Свалка истории имени Маршала Говорова ("Жазира: петербургский телеграм-роман")
Ржавый трамвай скрипел и потряхивался на поворотах истории. В трамвае скрипела и потряхивалась переполнявшая его человеческая масса, слипаясь и разлипаясь на каждом стыке давно не ведавших ремонта рельс. Как будто большой добрый повар с поддельной санкнижкой мясистой волосатой лапой строго по ГОСТу месил из человеков тесто для пельменей "Ленинградские". За мутными окнами трамвая проплывала грязная, но оттого кажущаяся еще родней нобябрьская улица имени Маршала Говорова. Улицу обступали по бокам приземистые пятиэтажки из посеревшего от времени силикатного кирпича, сплющивая ее незавидную перспективу до одной узкой кривой судьбы, зажатой между серым и серым. Вчерашний перегар вперемешку с непреходящим трудовым потом составляли нутро трамвая, его психоделическую взвесь парфюма мэйд ин homo soveticus, переходящего во вьевшийся под эпителий postsoveticus. Исторические события могут произойти в одну ночь, но человеческая психика подстраивается под них порой всю оставшуюся жизнь.
Классовая рознь внутри отдельно взятого трамвая была поневоле преодолена в общее слипшееся симбиотическое коллективное тело. Все части этого тела расхристанно ехали по направлению еще не взошедшего, но обещающего вот-вот взойти бледного ленинградского нобябрьского подслеповатого солнца коммунистической меланхолии с волоокими коровьими глазами коренного перелома. Кто вырос при Сталине умеют молчать, кто вырос при Брежневе умеют мимикрировать. Остальным молоко за вредность режима и вечную слякоть изо всех щелей. В трамвае не было безотцовщины, потому что у каждого ребенка, кроме матери-одиночки было несколько отцов, а вернее Отцов: Маркс, Энгельс, мумия Ленина, Сталин, фаллическая Партия-мать и отчим-перверт Фидель Кастро.
О воспой меня, воспой меня, — нашептывал чей-то осипший голос бесполой фигуре в пыльном пальто, зажатой на задней площадке трамвая. Эпитеты мутный и пыльный задавали форму дальнейшей повествовательной линии в пользу модернистской интенсивности. На лице фигуры в пальто прочитывалось экзистенциальное выпадение в осадок судьбы, смирение с ней в пользу чего-то ее превышающего, чего-то абстрагирующего окружающую бесприютность и бессубъектное варево похожих друг на друга дней в письмо. Рутина пожирала аффекты и страхи и сыто отрыгивала исторических ублюдков из своей пасти. А фигура записывала за ней, периферией взгляда пытаясь самой не угодить ей в пасть. Ублюдки падали прямо на рельсы, отчего трамвай всякий раз дергало и встряхивало так, будто бы все достижения человеческого прогресса вмерзали в архаические структуры родства. Эйзенштейн хотел разрезать броненосцем экран реальности, но инерция мифа затянула его обратно. Вот и трамвай словно броненосец вновь и вновь прорубал железной мордой сумеречную мглу сослагательного наклонения истории. Будто бы это сама улица Маршала Говорова командовала голосом легендарного в определенном смысле полководца, прорывавшего блокадуЛенинграда тысячами павших смертью храбрых трупов и получившего прозвище Аптекаря за скрупулезность и вечный секундомер в руках во время тренировок солдат. По команде маршала весь расшатанный синтаксис, косвенные отсылки и метафоризация должны были быть подчинены логике и логистике прорыва.
О Воспой меня, Воспой меня, но как воспеть тебя, вопрошала голосом Елены Шварц проплывавшая мимо прекрасная в своей переполнявшей ее мерзости помойка. Воспеть тебя не в силах была бы и Ольга Берггольц во время повальной блокады в слове. Культурный слой отваливался отсыревшей штукатуркой, набросанной неопохмелившимися пролетариями в утренней тоске предвкушения еще одного дня без надежды на спасение. Сумерки выдавили из себя кислотное промышленное солнце серого пояса гигантского недолюбленного мегаполиса. Кто не долюбил этот мегаполис? Отчего его бетон и кирпич были такими холодными и грубыми? Почему его гранит и мрамор были такими имперскими и апокалиптичными? Знали ли они тепло рук витального скульптора и зодчего из солнечного квадроченто? Можно ли думать обо всем этом, держа грубой пятерней ледяную бутылку «Балтика девятка», заливая в глухое нутро индевелую отдающую дешевым спиртом жидкость? Можно и нужно. Можно ли обрести тепло, вжимаясь в костлявые бока таких же недолюбленных ощерившихся напряженных антропоморфных созданий? Можно и должно. Эти вопросы не требовали ответа, ибо и не вопросы это были, а фоновые оттенки повседнева. Однако ответ воспоследовал безо всякой надежды быть услышанным. Мама прячет на антресоли коробку с неприкосновенным запасом. Папа пуляет пульки со стихами из Крестов. Бабушка заходится в деменционном делирии.
Бесполая фигура в пыльном пальто, однако, имела что сказать в сердце своем, ибо мнилось ей, что она уже не просто трясется в трамвае, едущем по серой улице Маршала Говорова, а вознеслась в небесном трамвайчике над свалкой истории и наблюдает сверху за тлеющими трупными пятнами на теле земли. Злая отчужденная сосредоточенность на лицах пассажиров сменилась просветленным всеприятием и смирением.
О НЕ ЗАИГРЫВАЙ "с дешевым мистицизмом на фоне абстрактного скрежета и свиста.
О НЕ АПРОПРИИРУЙ крики птиц, звуки ветра и вихри токсичной пыли, кружащие над промзоной.
ХВАТИТ ПИТАТЬСЯ КРОВЬЮ И СОКАМИ УГНЕТЕННЫХ.
— Дык я сам же такой, такая, молвила в ответ фигура в пыльном пальто и хлопнула себя по пальто. Частички пыли сорвались со своих мест и закружились в хороводе солнечными кристалликами, залетая в носы и рты трамвайных попутчиков. Мир не эманировал, но вдруг заэманировал. Бывает и такое. Оставь эзотерическое понимание прогресса как движения универсальной космогонической силы. Прими оставленность мира самому себе. Трамвайный скрежет говорит о том, что ДВИЖЕНИЕ К УНИВЕРСАЛЬНОМУ ЛУЧШЕМУ БУДУЩЕМУ НЕ НЕИЗБЕЖНО. НЕ ВПАДАЙТЕ В ПРОГРЕССИСТСКИЙ ФАТАЛИЗМ. БУДУЩЕЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЛЮБЫМ. ЛУЧШИМ ИЛИ ХУДШИМ. ВЕСЬ ВОПРОС: БУДЕТ ЭТО БУДУЩЕЕ ДЛЯ НАС ИЛИ БЕЗ НАС.
Силлогизмы кружили угрожающим роем над головами пассажиров, пока трамвай резко не затормозил на стрелке. Дородная трамвайщица, дама неопределенного возраста в пестрых платках поверх оранжевого жилета вылезла и активно зажестикулировала с южнорусским говором в сторону стоящих в пробке автомобилей. Зловещим голосом она повторяла: ишь стоят, поразвыебывалысь то, поразвыебывалысь и стоят, а чево развыебывалысь то?
Пассажиры трамвая смотрели на водителей машин, злая отчужденная сосредоточенность возвращалась на их коллективную физию. Трамвайщица перебила ломом заржавелую стрелку и громко цыкнула железными зубами огромного рта. Водители в испуге и отвращении заотворачивали лица, невдомек им было, что они повстречали на своем пути одну из мстительных Эриний…
Однако, бесполая фигура в пыльном пальто уже потеряла интерес к происходящему. Никакого впадения в исповедальность лирического героя не произошло. Автор не был режиссером, актеры не лажали, а слишком вжились в роли, маршал оказался косноязычным физруком, жизнь победила никому не известным способом и устала. Некому было больше режиссировать этот никому не интересный, но все еще свербящий и взывающий к вызволению кусок жизни. Был ли предметом интереса автора язык? Может быть в повествование закралась ирония, высвечивая претензию любого дискурса на аксиоматические поползновения к захвату и тотальности? Может быть это концептуализм принялся разоблачать амбиции сильных языков, но кто тогда разоблачит сам концептуализм?
Вопрос повис в воздухе, тени Пригова и Рубинштейна замерцали перед трамваем. Тень Кривулина шмыгнула в подворотню. Тень Драгомощенко растянулась на обшарпанном брендмауэре. Трамвайщица выматерилась и опустила шторку. Черное солнце меланхолично выползало из-за заваленного горизонта. Из громкоговорителя закашлял Левитан: следующая остановка улица Трефолева. Улица названа в честь Владимира Трефолева, видного чекиста, председателя Революционного трибунала Балтийского флота, одного из активных участников подавления Кронштадтского восстания.