно полезна — например, в работе психолога с людьми, пострадавшими от разрушающей власти других. Однако в современной культуре происходит смещение: из феноменологической описательной модели «личные границы» превращаются в онтологическую — то есть начинают описывать не то, как мы воспринимаем мир феноменологически, а то, как мир устроен сам по себе. Безусловно, в определенных контекстах понятие личных границ может выполнять защитную функцию, например, когда кто-то подвергается физическим домогательствам, обозначение границы позволяет маркировать насилие и остановить его. Проблемы начинаются, когда личные границы начинают имплицитно присутствовать в любом взаимодействии и становятся актуальными у всех и всегда. Наметим некоторые из них.

1) Личные границы по умолчанию очерчивают всю личность, и внутреннее пространство за ними понимается как территория личных интересов, направленных на заботу о себе. Другой человек оказывается по другую ее сторону — как контекст состояния субъекта и как внешний агент, который может либо способствовать личному благополучию, либо угрожать ему.

2) Рост авторитета этого понятия затрудняет легитимировать в культуре экстравертные модели идентичности, основанные на идеях и ценностях, выходящих за пределы психологической субъективности.

3) Вопросы в значении — «почему ты так поступил?» или «что с тобой происходит?» — идея личных границ мотивирует воспринять как вторжение и эмоциональное насилие. Это понятие предполагает заведомую осторожность и провоцирует бессмысленную дистанцию и отчуждение людей друг от друга.

Надо добавить, что если мы постоянно осознаем, что у другого есть личные границы, и действуем сообразно этому, мы можем ощутить себя цивилизованными и тактичными людьми, вместе с тем это понятие исподволь разрешает и мотивирует безразличие к другим. Между тем, одна из главных потребностей людей — чтоб кто-то нарушил их личные границы, а именно вовлекал в события, коммуникации, интересовался ими, а секс — это нарушение личных границ в высшей степени. Поэтому идея личных границ, ставшая частью культуры, содержит в себе не только самозащиту, но ещё и семантику, противоречащую потребностям людей и тому, что они ждут друг от друга.

Эгосенситивность в кино

Теперь пример из культуры — мини-сериал «Нормальные люди». Коннел и Марианна, главные герои Normal People, — это очень яркая иллюстрация эгосенситивности. Это история любви, в которой чувства существуют исключительно внутри героев, а не между ними; их связь приблизительная и эфемерная и выглядит глубокой потому, что герои много страдают и рефлексируют. При этом такой способ поведения их не сближает, а делает все более замкнутыми на себе. Герои дают зрителю понять — мы любим друг друга, но это не делает нас способными быть вместе, ибо каждый из нас занят своим бесконечно сложным внутренним миром. Коннел — тем, как он выглядит в глазах других, своей социальной неловкостью, неуверенностью, страхом быть зависимым от других. Марианна — собственной «инаковостью», отстраненностью, опытом насилия, с которым она не хочет справляться. Их внутренняя боль не диалогична и звучит из каждого как монолог. Их внутренняя тонкость становится провалом и слабостью: они не умеют справляться с реальностью друг друга. И это происходит не потому, что они не хотят быть вместе, — они не знают, с чего начать движение друг к другу, ибо всю жизнь тренировались наблюдать за собой. Это ключевая особенность эгосенситивности, которую сериал иллюстрирует очень тонко: быть чувствительным — значит быть в первую очередь чувствительным к своим переживаниям. Не направленным на другого, а самонаблюдающим, и не внимательным, а рефлексирующим.

Когда Коннел впадает в депрессию, он не может позвонить Марианне, ибо думает, что будет ей в тягость (как тут не вспомнить личные границы). Марианна, узнав это, говорит, что он должен был ей позвонить. Можно сказать, что «Нормальные люди» — это сериал про любовь в условиях эгосенситивной культуры. Когда субъект воспитан в убеждении, что его чувствительность — добродетель, и не имеет мотивации выйти за пределы своей психики, чтоб встать на место другого человека. Собственный внутренний мир переживается как настолько сложный и хрупкий, что для реальности другого оказывается критически мало места.

Два уровня современности: объективные процессы и их культурное закрепление

Тут следует сказать, что в нашем описании слипаются два уровня — объективный и культурный: давление абстрактных систем, возникновение психологического индивидуализма и чистых отношений — все это порождение политики, экономики и технологий. А вот культура — терапевтическая мораль, психология, популярное искусство, гуманитарные дискурсы, способы самопонимания — это культура. В нашем случае она адаптирует субъекта к объективным процессам и одновременно закрепляет ими порождаемое. Мы живем в редкий для эпохи после Второй Мировой войны момент, когда культура практически не сопротивляется абстрактным системам. Например, фильм «Одно целое» обращается к интуиции современного субъекта о том, что связь опасна; эта интуиция возникла вследствие объективных процессов, а фильм подтверждает и закрепляет ее через визуальные образы ужаса. Обратимся к другому примеру, а именно к тексту песни группы «Би-2» «Я никому не верю». Это произведение группа выпустила в начале 2022 года, и за это время оно набрало на Youtube больше 27 миллионов просмотров. В 2023 году вышел альбом, полностью состоящий из каверов разных групп на эту песню, поэтому есть основания считать ее весьма существенным высказыванием о современности:

«Агент зимы поджёг листву/Весь мир горит, и я живу/Без запасных аэродромов».

Безличная и могущественная сила порождает кризис, и человек оказывается онтологически уязвим.

«Вдыхаю дым минувших дней/Смотрю на блеск ночных огней/Они мне больше не знакомы».

Субъект говорит о состоянии несчастья и лишенности.

«Я наконец-то понял/Меня не держат корни/И при любой погоде/Я внутренне свободен».

Это первая половина припева, и вокалист вступает в него с интонацией триумфального прояснения. Обстоятельства загнали его в состояние потерянности и одиночества, и, будучи не в силах им противостоять, он как бы убеждает себя и слушателя, что постигает в этом глубинные аспекты бытия. Означающее «свободен», создает ауру экзистенциального героизма.

Припев продолжается, вокалист исполняет настойчиво и утвердительно:

«Я всё оставлю в прошлом/Наотмашь хлопнув дверью/Я никому не должен/И никому не верю».

Здесь субъект интериоризирует разрушительную сторону абстрактных систем, становится ее субъектом и через интонацию предлагает слушателю.

Дальше в куплете:

«Но как словами передать/Что пустоту нельзя предать/А вот любовь совсем не сложно».

Он выбирает пустоту, опасаясь повторения разрыва, и заставляет заподозрить, что способ справить оказывается замаскирован под просветление. На редкость проницательно сочетая абстрактные системы, проблему разрыва связей и идеологию свободы, авторы создали песню, чья двойственность и амбивалентность остаются, как будто, непрозрачными для них самих, потому что музыка и интонация стремятся сделать из текста внутренне непротиворечивый нарратив.

Критерий в психике и аномия

В контексте каких идей, способных определить жизненный смысл и дать критерий субъективности, оказывается субъект?

Центральная — это идея свободы, этим словом и его синонимами (автономия, самостоятельность) пронизан язык и в публичной сфере, и в повседневности. На уровне коннотаций это понятие двойственно — с одной стороны, в нем есть элемент романтический и контркультурный, а с другой — рыночный и предпринимательский. Поэтому артикулируемое без четкой контекстуализации, а часто так и происходит, это понятие запутывает в одном клубке интересы рынка и интересы общества, интересы предпринимательские и внерыночные творческие потенциалы. Этим оно затрудняет возможность различить конфликтные способы существования и занять к какому-то из них позицию. Это работает скорее на способ существования, существующий по умолчанию — на индивидуалистический.

Кратко коснемся происхождения понятия. Оно досталось нашей эпохе в наследство после окончания борьбы капитализма с коммунизмом — в обеих системах оно было образующим и интегрировано в комплексную теорию. Когда одна система победила и стала здравым смыслом, а вторая была дискредитирована, то оно всплыло на поверхность. Сегодня им пользуются и те, кто на новых витках продолжает дискредитированную, и те, кто охотно принимает победившую. Во многом оно стало служить компенсацией бедности политического языка в условиях распада комплексных политических идеологий.

Какие культурные последствия у валоризации этого понятия? С одной стороны, оно подчеркивает право каждого человека делать нечто сообразное его воле, с другой — оно заранее дискредитирует интегрирующие идеи, ведь они связаны с совместностью, а она с правилами, а значит с некоторой нормативностью, а в этой логике индивидуальной свободе надо потесниться. Поэтому валоризация этого понятия работает скорее на силы распада субкультур.

При этом, эмоциональная сила этого понятия велика и репутация безупречна; причем на разных уровнях: теоретическом, культурного дискурса и субъективном. Но мы не будем вдаваться в детали этих различий, ибо это потребовало бы слишком длинных экскурсов, зададимся вопросом — какое скрытое допущение предполагает понятие свободы? С нашей точки зрения — представление, что исходно в субъекте всегда содержится творческая сила и понимание, что делать, а свобода — условие это реализовать. Без этого предположения ценность свободы теряет бОльшую часть своей ауры. Но насколько это предположение отражает то, как субъекты речи о свободе хотели бы о себе думать, и то, как на самом деле — большой вопрос.

Когда субъект знает, какой реализовать жизненный проект и добиться счастья, а внешние силы ему не дают и он стремится от них освободиться, тогда свобода оказывается логически встроена в общую логику развития. Но современный дискурс свободы, даже если он узко контекстуализируется, мало говорит о том, что именно субъект собирается реализовывать. И этот дефицит — не недостаток креативности отдельных людей, а структурное следствие разреженности смыслов в эпоху распада субкультур.

Между тем в общем культурном фоне другая сторона вопроса о свободе — что именно через нее реализовывать? Как это найти? Для чего жить? — становится все более пустынной и неопределенной. Переживание свободы без чёткого понимания, что делать и как это реализовать, становится тревогой. В чистом виде она представляет собой пустоту и, поселяясь в человеке, с большой вероятностью превращается в смесь одиночества, неопределенности и амбивалентности.

При этом в описываемой нами антропологической модели предполагается, что в каждом человеке есть твёрдый и суверенный самостоятельный критерий, исходя из которого он может свободно выбирать. Но если этого критерия нет, то выбор совершается из максимально неопределенной, чистой субъективной позиции, а такой выбор — это страдание.

Попробуем привести конкретный пример на материале личных отношений.

Эмиль Дюркгейм в конце 19 века предвосхитил состояние свободы без критериев и назвал ее аномией — отсутствием закона. И вот как он описывает личность, попавшую в такие условия:

«Поскольку человек имеет права устанавливать любые отношения в угоду своим наклонностям, он стремится ко всему и не удовлетворяется ничем. Это нездоровое стремление к бесконечному, которое повсюду сопровождает аномию, может так же легко атаковать любую область нашего сознания, оно очень часто принимает сексуальную форму, описанную Мюссе. Человек не может остановиться, пока что-нибудь его не остановит. Помимо уже испытанных удовольствий он предвкушает и жаждет других, и если так случается, что диапазон возможного почти исчерпан, он мечтает о невозможном, жаждет несуществующего. Как тут не обостриться чувствам от такой бесконечной гонки? Чтобы достичь этого состояния, ему даже необязательно до бесконечности множить любовные переживания и вести образ жизни Дон Жуана. Достаточно банального существования самого обычного холостяка. Беспрестанно возникают новые надежды, но только для того, чтобы снова стать обманутыми и растаять, оставляя лишь шлейф усталости и разочарования. Как же тогда желанию остаться неизменным, если нет уверенности в том, удастся ли удержать объект этого желания, ибо аномия имеет двойственный характер? Когда человек не может бескомпромиссно отдаться, он не имеет права и владеть. Таким образом, неопределенность будущего вкупе с его собственной нерешительностью обрекают его на постоянные перемены. Результатом всего этого является состояние беспокойства, возбуждения и недовольства».

Интересно, что Ева Иллуз в книге «Почему любовь уходит?» пишет, что в социологии отношений с появлением приложений для знакомств появилось понятие «не-выбора». Казалось бы, если человек ничего не выбрал, это не должно попадать в поле зрения социологов. Однако оказывается, что не-выбор становится социальным фактом: в условиях изобилия потенциальных партнеров и отсутствия в обществе закрепленных правил их выбора вся его тяжесть переносится на эмоции и психику, а они по своей природе подвижны и нестабильны. Сделать твердый окончательный выбор в отношении партнера становится все труднее, все чаще происходит не-выбор.

В нынешнюю эпоху, когда люди знакомятся для отношений или ищут друзей и приятелей, возникают новые проблемы. Прежде люди из разных трудовых сфер могли вовлечься в общение и близость через принадлежность к сообществам. Они могли обсуждать музыку, кино, религию, книги не как просто произвольные единичные части опыта, а как элементы комплексных мировоззрений, в которые они вовлечены. В эпоху эмоционального индивидуализма у людей все меньше общих тем для разговора, потому что пространство общих комплексных смыслов рассеялось. Говорить про политику триггерно. Про сериалы Netflix — тема быстро исчерпывается. Самыми очевидными темами становятся рассказы про свою жизнь, а также эмоциональные проблемы и работу. Между тем, когда каждый говорит о своём, то это системно препятствует построению близости, потому что люди сближаются через обнаружение того, что их объединяет. Разговор, в котором основным медиатором становится «а у меня так», рискует превратиться в поочередные монологи, а не диалог. Секс в этом контексте становится телесной близостью с постоянным дефицитом близости ментальной. Это добавляет в лихорадку не-выбора дополнительное измерение.

Кроме того, если прежде выбор постоянного партнера мог быть обусловлен его принадлежностью к одной и той же субкультуре (в эпоху их распада у случайно встретившихся людей шансов найти общие темы для разговора меньше), то сейчас каждый человек — это прежде всего капитал из внешности и заработка. Когда рассеиваются субкультурные идентичности, мерить остаётся нечем. Остальные критерии уходят на второй план, а оставшиеся предполагают бесконечное поле вариантов.

Таким образом, абсолютная свобода в выборе партнера ведет к тому, что людям становится все сложнее найти отношения. Они все больше чувствуют одиночество, тоску и тревогу. Оживают тяжелые воспоминания, прошлые травмы начинают давить сильнее. Человек начинает спрашивать себя — что же со мной не так?

Как мы видим по Дюркгейму и Иллуз — когда человек погружается в разнообразие чувственного опыта без принципа и критерия, это истощающе сказывается на его сознании.

Заключение

Теперь соберем вместе подтипы субъектности, которые переливаются в амальгаме Эгосенситивности. Глубокое Я, Предпринимательское Я, Рефлексивное Я, Интровертное Я, постхристианское Я. В разные периоды опыта какие-то из них могут проявляться в личности сильнее, какие-то слабее, но все они становятся элементами единой модели субъективности.

Таким образом, эгосенситивность — это тип организации субъекта, при которой аффективная чувствительность к состояниям собственного «Я» оказывается основным источником самопознания, самоотношения и этической навигации. Аффективное самоощущение и рефлексия становятся основным источником идентичности.

При этом, следует признать, что освободительная энергия языка психологии бросила вызов постсоветским и квазипатриархальным культурным кодам. Но цена этого освобождения — попадание в реальность нестабильных связей, затрудненная близость, отчуждение и дефицит жизненного смысла. Ведь в отношениях между людьми требуются постоянные инстанции к которым можно аппелировать, а когда их заменяет индивидуальное психическое состояние, которое всегда ситуативно, то возникает дефицит социального клея. При этом, культурные механизмы, его производящие (речь не о  больших идеологиях, а в повседневности, об этом наш текст про распад субкультур), оказываются дискредитированы и проигрывают в конкуренции эгосенситивным технологиям. При этом, в условиях беспрецендентного при жизни нынешнего поколения давления абстрактных систем на частную жизнь, аномия становится особенно проблематичной.

Для описания проблем аномии российский гуманитарный язык почти не имеет инструментов; лево-либеральный язык видит только власть и насилие, а его позитивная программа только способствует обсуждаемым проблемам. Консервативный язык не располагает тонкими инструментами социального анализа (про его позитивную программу мы умолчим). Обращение к философской школе коммунитаризма, которая беспрецедентно внимательна к повседневной субъективности, могло бы помочь в работе над описанными проблемами. Это перспектива дальнейших исследований.

Библиография

Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд / Э. Дюркгейм; пер. с фр. А. Н. Ильинского

Иллуз Э. Почему любовь уходит? : Социология негативных отношений / Э. Иллуз; пер. с англ. — М. : Ад Маргинем Пресс, 2018.

Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age / A. Giddens. — Cambridge: Polity Press, 1991

Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity / C. Taylor. — Cambridge: Harvard University Press, 1992 

Perls F. S. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality / F. S. Perls, R. F. Hefferline, P. Goodman. — New York: Delta Book, 1951