фрагмент исторических глав романа "Олечкина интуиция" 

_{Глава о том, как Чернобыльская катастрофа изменила символическое значение Полесья: из пространства архаической природы и культурных истоков оно превратилось в знак утраты, травмы и апокалипсиса. Как Чернобыль осмыслялся в литературе, философии и коллективной памяти СССР и Украины, став метафорой не только экологической, но и духовной, исторической и политической катастрофы. И наконец, почему именно после Чернобыля возникла новая украинская постмодернистская литература, которая через травму, иронию и переосмысление прошлого искала новые формы национальной идентичности.}

«Из ракурса Полесья этот край имеет достаточно карикатурный вид. Полесье ведь колыбель языческого космоса, бассейн Припяти и Десны с его арийской чистотой корней и незамутнённостью его древлянских источников, с его изначальными культурно-генетическими кодами, с его наиархаичнейшим фольклором, эпосом, диалектами, озёрами, торфяниками, готичными соснами, с его ловушками на зверей и людей, с подраненными волкам; Полесье — это национальный субстрат, чернобыльский выбор Украины, это сама действительность, грубая аутентичность и открытость, карательный поход мессии Оноприенко вдоль железнодорожных путей да шоссейных дорог. Полесье — это медлительность и скука, почти остановившееся время, ползучая коммунистическая вечность, что обложила ненавистный, сторастленный Киев, это сама глубинная чёрная украинскость».

Эта цитата из эссе известного украинского писателя Юрия Андруховича в переводе Татьяны Хофман громыхнула тревожным набатом в единственно слышащее ухо Ромки, выбив того из только что протоптанной неоромантической тропинки им. Леси Украинки. Парадоксально, но Полесье, будучи символом аутентичной «чистой» природы и первоисточником восточно-славянской культуры («первым домом славян»), после чернобыльской катастрофы обрело ту же символическую роль, но со знаком минус — в негации, postmortem. Полесье стало символом «заражения» и утраты архаичных, но близких и доверительных отношений между человеком и природой. Чернобыль как имя нарицательное вошел в постапокалиптический дискурс, означивая собой не просто провал в «глубинную черную украинскость», а конец света как таковой, мертвую «зону отчуждения», покинутое не-место, «дыру в истории», «зарубку в геологической памяти Земли».

Время в Чернобыле действительно остановилось в апреле 1986 года. Но это было лишь линейное историческое время прогресса (?!) Время людей. Люди покидали зараженную землю, бросая свои дома и пожитки.  Невидимое взгляду человека излучение опустошило город атомщиков Припять: «Население покинуло город, но флора не отступила, а дикие звери вновь господствуют на земле, освоенной было человеком. На улицах многое напоминает о давнем советском прошлом. Коммунистические лозунги остались нетронутыми, в заброшенном дворце культуры стоит портрет какого-то вождя» (Сергей Плохий). Однако, животные, рыбы, птицы, насекомые, растения и другие биоорганизмы со временем способны адаптироваться практически к любым природным катаклизмам и социотехногенным катастрофам. Популяции многих животных на свободной от антропогенного влияния территории выросли. Браконьеры и охотники их также больше не тревожили. Флора и фауна под воздействием повышенной радиации переживала усиленную мутацию. Если двуглавые свиньи и сомы-людоеды — это скорее легенды для возгонки острых ощущений у растущего с каждым годом числа чернобыльских туристов, то чернобыльские волки, на протяжении нескольких поколений проживавшие в зоне заражения, обрели геномы, устойчивые к раку.

Первый реактор Ф-1 был запущен советскими физиками-ядерщиками в 1946 году на картофельном поле в деревне Щукино в Подмосковье. «Получение саморазвивающейся ядерной реакции на реакторе Ф-1 стало началом атомной эры в СССР».  В 1950–60-е годы на волне атомного оптимизма радиоактивным излучением повышали урожайность сельскохозяйственных культур и увеличивали срок хранения продукции: например, облучали картофель, чтобы он не прорастал.

В «Чернобыльской молитве» Светланы Алексиевич один из респондентов говорит:

«Среди тех, кто работал в Чернобыле, было много деревенских людей. Днем они на реакторе, а вечером — на своих огородах, где картошку сажают лопатой, навоз разбрасывают вилами… Выкапывают урожай тоже вручную. Их сознание существовало в этих двух перепадах, двух временах — каменном и атомном».

Чернобыль до сих пор является черным отверстием в теле Полесья, провалом, соединившим языческую архаику и атомную утопию. Название печально известного города Чернобыль происходит от одного из видов  многолетних травянистых растений — «Полынь обыкновенная» (Artemisia vulgaris). В Ботаническом словаре Николая Анненкова полынь именуется как Чорнобильникъ, Чорнобиль, Чорнобілъ. Полынь амбивалентна: это трудновыводимый сорняк, растущий по заброшенным полям и пустошам, но также это лекарственна трава, издревле применяемая народными знахарями и медиками.

Так, именно полынь в «Лесной песне» Леси Украинки спасает дядю Лукаша — Льва — от надвигающейся на него из тумана белой женской фигуры, похожей на привидение — Лихорадки. То есть бесплотной, газообразной, как радиация, додумал Ромка. Лев начинает читать свой заговор, дает настой полыни и лихорадка отступает:

Девица-шипучка,

Лихорадка-трясучка!

Ступай от меня ты в глухие болота,

Где люди не ходят, где куры не поют,

Куда не доходит мой голос.

Здесь тебе не пройти,

Белого тела не трясти,

Желтой кости не ломать,

Черной крови не сосать,

Жизни не отнимать.

Вот тебе полынь —

Сгинь, привиденье, сгинь!

Есть у чернобыля-полыни и другое название: Забу́дьки или Забудкы. По легенде, одна девочка, упавшая в яму к змеямъ и проведшая с ними всю зиму, получила от царицы змей дар понимать разговоры всех трав, но при условіи никогда не говорить слова «Чорнобиль». Девочка, однако же, в забывчивости произнесла это слово и тотчасъ же забыла все, что она слышала из разговора трав и деревьев. Забу́дьки или Забудкы. В ХХ веке еще до атомной катастрофы Чернобыль минимум дважды становился местом ужасных еврейских погромов.

Философ Майкл Мардер напоминает: «Во время гражданской войны многие чернобыльские евреи были заживо сожжены казаками в местной синагоге. Во время немецкой оккупации, начавшейся в 1941 году, выживших еврейских жителей Чернобыля массово расстреливали прямо на кладбище, где были похоронены их предки. <…> Этот «другой Чернобыль» до сих пор спрятан, похоронен, забыт, теперь еще и под грудами радиоактивного мусора».

Забу́дьки или Забудкы… Спустя тридцать лет после чернобыльской аварии, Мардер призывает нас вернуться обратно к растениям, то есть к буквальному смыслу самого слова Чернобыль — «черная трава» или полынь обыкновенная, ботанический вид Artemisia vulgaris:

«Посвященное греческой богине Артемиде, это растение должно было придавать силу и выносливость, обеспечивать защиту и способствовать исцелению. Магические силы Artemisia vulgaris, увы, потерпели неудачу, и разбитое сердце за разбитым сердцем, разбитое тело за разбитым телом, не исцеляются! Чернобыльская катастрофа — это катастрофа полыни — конечно, не самой полыни, а нашего отношения к ней и, через нее, к растительной природе как одновременно части и конденсированному представлению природы в целом».

Существует и еще одна версия: полынь — это фармакон, чьи лекарственные свойства в определенный момент становятся ядом. В Библии полынь издавна является символом наказаний Господних, несущих «Великую скорбь». Горечь полыни стала общеупотребительной библейской метафорой для вещей, исполненных великой горечи. Чернобыльскую катастрофу символизирует Полынь, чьим именем названа упавшая звезда либо же ангел.

Владимир Бибихин писал, что после взрыва ядерного реактора Чернобыль « <…> был понят в свете стиха 11 главы 8 Апокалипсиса Иоанна Богослова: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Эта звезда называлась Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, множество людей умерло от питья их, потому что они сделались горькими»».

По этой версии звезда-ангел «Полынь» — это ядерный взрыв, своей ядовитой «горечью», то есть химическим заражением воды, земли и воздуха несущий погибель всему живому. 

Полесье, однако, продолжило жить и после Чернобыльской катастрофы. Об этом послежитии на пепелище крупнейшей ядерной аварии современности написаны тома, записаны свидетельства очевидцев и аборигенов полищуков, проведены экспедиции по отселенным и вымершим селам, где собраны тысячи уникальных этнографических артефактов. В 1990-е годы австралийский літературознавець українського походження Марко Павлишин напишет о возникновении особого «чернобыльского жанра». Художественные и документальные тексты, созданные по горячим следам катастрофы аффективно заряжены и пессимистичны. Наряду с гуманитарной и экологической, они возвещают духовную катастрофу и экзистенциальную опустошенность. Вызвавшая резонанс трагическая поэма украинского поэта и прозаика Івана Драча «Чернобыльская мадонна» (1987) переиначит светлый образ божьей матери в скорбную седую чернобыльскую мать, потерявшую сына (ликвидатора катастрофы). Лирическое «я» поэта признается в невыразимости Чернобыльской аварии и берет обет молчания, передавая слово многоголосице классических цитат, речей и текстов о Чернобыле и чернобыльскому фольклору. Фрагментарность поэмы будто переносит на язык последствия атомного взрыва. Однако в эпилоге лирическое «я» возвращается, обличая политиков, энергетиков и ученых в случившейся трагедии.

Советская украинская поэтесса и общественный деятель Ліна Костенко получила в народе прозвище «чернобыльской берегини». С начала 1990-х Костенко регулярно ездила в «Зону отчуждения» с гуманитарной помощью и научными экспедициями. Множество текстов поэтессы посвящено Чернобыльской катастрофе, символизировавшей в ее поэтике гибель Украины как таковой — «духовный Чернобыль».  

Хто в нашу долю тільки не втручався

В яких тенетах тільки не б’ємось

Духовний Чорнобиль давно вже почався

А ми ще тільки його боїмось.

Особенно Ліна Костенко будет переживать за судьбу древней и уникальной культуры коренных полесских жителей — поліщуків. («У самому центрі Слов’янського світу. Зникає на очах цілий ареал давньої культури поліщуків»). Объезжая мертвые села и встречая там редких отказавшихся покидать свои дома или вернувшихся жителей, Костенко — уже в роли общественницы — будет бороться за снятие с них стигмы «самоселов». В 2010 году выйдет многолетний труд Лины Костенко — автодокументальный роман «Записки українського самашедшого», в который войдет в том числе множество собранного во время поездок в Чернобыль материала. Читая этот роман, Ромка выпишет себе такие, во многом пророческие строки:

«Можна собі уявити московського патріарха, щоб він вибачився перед народами, які зазнали від Росії кривд? Можна собі уявити Росію, що визнала б свої провини і покаялася? За репресії, за депортації, за Голодомор? За ту колись пошматовану Польщу. За поневолену Україну.

За сторозтерзаний Київ». За кров’ю залитий Кавказ. За поневіряння кримських татар. За вторгнення в Афганістан. У Будапешт, у Прагу. За Берлінський мур. За Чорнобильську атомну, що отруїла наші й суміжні землі. Та, зрештою, перед своїм власним народом — за переслідування найдостойніших своїх громадян, за руйнування храмів, за всіх тих убитих хлопців у її неоголошених війнах.

Ні, вона вже покрикує на Німеччину, щоб хутчій платила остарбайтерам компенсацію. А що б подумати про свої власні борги — репресованим, депортованим, силоміць вивезеним народам. Їхнім спустошеним землям. Їхнім пограбованим поколінням.

У кожної нації свої хвороби. У Росії — невиліковна. Та й в України свої мутації теж. Для чого їй, цікаво, була Незалежність? Щоб потрапити у нову залежність, вже не лише від чужих падлюк, а й від своїх власних негідників?! Щоб дивитися безпорадно, як її продають, розкрадають, компрометують в очах світу?».

Рецепция Чернобыльской аварии в литературе, науке, культуре и в быту со временем превратила ее не только в национальную трагедию украинского народа, его болезни и вымирания, но в символ и архетип апокалиптического дискурса. Память об этой трагедии вшита в тела и души пострадавших людей, вошла в глобальную культуру травмой экоцида и на тысячелетия впечаталась в земную геологию. Искусство и литература издавна питаются эсхатологическими предчувствиями и постапокалиптичными видениями. Глобальные исторические события и природные катастрофы не просто обнуляют прежние языковые и художественные компетенции, затребуя поиска нового языка выражения, но наделяют говорящее и пишущее животное опытом жизни после «конца света» и века «антропоцена». «Все существующее достойно гибели», говорит Мефистофель в гётевском «Фаусте».

Но «существует множество способов погибнуть» — это уже Спиноза. Человечество за свою историю изобрело немало способов причинять погибель другим и самогубства. Икусство и литература как предпоследние человеческие творения, говорящие о последних истинах — наделены (наделяют себя) способностью передать переживание погибели во всем ее разнообразии. Искусство и литература пережили кровавые войны и революции, Голодомор и Холокост, Блокаду и Хиросиму, извержения вулканов и ледниковые периоды… Гм, ну ладно, во время ледниковых периодов литературы еще не существовало, но жизнь то уже зародилась (!) и она требовала продолжения, вернее она не могла не продолжаться, хоть и в угасшем, притихшем, едва теплящемся виде. Жизнь ютилась в самых неприкаянных местах земли, где еще возможно было поддерживать хоть какой-то метаболизм. Люди создавали внутри апокалипсиса собственные «карманы времени» и духовные убежища, кто — переживая, кто — пережидая конец света.

В 1984 г. Жак Деррида напишет статью «Нет, Апокалипсис не сейчас (полный вперёд, семь ракет, семь посланий)», где назовет ядерный взрыв — абсолютным референтом литературы в атомную эпоху. То есть референтом невозможным, текстуальным, воображаемым. Ядерное оружие с момента своего создания было осознано как The Absolute Weapon (Царь-бомба в СССР). Парадокс, но Деррида, будучи постмодернистским философом и последовательным критиком метафизики, признает угрозу существования некоего абсолюта, способного уничтожить всю планету.

Спустя всего два года после статьи Дерриды случится Чернобыль, который українська літературознавка Тамара Гундорова назовёт реальным референтом украинской литературы постмодернизма. Если Холокост, по мнению Эммануэля Левинаса стал «дырой в истории», которую невозможно заполнить никакими сказаниями и правдиво репрезентировать, то Чернобыль, по словам Тамари Гундорової, открывает собой ту же «непреодолимую бездну» в культурной памяти человечества конца ХХ века. Чернобыль подрывает своим невыразимым техногенным катастрофизмом саму идею объективной репрезентации и безостановочной модернизации.

Ромка набрел на книгу Гундорової «Післячорнобильська Бібліотека» в начале 2010-х по подсказке украинских друзей. Книга означивала Чернобыль как начало украинского литературного и не только постмодернизма. Постчернобыльская библиотека Гундорової — это метафора ковчега, музея, храма и саркофага. Внутри этой библиотеки «на грани вымышленной и реальной жизни, между прошлым и будущим» обитаются тексты, топосы, топограммы, цитаты, дискурсы, байки, сюжеты, имена, каноны… Гундорова ставит своей целью девиктимизировать наследие чернобыльской трагедии и производит ее постмодернистскую инверсию. Спустя 20 лет после катастрофы українська літературознавиця пишет:

«мы… живемо в ситуації післячорнобильській, майже в післяапокаліптичному часі, і саме він виявився в Україні періодом народження нової постмодерної свідомости й нової української літератури. Вона переформульовує всю історію національної культури, стає багатоголосою та багатомовною, навчає, окрім «тожсамости», бачити «іншого», відкриває себе великому інтертекстові світової культури. Отже, і життя, і література тривають і в ядерну добу. У якомусь вищому іронічному плані Чорнобиль також засвідчує, що локальні трагедії і теракти страшніші за глобальну катастрофу, а відновлена від слідів цивілізації чорнобильська зона часом нагадує первісний рай. Такої інверсії навчив нас постмодерн».

Взрыв произошел, но конца света не случилось. Чернобыль оказался репетицией атомной войны. «Література після Чорнобиля» покинула пределы «ядерного апокалиптичного дискурса», открыв собой новую постсовременную, постчернобыльскую страницу истории украинской литературы. Тут надо напомнить, что само слово «apokalipsis» происходит из греческих корней apo (не-) и kalypsis (покрывающий), то есть само понятие апокалипсиса означает не конец света, не завершение, а наоборот — раскрытие, откровение. Что это за откровение?

Мировая история — это не «сад расходящихся тропок», не глобальный виртуальный спектакль, а «пустыня реального», где человечество плутает под палящим солнцем в поисках своей земли обетованной. Человечество повернулось назад — к антипрогрессистской апокалиптике, мечтая вернуть утраченную гармонию, райскую природную жизнь. И не важно, что ее никогда не существовало: в каждую эпоху человечество вело ожесточенную борьбу за выживание, в этой борьбе достигнув нынешнего соркушительного для всей планеты уровня технического прогресса.

Неслучайно та же Тамара Гундорова называет главным постчернобыльским синдромом украинской литературы поиски рая, «девственной земли», еще не испорченной и не «зараженной». Зараженной — в широком смысле и разным: культурным колониализмом и малороссийством, народництвом и селянским китчем, тоталитаризмом и коммунизмом, диким постсоветским капитализмом и «бездуховностью» Европы.

Так, сто лет назад украинские новоромантики — Леся Украинка, Ольга Кобылянская и другие — открывали иррациональные и даже духовно-мистические источники в украинской литературе конца ХIХ-нач. ХХ века. Леся Украинка обращалась к народным песням, чтобы передать процесс рождения внутренней речи — «трансценденцію мови «ins Blau», із внутрішньої темряви (аналог материнського тіла), з глибини якої народжується слово, «як ридання, / що довго стримане, притлумлене таїлось / в темниці серця»» (Гундорова). Для новоромантиков это было некое природно-инстинктивное, еще не отравленное ложью культуры и социума слово — «Слово-Правда».

Постмодернистская литература также разрабатывает свою феноменологию слова, но слово здесь уже утрачивает прямую связь с говорящим/пишущим субъектом, а вместе с этим и претензию на последнюю истину и единственный смысл. Последнее слово теперь принадлежит случившейся атомной катастрофе и будущей ядерной войне — абсолютным референтам, находящимся по ту сторону постапокалиптического дискурса. Выпавшее изо рта и отбившееся от рук слово иронически или аллегорически развенчивает лжепророков, возвещавщих от его имени о скором апокалипсисе, Такое слово демистифицирует все виды апокалиптических дискурсов в их претензии на свет истины, но оставляет сам источник света сокрытым. Слово опережает субъекта, делая его призрачным и ненадежным как свет далекой звезды, а то вовсе обходясь без него. Оттого, возникает ощущение, будто слово отдано на откуп самому себе, как если бы выжило только оно одно. Речь замыкается в самоповторах и автоматизируется, адресаты меняются, цитации перекрещиваются.

Тамара Гундорова приводит разные варианты післячорнобильського постмодернізму в Україні: карнавальний (група Бу-Ба-Бу), риторичний апокаліпсис Юрія Іздрика й Тараса Прохаська, Метафізичний апокаліпсис Євгена Пашковського, феміністичний постмодернізм (Оксана Забужко) и неоаванrард (Сергій Жадан, Андрій Бондар, Володимир Цибулько). При всей разности авторских подходов и методов украинская литература после Чернобыля открывает новую — национальную и постколониальную страницу своей истории.