В России за минувший год продажи антидепрессантов увеличились на 36% в сравнении с прошлым, а число россиян, обращавшихся к психологу, выросло на 18% (по данным DSM Group и RNC Pharma). На фоне военных действий и экономической нестабильности усиливаются тенденции куда менее заметные и обсуждаемые, которые могут вносить существенный вклад в эту статистику. О них и о формируемой в них субъективности пойдет речь в этом тексте.

Общество риска и чистые отношения

Энтони Гидденс в книге «Modernity and Self-Identity. Self and Society in the Late Modern Age» предлагает социологическую модель, которая позволяет установить связь между большими историческими процессами и повседневностью, и потому ее можно перспективно применить к происходящему сегодня в России. Гидденс говорит, что в современности (high modernity) мы живем под воздействием множества непредсказуемых, могущественных и абстрактных систем — это экономика, политика и системы, связанные с телесной уязвимостью. Наше трудоустройство может прерваться, цены вырасти, здоровье преподнести сюрпризы, а политические элиты сильно осложнить жизнь. Мы почти не влияем на абстрактные системы и они для нас непрозрачны: действующие в них силы множественны и хаотичны, при этом от них зависит как возможность наслаждаться жизнью, так и самого разного рода затруднения, в том числе необратимые. Поэтому Гидденс пишет, что хроническое чувство риска, которое мы уже не замечаем, ибо не помним, чтобы было иначе, — главная характеристика жизни в современном обществе.

Есть способы смягчения стресса и адаптации к рискам, а именно онтологическая безопасность, которую призвана предоставлять дружба и романтические отношения. (Еще деньги, но это отдельная тема). С этими отношениями все не просто. Гидденс называет их нынешнюю модель «чистыми отношениями» — потому, что они не закрепляются внешними институтами, а держатся на приверженности людей в них вступивших. Эта чистота — результат освобождения частной жизни от давления традиционных институтов, религии и политики. В условиях культуры и технологий высокой модерности люди обладают беспрецедентной свободой выбирать друзей, партнеров и круги общения, и часто людям успешно удается заводить и удерживать долгосрочные связи. Тем не менее возникают проблемы, которые сегодня мало обсуждают, и они иногда проявляются неожиданным образом.

Отчуждение и его презентации

Если у вас есть ощущение, что в последнее время одиночества и отчуждения в нашем обществе больше, чем раньше, — возможно, что вы не ошибаетесь. Тут стоит привести в пример популярные мемы — несмотря на то что тема выглядит легкомысленной, в западной академии это целое направление исследований. Через анализ мемов социологи пытаются выяснить, что происходит с обществом и какие еще не артикулированные феномены в нем присутствуют.

Последуем их примеру, ниже несколько мемов, которые получали сотни лайков в запрещенных соцсетях в последнее время:

1) На черном фоне надпись: «В конце вы будете друг у друга в черном списке. Приятных сюсипусей».

2) Пожилая женщина указывает на полки, забитые банками с соленьями, и надпись: «Когда на первом свидании решил похвастаться всеми своими психотравмами и загонами».

3) Как менялся мой круг общения? 2022 — картинка с несколькими людьми2023 — с тремя2024 — с двумя 2025 — кот плюс ChatGPT.

4) Человек лежа смотрит на согнутые ноги — на коленке нарисован смайлик и очки, в руке у него рюмка и надпись: «Вот, выпиваю с друзьями».

5) Надпись на белом фоне — НА Хэллоуин я буду в костюме эмоциональной близости. Она всех пугает.

6) Диалог:
— Маша, я тебя люблю.
— Прошу, только не надо впутывать меня в это дерьмо.

7) Вместо друзей лучше иметь диван. На него всегда можно положиться.

В этих мемах сквозит одна интенция: близость воспринимается как провал, тяжелый труд или угроза. Тревога подобного рода с мощной изобразительной силой представлена в фильме ужасов прошлого года «Одно целое». В нем рассказывается про молодую пару, которая поехала на пикник в лес, уснула в пещере и, проснувшись, обнаружила, что их периодически неодолимо тянет друг к другу, а после секса они не могут разъединиться. Романтическая близость здесь изображена в сценах, провоцирующих у зрителя страх и отвращение; когда кожа прилепляется к коже партнера как липкая слизь и не может отлепиться; касания, секс и поцелуи через спецэффекты подаются в виде отвратительной смеси тел. Партнеры пребывают в ужасе от этих процессов и пытаются найти решение. При этом в фильме нет ни насилия, ни абьюза, ни мужской токсичности, никакого новоэтического беспокойства — близость сама по себе предъявляется как хоррор, едва ли подобное появлялось в кино когда-либо.

Определение эгосенситивности

Вернемся к структурам чистых отношений. Если в прошлые эпохи дружба и романтические отношения регулировались институтом брака, а также постсоветскими культурными кодами, то теперь эти отношения почти полностью делегированы субъективности (причем, если у романтической любви есть два поддерживающих ее института — загс и церковь, то у дружбы только психика). В связи с этим ставим главный вопрос этого текста — что это за тип субъективности? Мы называем ее — эгосенситивность.

Сразу следует сказать, что не имеется в виду постоянная идентичность, речь идет о типе субъективности, который присутствует в людях в некоторой степени. Нулевая и стопроцентная эгосенситивность — крайние случаи, и она, вероятно, присутствует почти в каждом современном человеке, живущем в большом городе в России.

Она связана с на первый взгляд невинными и полезными навыками — рефлексией, сознаванием своих чувств, анализом своего опыта. Между тем историческое время и доминирующий культурный фон стремятся эти способности гипертрофировать и транслирует, что именно они являются главным содержанием субъективности. Это происходит внутри более широкого антропологического сдвига.

Психика как окончательный критерий

В нашу эпоху психика и субъективность оказываются отождествлены. Это наиболее легитимная и культурно поощряемая форма самоощущения. Психика становится окончательным арбитром субъективности и окончательным авторитетом для феноменов, претендующих на смысл или истину. От вопроса «а прав ли я?» — субъективность сдвигается к позиции «ощущаю ли я это как правду?». И это, с нашей точки зрения, основной антропологический сдвиг в современности. (Он радикализует очень старые линии в западной истории. О причинах его появления мы поговорим в конце).

В эту эпоху трудно представить, что не всегда было так; всякая идентичность — от профессиональной до субкультурной, от религиозной до контркультурной предполагает, что субъект осознаёт своё Я через идеи, задачи, символы, и этику, а так же через воображаемое или реальное (а чаще и то и другое) сообщество. Эти элементы самости могут переживаться психически и эмоционально, но исходное семантическое содержание этих переживаний автономно от эмоций. Их существование не зависит от психики — они пребывают в отношениях, сообществах, идеях, профессиях, эстетических формах. Без них субъективность не осознает себя как полная. Для психологической субъективности подобные элементы факультативны и опциональны.

Следующая проблема. В логике эгосенситивности, добродетели (например альтруизм, верность и т. д.) — это дидактика, давления которой следует избегать ради личного права на автономию. И тут возникает наиболее фундаментальное противоречие: субъект ждет от других стабильности (верность, эмпатия), но сам опирается на нестабильный критерий (собственные психические состояния). Это центральная структурная причина проблем и неразрешимостей в частных отношениях.

Укажем прочие качества:

1) Повышенная чувствительность к собственной внутренней жизни, и склонность её культивировать.

2) Убежденность, что обладание этой чувствительностью — это моральная добродетель.

3) Представление о том, что навык наблюдения за своими эмоциями делает его интересной личностью (постепенно потерпел инфляцию социальный консенсус, что человека делают интересным умения, остроумие или образование; в культуре эгосенситивности субъект осознает себя как интересного потому, что много анализирует свой опыт и эмоции).

4) Чувствительность, которая увеличивает восприимчивость к психологическим страданиям, в том числе по неочевидным поводам. Поскольку рефлексия осуществляется через язык, а в русском языке понятий для обозначения негативных феноменов сознания больше, чем позитивных, эгосенситивность тяготеет к меланхоличности.

Во многом эти феномены возникают из-за давления внешних обстоятельств. Едва ли возможно различить переход между эгосенситивностью как культурным аксессуаром, который может быть пересмотрен и следствием давления абстрактных систем на психику. Они неразличимо переплетены. Но поэтому способ адаптации может становится частью проблемы к которой субъект адаптируется.¹

Автор и сам в большой степени эгосенситивный человек, стараюсь с этим работать и жить по возможности экстравертной и добродетельной жизнью.

Гипертрофия внутреннего и дефицит другого

Описываемая субъективность затрудняет способность понимать поступки, чувства и реакции другого человека. Потому что навык ориентации на себя оказывается развит непропорционально по отношению к навыку ориентации на другого.

Что это значит для дружбы и романтических отношений? Успех как в сближении, так и в разрешении конфликтов очень зависит от способности участников поставить себя на место другого. Но культурные механизмы, которые мотивируют эту способность сегодня сильно проигрывают в конкуренции эгосенситивным технологиям. Поэтому другой для описываемой субъективности оказывается в серой зоне. Он становится абстрактной системой в миниатюре.

Но главное, что развитая способность чувствовать душевную боль, и одновременно слабая способность понимать другого — опасная комбинация для любых отношений. Она приводит к тому, что друзья или партнёры чувствуют себя в отношениях всё более остро, а друг друга — всё менее ясно. Эта субъективность во многом формируется под влиянием терапевтической культуры, которая транслирует, что область когнитивной компетентности человека ограничивается его личностью.

Приведу пример. У моей подруги умерла тётя, а родственники на фоне этой трагедии стали общаться с ней холодно и отчужденно, в семье образовалась эмоционально тяжелая атмосфера. Подруга оказалась в очень подавленном состоянии. Она решила встретиться со своим парнем и он у нее спрашивает: «Что с тобой такое?» (Причем он знает, что умерла тетя.) Подруга ему говорит: «Вообще-то у меня умерла тетя позавчера», — и далее рассказала о поведении родственников. Парень ответил: «Нельзя от людей ждать эмпатии, каждый по-разному переживает такие события». Он много лет проходит психотерапию и воспринимает этот эмоциональный стиль как часть своей идентичности.

В этой истории два момента. Первый — это эгосенситивность, когда человек не считывает, что происходит с другим, хотя вроде бы это более чем очевидно. Второй — он не говорит: «Да, жаль, что они такие равнодушные», или что-то в этом роде. Он встает во «взрослую, рациональную позицию», с которой состояние моей подруги выглядит инфантильно требующим участия. Он дает понять: «у каждого свое и не надо вмешиваться и нельзя ни от кого ничего требовать» — тем самым нормализуя ситуацию, при которой в семье такая отчужденная атмосфера, и склоняя мою подругу ее принять. Вместо участия и попытки понять, что делать. Это наглядный пример того, как терапевтическая культура нормализует отчуждение, представляя его как взрослую и зрелую позицию. При этом ее субъект наполнен чувством собственного когнитивного и этического превосходства.

Генеалогия эгосенситивности

Прежде чем двигаться дальше, следует пунктирно (поскольку здесь у нас нет возможности останавливаться детально) обозначить опорные подтипы субъективности. Речь пойдет о нескольких типах «Я», которые наслаиваются друг на друга.

Глубокое Я

Формируется прежде всего психоанализом, чьи культурные последствия уже очень давно распространяются далеко за пределы его теории и практики. Психоанализ придал фундаментальный смысл нюансам частной жизни и колебаниям психики; в его логике причины этих микрофеноменов уходят в глубокие слои прошлого и могут обладать предельной значимостью для субъекта. Они могут оказаться ключом к тому, что он про себя не знает, но что руководит его жизнью. Прежде рутинная бытовая повседневность становится пространством тайны и глубины. Возникает субъективность, воспринимающая реальность сквозь сложность и запутанность своей эмоциональной жизни. Субъективный мир наделяется неисчерпаемой значимостью, а его осознание всегда неокончательно.

Как пишет Эва Иллуз: «в психоанализе любое поведение или эмоция — или их отсутствие — могут быть признаком невроза и, следовательно, нуждаться в интерпретации (и трансформации). Избыток энергии или застенчивость, болтовня или молчание — все что угодно».

Терапевтическое Я (эго-ориентация)

После психоанализа другие терапевтические школы, ставящие в центр не внутреннюю жизнь, а поведение (бихевеоризм), формируют прагматичное и деятельное Я. Здесь субъект — менеджер эмоций, обучающийся ими управлять для достижения конкретно поставленных целей. Эмоции и чувства подвергаются экономической рационализации для достижения оптимальности. Этот тип восходит к предпринимательскому индивидуалистическому Я. Для навигации в повседневности оно использует экономическую рыночную логику, переведенную на мягкий язык эмоций. В этой логике важно отстаивать в первую очередь свои интересы, спрашивать себя: «А что я получаю от этих отношений? Есть ли у меня ресурсы для общения?» Эта модель субъективности предполагает доброжелательный и вежливый коммуникативный стиль, который внутренне жёстко руководствуется интересами субъекта.

Рефлексивное Я

По Энтони Гидденсу, оно формируется прежде всего объективными экономическими обстоятельствами и структурой потребления. Они мотивируют субъекта анализировать себя, пересматривая свои потребности, способы заработка, а также представления о реальности в целом. Гидденс пишет: «Рефлексивный проект „я“, заключающийся в поддержании связных, но постоянно пересматриваемых биографических повествований, происходит в контексте множественного выбора, пропущенного через абстрактные системы». Сама структура жизни в современности вынуждает к постоянной рефлексии.

Цифровое Я

В его формировании участвуют приложения для знакомств и социальные сети. Интерфейс требует от пользователя постоянной самопрезентации и самоанализа: «напиши о себе», «укажи свои интересы», «чего ты хочешь». Шесть лет назад facebook сменил вопрос «о чем вы думаете?», который мотивирует порассуждать на общие темы, на вопрос «что у вас нового?», который мотивирует транслировать частное. Это мотивирование  проговаривать себя вовне закрепляет установку, что топика индивидуальности — единственно значимый предмет обсуждения.

Интровертное Я

Культурная привлекательность интровертности — мало обсуждаемый и преимущественно российский феномен. Для эгосенситивности он один из конститутивных. В этой логике человек исходно обособлен и входит в контакт с другими из пространства своего Я и потом задвигается обратно. Но пойдем по порядку.

Интровертность и экстравертность связаны с врожденной нейробиологией головного мозга, при этом большинство людей (около 70%) — амбиверты, их склонность в ту или другую сторону обусловлена личным опытом и культурными влияниями. В современности интровертность из психофизиологического феномена превратилась в культурный. Она стала устойчивым способом самоописания человека, склонного к творчеству и мышлению, избегающего больших компаний и не испытывающего сильной потребности в людях. Есть одна микроэмоция, которая из-за этого становится устойчивой частью идентичности, ее хорошо описал философ Йоэль Регев — ‘’современному человеку нужны другие люди, чтобы доказывать им, что они ему не очень нужны.»

Вместе с тем, интровертность понижает ощущение ценности карьерного и финансового успеха и поэтому снижает давление конкурентной среды на психику. Она позволяет не растворяться в шуме внешних ожиданий. В цифровую эпоху, в которой доступ к культуре стал почти бесплатным, для неё появились огромные ресурсы. Экстравертность на контрасте выглядит как поверхностная и ограниченная идентичность.

Эта идентичность может идти в палимпсесте с соседними типами Я, а может быть от них самостоятельна.

Постхристианское Я

Чарльз Тейлор в книге Sources of the Self пишет:

«Обращение Августина к себе было обращением к радикальной рефлексивности, и именно это сделало язык внутреннего мира неотразимым. Внутренний свет — это тот, который сияет в нашем присутствии для самих себя: он неотделим от нашего бытия существами с позицией первого лица. То, что отличает его от внешнего света, — это именно то, что делает образ внутреннего мира настолько убедительным, что он ненавидит то пространство, где я присутствую для себя. Не будет преувеличением сказать, что именно Августин ввёл внутренний мир радикальной рефлексивности и завещал его западной традиции мысли. Этот шаг был судьбоносным, потому что мы, безусловно, сделали большую вещь из позиции первого лица. Современная эпистемологическая традиция и всё, что из неё вытекает в современной культуре, сделали эту точку зрения основополагающей — до такой степени, что она, можно сказать, граничит с заблуждением. Это зашло так далеко, что породило представление о существовании особой области «внутренних» объектов, доступной только с этой точки зрения; или представление о том, что точка зрения «я мыслю» каким-то образом находится вне мира вещей, которые мы воспринимаем.»

При этом у Августина внутреннее пространство становится необходимо не для анализа своей индивидуальности, а для выхода к универсальному — к творению, как оно задумано Богом. К тому, что в этой логике является реальностью. В постхристианской рефлексивности самообращенность сохраняет свою ценность, но упирается в пространство, отделенное от реальности.

…

Как именно указанные типы взаимодействуют друг с другом внутри субъекта, в каких контекстах актуализуются — вопрос для отдельного исследования.

Повседневность и личные границы

Сделав обзор основных черт, посмотрим, как описываемая субъективность проявляется в повседневности.

Поскольку эгосенситивность, это главным образом аффективный феномен, а не дискурсивный, то в языке он дает о себе знать через нейтральные понятия. «Личные границы» — одно из немногих его явных маркеров. Впервые оно было сформулировано основателем гештальт-терапии Фрицем Перлзом и означало границу контакта между организмом и средой. Перлз пишет:

«Контакт — это осознавание и поведение по отношению к полю „организм-среда“; именно на границе организм встречается со средой».

Перлз мыслит феноменологически — сознание осознает себя как отдельное и одновременно интегрированное в среду, поэтому для него особое значение обретает динамика между ним и средой. Такая логика, будучи феноменологической (описывающей, как нечто дается в восприятии), ситуативно полезна — например, в работе психолога с людьми, пострадавшими от разрушающей власти других. Однако в современной культуре происходит смещение: из феноменологической описательной модели «личные границы» превращаются в онтологическую — то есть начинают описывать не то, как мы воспринимаем мир феноменологически, а то, как мир устроен сам по себе. Безусловно, в определенных контекстах понятие личных границ может выполнять защитную функцию, например, когда кто-то подвергается физическим домогательствам, обозначение границы позволяет маркировать насилие и остановить его. Проблемы начинаются, когда личные границы начинают имплицитно присутствовать в любом взаимодействии и становятся актуальными у всех и всегда. Наметим некоторые из них.

1) Личные границы по умолчанию очерчивают всю личность, и внутреннее пространство за ними понимается как территория личных интересов, направленных на заботу о себе. Другой человек оказывается по другую ее сторону — как контекст состояния субъекта и как внешний агент, который может либо способствовать личному благополучию, либо угрожать ему.

2) Рост авторитета этого понятия затрудняет легитимировать в культуре экстравертные модели идентичности, основанные на идеях и ценностях, выходящих за пределы психологической субъективности.

3) Вопросы в значении — «почему ты так поступил?» или «что с тобой происходит?» — идея личных границ мотивирует воспринять как вторжение и эмоциональное насилие. Это понятие предполагает заведомую осторожность и провоцирует бессмысленную дистанцию и отчуждение людей друг от друга.

Надо добавить, что если мы постоянно осознаем, что у другого есть личные границы, и действуем сообразно этому, мы можем ощутить себя цивилизованными и тактичными людьми, вместе с тем это понятие исподволь разрешает и мотивирует безразличие к другим. Между тем, одна из главных потребностей людей — чтоб кто-то нарушил их личные границы, а именно вовлекал в события, коммуникации, интересовался ими, а секс — это нарушение личных границ в высшей степени. Поэтому идея личных границ, ставшая частью культуры, содержит в себе не только самозащиту, но ещё и семантику, противоречащую потребностям людей и тому, что они ждут друг от друга.

Эгосенситивность в кино

Теперь пример из культуры — мини-сериал «Нормальные люди». Коннел и Марианна, главные герои — это очень яркая иллюстрация эгосенситивности. Это история любви, в которой чувства существуют исключительно внутри героев, а не между ними; их связь размытая и эфемерная и выглядит глубокой потому, что герои много страдают и рефлексируют. При этом такой способ поведения их не сближает, а делает все более замкнутыми на себе. Герои дают зрителю понять — мы любим друг друга, но это не делает нас способными быть вместе, ибо каждый из нас занят своим бесконечно сложным внутренним миром. Коннел — тем, как он выглядит в глазах других, своей социальной неловкостью, неуверенностью, страхом быть зависимым от других. Марианна — собственной «инаковостью», отстраненностью, опытом насилия, с которым она не хочет справляться. Их внутренняя боль не диалогична и звучит из каждого как монолог. Их внутренняя тонкость становится причиной провала их отношений, и это происходит не потому, что они не хотят быть вместе; как будто, они не знают, с чего начать движение друг к другу, ибо всю жизнь тренировались наблюдать за собой. Это ключевая особенность эгосенситивности, которую сериал иллюстрирует очень тонко: быть чувствительным — значит быть в первую очередь чувствительным к своим переживаниям. Не направленным на другого, а самонаблюдающим, и не внимательным, а рефлексирующим.

Когда Коннел впадает в депрессию, он не может позвонить Марианне, ибо думает, что будет ей в тягость (как тут не вспомнить личные границы). Марианна, узнав это, говорит, что он должен был ей позвонить. Можно сказать, что «Нормальные люди» — это сериал про любовь в условиях эгосенситивной культуры. Когда субъект воспитан в убеждении, что его чувствительность — добродетель, и не имеет мотивации выйти за пределы своей психики, чтоб встать на место другого человека. Собственный внутренний мир переживается как настолько сложный и хрупкий, что для реальности другого оказывается критически мало места.

Два уровня современности: объективные процессы и их культурное закрепление

Тут следует сказать, что в нашем описании слипаются два уровня — объективный и культурный: давление абстрактных систем, возникновение психологического индивидуализма и чистых отношений — все это порождение политики, экономики и технологий. А вот культура — терапевтическая мораль, психология, популярное искусство, гуманитарные дискурсы, способы самопонимания — это культура. В нашем случае она адаптирует субъекта к объективным процессам и одновременно закрепляет ими порождаемое. Мы живем в редкий для эпохи после Второй Мировой войны момент, когда культура практически не сопротивляется абстрактным системам. Например, фильм «Одно целое» обращается к интуиции современного субъекта о том, что связь опасна; эта интуиция возникла вследствие объективных процессов, а фильм подтверждает и закрепляет ее через визуальные образы ужаса. Обратимся к другому примеру, а именно к тексту песни группы «Би-2» «Я никому не верю». Это произведение группа выпустила в начале 2022 года, и за это время оно набрало на Youtube больше 27 миллионов просмотров. В 2023 году вышел альбом, полностью состоящий из каверов разных групп на эту песню, поэтому есть основания считать ее весьма существенным высказыванием о современности:

«Агент зимы поджёг листву/Весь мир горит, и я живу/Без запасных аэродромов».

Безличная и могущественная сила порождает кризис, и человек оказывается онтологически уязвим.

«Вдыхаю дым минувших дней/Смотрю на блеск ночных огней/Они мне больше не знакомы».

Субъект говорит о состоянии несчастья и лишенности.

«Я наконец-то понял/Меня не держат корни/И при любой погоде/Я внутренне свободен».

Это первая половина припева, и вокалист вступает в припев с интонацией триумфального прояснения. Обстоятельства загнали его в состояние потерянности и одиночества, и, будучи не в силах им противостоять, он как бы убеждает себя и слушателя, что постигает в этом глубинные аспекты бытия. Означающее «свободен», создает ауру экзистенциального героизма.

Припев продолжается, вокалист исполняет настойчиво и утвердительно:

«Я всё оставлю в прошлом/Наотмашь хлопнув дверью/Я никому не должен/И никому не верю».

Здесь субъект интериоризирует разрушительную сторону абстрактных систем, становится ее субъектом, и через мягкую экспрессию предлагает слушателю.

Дальше в куплете:

«Но как словами передать/Что пустоту нельзя предать/А вот любовь совсем не сложно».

Он выбирает пустоту, опасаясь повторения разрыва. Способ адаптации оказывается замаскирован под просветление.

В этом тексте группа Би-2, сочетая абстрактные системы, проблему разрыва связей и идеологию свободы, двойственность и амбивалентность смысла оставляют, как будто, непрозрачными для самих авторов. Потому что музыка и интонация стремятся сделать из текста внутренне непротиворечивый нарратив.

Критерий в психике и аномия

В контексте каких идей, способных определить жизненный смысл и дать критерий субъективности, оказывается субъект?

Центральная — это идея свободы, этим словом и его синонимами (автономия, самостоятельность) пронизан язык и в публичной сфере, и в повседневности. На уровне коннотаций это понятие двойственно — с одной стороны, в нем есть элемент романтический и контркультурный, а с другой — рыночный и предпринимательский. Поэтому артикулируемое без четкой контекстуализации, а часто так и происходит, это понятие запутывает в одном клубке интересы рынка и интересы общества, интересы предпринимательские и внерыночные творческие потенциалы. Этим оно затрудняет возможность различить противоположные способы существования и занять к какому-то из них позицию. Это работает скорее на способ существования, существующий по умолчанию — на индивидуалистический.

Кратко коснемся происхождения понятия. Оно досталось нашей эпохе в наследство после окончания борьбы капитализма с коммунизмом — в обеих системах оно было образующим и интегрировано в комплексную теорию. Когда одна система победила и стала здравым смыслом, а вторая была дискредитирована, то оно всплыло на поверхность. Сегодня им пользуются и те, кто на новых витках продолжает дискредитированную, и те, кто охотно принимает победившую. Во многом оно стало служить компенсацией бедности политического языка в условиях распада комплексных политических идеологий.

Какие культурные последствия у валоризации этого понятия? С одной стороны, оно подчеркивает право каждого человека делать нечто сообразное его воле, с другой — оно заранее дискредитирует интегрирующие идеи, ведь они связаны с совместностью, а она с правилами, а значит с некоторой нормативностью, а в этой логике индивидуальной свободе надо потесниться. Поэтому валоризация этого понятия работает скорее на силы распада субкультур.

При этом, эмоциональная сила этого понятия велика и репутация безупречна; причем на разных уровнях: теоретическом, культурного дискурса и субъективном. Но мы не будем вдаваться в детали этих различий, ибо это потребовало бы слишком длинных экскурсов, зададимся вопросом — какое скрытое допущение предполагает понятие свободы? С нашей точки зрения — представление, что исходно в субъекте всегда содержится творческая сила и понимание, что делать, а свобода — условие это реализовать. Без этого предположения ценность свободы теряет бОльшую часть своей ауры. Но насколько это предположение отражает то, как субъекты речи о свободе хотели бы о себе думать, и то, как на самом деле — большой вопрос.

Когда субъект знает, какой реализовать жизненный проект и добиться счастья, а внешние силы ему не дают и он стремится от них освободиться, тогда свобода оказывается логически встроена в общую логику развития. Но современный дискурс свободы, даже если он узко контекстуализируется, мало говорит о том, что именно субъект собирается реализовывать. И этот дефицит — не недостаток креативности отдельных людей, а структурное следствие разреженности смыслов в эпоху распада субкультур.

Между тем в общем культурном фоне другая сторона вопроса о свободе — что именно через нее реализовывать? Как это найти? Для чего жить? — становится все более пустынной и неопределенной. Переживание свободы без чёткого понимания, что делать и как это реализовать, становится тревогой. В чистом виде она представляет собой пустоту и, поселяясь в человеке, с большой вероятностью превращается в смесь одиночества, неопределенности и амбивалентности.

При этом в описываемой нами антропологической модели предполагается, что в каждом человеке есть твёрдый и суверенный самостоятельный критерий, исходя из которого он может свободно выбирать. Но если этого критерия нет, то выбор совершается из максимально неопределенной, чистой субъективной позиции, а такой выбор — это страдание.

Попробуем привести конкретный пример на материале личных отношений.

Эмиль Дюркгейм в конце 19 века предвосхитил состояние свободы выбора при отсутствии ясных критериев выбора, и назвал ее ''аномией''. И вот как он описывает личность, попавшую в такие условия:

«Поскольку человек имеет права устанавливать любые отношения в угоду своим наклонностям, он стремится ко всему и не удовлетворяется ничем. Это нездоровое стремление к бесконечному, которое повсюду сопровождает аномию, может так же легко атаковать любую область нашего сознания, оно очень часто принимает сексуальную форму, описанную Мюссе. Человек не может остановиться, пока что-нибудь его не остановит. Помимо уже испытанных удовольствий он предвкушает и жаждет других, и если так случается, что диапазон возможного почти исчерпан, он мечтает о невозможном, жаждет несуществующего. Как тут не обостриться чувствам от такой бесконечной гонки? Чтобы достичь этого состояния, ему даже необязательно до бесконечности множить любовные переживания и вести образ жизни Дон Жуана. Достаточно банального существования самого обычного холостяка. Беспрестанно возникают новые надежды, но только для того, чтобы снова стать обманутыми и растаять, оставляя лишь шлейф усталости и разочарования. Как же тогда желанию остаться неизменным, если нет уверенности в том, удастся ли удержать объект этого желания, ибо аномия имеет двойственный характер? Когда человек не может бескомпромиссно отдаться, он не имеет права и владеть. Таким образом, неопределенность будущего вкупе с его собственной нерешительностью обрекают его на постоянные перемены. Результатом всего этого является состояние беспокойства, возбуждения и недовольства».

Интересно, что Ева Иллуз в книге «Почему любовь уходит?» пишет, что в социологии отношений с появлением приложений для знакомств появилось понятие «не-выбора». Казалось бы, если человек ничего не выбрал, это не должно попадать в поле зрения социологов. Однако оказывается, что не-выбор становится социальным фактом: в условиях изобилия потенциальных партнеров и отсутствия в обществе закрепленных правил их выбора вся его тяжесть переносится на эмоции и психику, а они по своей природе подвижны и нестабильны. Сделать твердый окончательный выбор в отношении партнера становится все труднее, все чаще происходит не-выбор.

В нынешнюю эпоху, когда люди знакомятся для отношений или ищут друзей и приятелей, возникают новые проблемы. Прежде люди из разных трудовых сфер могли вовлечься в общение и близость через принадлежность к сообществам. Они могли обсуждать музыку, кино, религию, книги не как просто произвольные единичные части опыта, а как элементы комплексных мировоззрений, в которые они вовлечены. В эпоху эмоционального индивидуализма у людей все меньше общих тем для разговора, потому что пространство общих комплексных смыслов рассеялось. Говорить про политику триггерно. Про сериалы Netflix — тема быстро исчерпывается. Самыми очевидными темами становятся рассказы про свою жизнь, а также эмоциональные проблемы и работу. Между тем, когда каждый говорит о своём, то это системно препятствует построению близости, потому что люди сближаются через обнаружение того, что их объединяет. Разговор, в котором основным медиатором становится «а у меня так», рискует превратиться в поочередные монологи, а не диалог. Секс в этом контексте становится телесной близостью с постоянным дефицитом близости ментальной. Это добавляет в лихорадку не-выбора дополнительное измерение.

Кроме того, если прежде выбор постоянного партнера мог быть обусловлен его принадлежностью к одной и той же субкультуре (в эпоху их распада у случайно встретившихся людей шансов найти общие темы для разговора меньше), то сейчас каждый человек — это прежде всего капитал из внешности и заработка. Когда рассеиваются субкультурные идентичности, мерить остаётся нечем. Остальные критерии уходят на второй план, а оставшиеся предполагают бесконечное поле вариантов.

Таким образом, абсолютная свобода в выборе партнера ведёт к тому, что людям становится всё сложнее найти отношения. Они всё больше чувствуют одиночество, тоску и тревогу. Оживают тяжёлые воспоминания, прошлые травмы начинают давить сильнее. Человек начинает спрашивать себя — что же со мной не так?

Как мы видим по Дюркгейму и Иллуз — когда человек погружается в разнообразие чувственного опыта без принципа и критерия, это истощающе сказывается на его сознании.

Финальное определение

Соберём вместе подтипы субъектности, которые переливаются в амальгаме эгосенситивности. Глубокое Я, Предпринимательское Я, Рефлексивное Я, Интровертное Я, постхристианское Я. В разных контекстах они могут в разной степени давать о себе знать.

Таким образом, эгосенситивность — это тип организации субъекта, при которой аффективная чувствительность к состояниям собственного «Я» оказывается основным источником самопознания, самоотношения, а так же истины и этической навигации. Аффективное самоощущение и рефлексия становятся источником идентичности. Это отличается от нарциссизма (там про самооценку), и от стандартного индивидуализма (там про автономию).

Когда чувства заменяют институты

Здесь следует дать более широкую социологическую перспективу. Освободительная энергия языка эмоций и психологии бросила вызов постсоветским и патриархальным культурным кодам, предоставив язык защиты от прежде невидимых форм насилия. Это безусловное завоевание, но за ним приходят новые формы дезинтеграции; культура повседневности стала очень чувствительной к тому, чего не следует делать, и почти исчезли легитимные и консенсусные представления о том, что стоит делать. В прошедшую эпоху их порождали очень разные игроки социальности; молодежные субкультуры, интеллигенция и религиозные группы. Они производили критерии, регулирующие частную жизнь: дружбу и романтические отношения. (Сообщества этого типа — промежуточная область между абстрактными системами и чистыми отношениями, которую модель Гидденса несколько упускает.) Когда эти сообщества оказались в значительной степени либо физически рассеяны, либо культурно устаревшими, либо дискредитированными (часто по делу), образуется доминирование описываемой субъективности.

В чем здесь основная проблема? В отношениях между людьми требуются постоянные и консенсусные инстанции, которые люди имеют в виду, вступая в отношения, и к которым можно апеллировать, когда они в них находятся. Но индивидуальное психическое состояние всегда подвижно, субъективно и ситуативно. Поэтому в отношениях всё чаще образуется чувство рассинхрона и растерянности, а также, из-за повышенной самочувствительности, другой становится всё менее прозрачным. Качество связей падает², люди идут к психологам или обращаются к языку психологической субъективности. Но внутренние установки этого языка склонны воспроизводить причины, по которым к нему обращаются. В условиях беспрецедентного при жизни нынешнего поколения давления абстрактных систем на частную жизнь все эти проблемы обретают особенную остроту.

Границы существующих языков описания

Для описания проблем, которые мы здесь обсуждали, российский гуманитарный язык почти не имеет инструментов; лево-либеральный видит только власть и насилие, а здесь нет чьей-то злой воли, патриархата или плохих людей (кроме того, эти проблемы плохо переводятся на язык медиа и соцсетей). А позитивная программа этого языка только усугубляет проблему. Консервативный язык не располагает тонкими аналитическими инструментами, а про его позитивную программу мы умолчим.

И последнее. С нашей точки зрения, люди не являются сугубо культурными конструктами и, тем более, жертвами обстоятельств — в человеке всегда есть есть нечто большее, меньшее, избыточное, способное сопротивляться доминирующей культуре, иногда ее же методами. И наш анализ не претендует на то, чтобы описать все содержание субъективности, едва ли это вообще возможно, и это, с нашей точки зрения, лучшая новость. Обращение к философской школе коммунитаризма, которая беспрецедентно внимательна к повседневной субъективности, могло бы помочь в работе над описанными проблемами и в формулировании идей, ассиметричных описанным нами феноменам. Это перспектива дальнейших исследований.

…

Примечания

¹Автор и сам в большой степени эгосенситивный человек, стараюсь с этим работать и жить по возможности экстравертной и добродетельной жизнью.

^{2 Интересно, что ряд западных исследований (например, American Friendship Project 2024, PLOS ONE) говорит: если 20 лет назад социологов беспокоило количество людей, вообще не имеющих друзей, то теперь новая проблема — друзей имеют в западном мире в среднем 97–98% людей, но большинство опрошиваемых дают понять, что они разочарованы поверхностностью и недостаточной близостью в дружеских отношениях.}

^{Российские данные ВЦИОМ последних двух лет показывают сходную динамику: у большинства россиян есть друзья (около 80%+), и их среднее число даже растёт, однако одновременно значительная доля людей сообщает о переживании одиночества (около четверти населения, среди молодёжи — заметно выше, формальные связи сохраняются и расширяются, но всё чаще не обеспечивают ощущение близости и надёжной взаимной вовлечённости.}

Библиография

Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд / Э. Дюркгейм; пер. с фр. А. Н. Ильинского

Иллуз Э. Почему любовь уходит? : Социология негативных отношений / Э. Иллуз; пер. с англ. — М. : Ад Маргинем Пресс, 2018.

Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age / A. Giddens. — Cambridge: Polity Press, 1991

Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity / C. Taylor. — Cambridge: Harvard University Press, 1992 

Perls F. S. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality / F. S. Perls, R. F. Hefferline, P. Goodman. — New York: Delta Book, 1951