Аннотация.

Ни герой рассказа ни тем более автор не навязывает читателю свою позицию и не просит встать на его сторону. 

Рассказ не создан для утешения.

Возможно и только возможно он откликнется в душе тех кто переживал нечто подобное.

И я надеюсь они закроют его с чувством облегчение и никогда больше не вспомнят.

Посвящается всем, кто не смог найти выхода.

Я лежал на кровати и не мог уснуть. За окном была ночь. Душная и жаркая.

Как и любая другая здесь. И не важно, идёт ли дождь или небо усыпано звёздами.

Я уже потерял счёт дням и не помню, какой сейчас месяц.

Когда вокруг вечное лето, время перестаёт о себе напоминать.

Ценность происходящего утрачивается.

А мир, до этого такой наглый и требующий к себе постоянного внимания, робко молчит, не зная, что предложить, чтобы я вновь взглянул на него.

Мне он больше не интересен, и я ничего у него не прошу.

Но мы никак не можем разойтись.

Я закрываю свои глаза и вижу тебя.

Без тебя у меня нет права на ошибку — я не могу переложить на тебя часть ответственности.

Твой уход направил меня на этот путь.

Я никогда не буду винить тебя в том, что ты сделал меня сильнее.

Но без тебя моя жизнь потеряла опору.

Я верю, что ты был бы лучшим из нас двоих и смог бы простить мне мои слабости.

Которые я простить себе не могу. 

Первый день войны. Около четырёх часов вечера я пришёл на кухню.

Мама позвала есть.

За окном уже почти стемнело.

На улице никого не было. Пустой двор, голые деревья и практически нет снега.

Я посмотрел на дом, стоящий напротив нашего, с другой стороны двора.

Где-то в окнах уже горел свет.

И тут прямо на месте одного из подъездов образовалась дыра, кто-то вырезал круг из целого дома, оставив на месте жилого подъезда гору кирпичей.

Видение мелькнуло и исчезло так же мгновенно, как и появилось.

Но оно осталось в моей памяти навсегда.

Попытка уйти как в раковину от всего, что происходило снаружи, не дала успеха.

Как бы сильно я ни любил своих родителей, но мы жили в разных мирах.

Для них принципиально ничего не поменялось.

Для меня все планы на какое-то будущее были окончательно стёрты. Этого они понять не могли. Каждый разговор о том, что мне нужно уехать отсюда, иначе случится что-то страшное, обычно заканчивался причитаниями мамы о том, куда мне ехать и зачем?

Всё само образуется со временем, повторяла она.

Но со временем становилось только хуже.

Я становился всё более замкнутым и закрытым.

Родной дом постепенно все больше напоминал мне фамильный склеп.

За полгода до отъезда я поссорился с отцом.

Это окатило меня как ведро холодной воды.

С его стороны ситуация выглядела дико. Взрослый сын, живущий с пожилыми родителями, не желающий съезжать от них, пусть и с работой, но не способный к самостоятельной жизни. Мама старалась оправдать меня. Всё это было с криками и руганью.

Я почувствовал себя заложником мерзкого стереотипа.

От обиды я нагрубил ему и маме.

Неужели я и вправду был таким, каким меня видел отец на тот момент?

Мы помирились спустя какое-то время, перед этим извинившись друг перед другом. Но это был первый звонок, нужно было что-то менять.

Вторым звонком стала драка со скотом, живущим по соседству. Выродок устраивал у себя шумные ночные гуляния. 

И живи я один, я бы не стал обращать на это внимание.

Но мне было жаль моих родителей.

По итогу выродок откупился от полиции.

После этого я стал срываться на всё по поводу и без, больше от собственного бессилия. Мама уже только бормотала что-то невнятное себе под нос, папа молчал.

И продолжи я это — одним будничным утром, оставшись один дома…

Но это слишком легко.

Давление извне либо ломает тебя, либо ты становишься твёрдым как алмаз, подумал тогда я.

Лучше быть бесчувственным камнем, но живым.

В одну ночь я купил билет на самолёт и начал готовиться к отъезду.

И мама приняла это. Она поддержала меня.

Отец пожелал мне удачи.

И улетая я пообещал себе, что если вернусь, то только за тем, чтобы дать своим родителям более достойную жизнь, которую они заслуживают за те тяготы и лишения, что выпали на их долю.

За несколько месяцев в пути я посетил пару стран, но не смог остаться ни в одной.

Прикидывая, насколько хватит денег, я рассматривал варианты, куда можно лететь дальше.

Выбор пал на страну, куда я не планировал лететь вообще, но время поджимало.

Лето. Жаркая и душная погода, сезон дождей, пальмы и яркое солнце.

На удивление упорядоченный хаос на дорогах.

И самое главное — приветствия от идущих или едущих мне навстречу людей.

Кивки головой, взмахи руками.

Простое приветствие не требующее ничего взамен и от которого я уже отвык.

Как и от жары. Я шёл пешком. Было около четырёх часов пополудни, пот лился с меня ручьями.

Рюкзак за плечами не облегчал задачи. Как вариант я мог взять такси, но после Индии я стал осторожнее.

Я не имел планов надолго оставаться здесь, прилетел, не зная ничего о местной культуре и обычаях. Немного подготовившись, мне было бы проще.

Лихорадка накрыла меня неделю спустя.

Началось всё со слабости и ломоты в теле, но я решил что это акклиматизация.

На следующий день к симптомам добавилась боль в глазах.

Это было действительно что-то новое.

На всякий случай я сходил до магазина, где купил себе фруктов и запас воды.

Решив как следует пропотеть перед сном, я выпил горячего чая, завернулся в одеяло и заснул.

Утром я проснулся с болью в горле.

Покашляв, я ощутил что-то инородное у себя во рту, сплюнул на руку. Это был какой-то белый шарик неправильной формы.

Посмотрев в зеркало на своё горло, я увидел, что, во-первых, оно было красное, во-вторых, мой язык был жёлтым от какого-то налёта и, самое неприятное, гнойные образования белого цвета на моих миндалинах.

С этого момента начался кашель с большим количеством мокроты, который будет душить меня следующие три месяца.

Но на тот момент я этого ещё не знал.

О медицине я знал только то, что она для меня платная.

Страховки у меня не было, денег, чтобы лежать в больнице, тоже.

В аптеке фармацевт сказал, что мне нужен врач, так как у меня в горле бактерии.

И спросил, есть ли у меня лихорадка.

Тут я и вспомнил, про лихорадку, передающуюся здесь от укусов комаров, о которой где-то читал до этого.

Но тогда по наивности не придал этой информации особого значения, надеясь, что болезнь обойдёт меня стороной.

Фармацевту я ответил, что у меня нет лихорадки. Но по его совету купил себе антибиотиков и средство для полоскания горла.

Сыпь высыпала в тот же вечер, сначала на ногах, потом на руках. Тело и лицо остались практически нетронутыми.

Ночь прошла без сна.

Под утро сыпь сошла. Но кашель не давал покоя. Я принял антибиотики и лежа на кровати бездумно смотрел в потолок.

Через плотные шторы пробивался яркий солнечный свет, озаряя комнату оранжевым светом. В доме по соседству было слышно, как родители играют с детьми, как кто-то кашлял так же, как и я, проезжали мопеды и тук туки, и шум их моторов раздавался гулким эхом на узких улочках.

Впереди был долгий день.

Не прошло и получаса, как я ощутил подступающую к горлу рвоту.

Едва успев добежать до туалета, меня стошнило.

Прополоскав горло, я кое-как добрёл до кровати и попытался уснуть, но понял, что сделать это у меня не получится. Слюна выделялась очень быстро.

Сыпь вернулась через два часа.

Следующие десять дней сыпь и рвота сменяли друг друга, иногда выступая вместе.

Надежды отсыпаться днём окончательно исчезли, когда в один из дней за стеной моей комнаты я услышал звук работающего перфоратора и кувалд, отбивающих куски штукатурки от стен. Рабочие были добросовестные и начинали рабочий день с самого раннего утра и заканчивали только глубоким вечером.

За плотными шторами сменялось утро и день, наступал вечер и тёмная ночь, шёл дождь, прямо когда светило солнце. Люди громко разговаривали и смеялись. До меня всё это доходило только в виде звуков и оранжевого света, пробивающегося сквозь плотные шторы.

Мне уже не вспомнить, о чём я тогда думал.

Чувства молчали. Не было злости на коварного демиурга и его очередное испытание, чтобы преподать мне урок.

Было ощущение что я попал в ловушку, но мне было всё равно. Я знал, что от свободы из неё меня отделяет время, нужно только дождаться когда оно придет.

Мое сердце бешено стучало в такт этому желанию.

Не было чувства одиночества, потому что никакая компания не могла заменить мне тишины, которая наступала, под вечер когда рабочие заканчивали работать, и последние мотоциклисты возвращались к себе домой.

Я был предоставлен самому себе, и в этом состоянии вполне весело проходил через всё это, развлекая себя охотой на тараканов, что ночью проникали в мою комнату, и муравьев  которые прокладывали себе дорожки до остатков моей еды.

На десятый день сыпь окончательно сошла, рвота отступила. Срок моего пребывания в гостинице подошёл к концу, оплачивать дальше я не стал.

Заметно сбросивший в весе, я накинул на свои ставшие заметно острее плечи рюкзак, который, видимо от радости, всем своим весом сразу впился мне ремнями в кожу. Пройдя немного по комнате, я насколько мог быстро вышел на лестничную клетку и пошёл вниз.

Было утро, рабочие за стеной уже как час делали своё дело.

Куда идти я не знал. Просто бродил по городу и старался побольше дышать.

Скрип, вырывающийся у меня из рта при глубоком вдохе, напоминал писк резиновой игрушки.

Антибиотики и полоскание решили проблему с горлом, но похоже с лёгкими было не всё так просто.

К тому же у меня начало прихватывать живот от спазмов, но это было от голода.

И это, как ни странно, меня радовало.

Делая передышки, я старался запоминать, где я и что меня окружает.

Уличная еда выглядела вполне съедобной, но я обходил её стороной.

Полдень. Яркое голубое небо. Абсолютное непонимание того, что делать.

Птенец, выброшенный из гнезда, хотя бы имеет крылья.

На его стороне миллионы лет эволюции, которая сделала всё, чтобы он взлетел, находясь в свободном падении.

В отличии от тебя лысая обезьяна.

Вернулась ирония!

Она никуда и не уходила.

Просто во всей этой эмигрантской чехарде я забыл про неё.

К чему я это вёл?

Если бы в этот момент кто-то сказал мне, что я передумаю улетать отсюда, я бы счёл, что этот человек находится под воздействием тяжёлых наркотиков.

Но он был бы прав. Это финиш. Дальше бежать не имеет никакого смысла. Всё остальное — потеря самоуважения и компромиссы.

Марафон закончился. Можно уже остановиться и отдохнуть. Но где? Я пришёл к финишу, где меня никто не ждал.

Впереди был перекрёсток. Загорелся красный свет светофора, и я встал в тени здания.

Через дорогу в уличном кафе сидели люди. Я понимал, что им нет до меня никакого дела, просто

ещё один турист идёт по своим делам.

Но я заметил за собой. Когда на моем лице появляется лёгкая потерянность, люди это замечают.

Наверное в такие моменты я выгляжу как маленький мальчик, у которого злой дядя отнял конфету. Я прислушался к себе. Нет, вроде всё нормально.

Точно? Ты уверен?

Загорелся зелёный свет.

Я пошёл через дорогу, но тело забыло, как правильно это делать.

Меня мотало из стороны в сторону, словно я был пьян. Мышцы меня не слушались.

Я стараясь смотреть перед собой как-то перешёл дорогу, прошёл кафе, прошёл это место, прошёл другое и ещё и еще…

Я устроился почти у самой сцены — в какой-то лодке, венчающей кучу хлама, среди картин, манекенов и прочей театральной утвари. 

И вдруг мне захотелось изложить на бумаге события последних месяцев. 

Для начала, чтобы проверить себя, я написал нарочито вычурное стихотворение о чём-то высоком — о том, чего сам никогда не понимал.

Строчки складывались сами собой, я едва успевал их записывать.

«Хороший знак!» — думал я, радостно улыбаясь картинам и куклам.

Закончив, я с довольным видом осмотрелся и понял что в театре я был не один.

Она стояла на сцене и пряталась за одной из декораций.

Поняв, что я её заметил, она улыбнулась и неслышно, словно паря, исчезла за сценой.
Галлюцинация?

Я ещё какое-то время сидел и оглядывался, на случай неожиданных гостей.

Хотя по сути гостем здесь был только я.

Никого не было слышно.

На улице шёл сильный дождь.

Чтобы отогнать дурные мысли, я нарёк её своей музой и, приняв полулежачее положение, утомлённый днём, заснул.

Недавно прошёл лёгкий дождь. Небо было почти безоблачным.

Я нашёл себе место на скамейке между двумя пальмами, чьи листья давали мне укрытие от солнца.

Люди спешили мимо меня куда-то по своим делам, кто-то шёл не спеша, прогуливаясь, укрывшись зонтом.

Капли прошедшего дождя ещё капали откуда-то сверху.

Ощущение неясно откуда взявшейся расслабленности одурманило меня. Тени от пальмовых листьев плавно, будто в танце, плыли у меня под ногами.

Свет, несмотря на яркость, казался мне таким мягким, когда он падал на кору пальм.

Лёгкие занавески, вздымающиеся от ветра, мандариновый свет на белых стенах.

Лёгкий ветер.

Ко мне подошёл попрошайка.

Улыбаясь, он показывал на мои ботинки, намекая что готов их почистить. К моему удивлению, он улыбался — без того привычного выражения, будто я уже ему должен. Я показал жестом, что мне ничего не нужно.

Лицо его резко изменилось. Улыбка исчезла. Он стал настойчивее тыкать пальцем в мои ботинки.

Мне не оставалось ничего кроме как встать с лавочки и уйти прочь.

Хорошо, что я смог найти рынок, где после полуночи бесплатно раздавали еду. Правда, там были одни овощи, но говорят, что они тоже полезны. Плюс в одном вате мне предложили кормить меня бесплатно, я согласился при условии, что буду там подметать или делать какую-нибудь другую мелкую работу взамен.

А не переехать ли мне туда насовсем?

Оставлю как запасной вариант, когда найду основной.

Иногда мне снится город. Он похож на тот, в котором я родился.

Только в этот город из сна кто-то снова вдохнул жизнь. И из провинциального городка он превратился в современный мегаполис.

Улицы стали шире, вдоль центральной улицы пронизывающий весь город открылись новые магазины, чьи высокие витрины отражали в себе гранитные дома с прекрасной лепниной.

Там, где раньше целыми районами стояли панельные дома, между которыми тянулись разбитые дороги и пустые дворы, теперь стояли высотные дома из камня терракотового оттенка, с ухоженными парками и гладкими дорогами.

Даже набережная, находившаяся почти вровень с рекой, обросла этажностью. Спуск к воде напоминал музей под открытым небом — скульптуры, элегантные фасады заведений, встроенных прямо в склон.

Какие люди отстроили бы этот город и жили в нём?

Нашёл бы я сам себе место среди них?

Почему я спрашиваю себя об этом, если это место существует только в моих снах и фантазиях о мире, которого нет?

Каждый такой сон отдаляет меня от реальности.

Недалеко от моего нового дома есть большой парк. Я хожу туда почти каждый день.

Началось это с того, что как-то раз, проходя мимо, я нашёл там площадку для занятия спортом.

Решив проверить себя, я с досадой обнаружил, что очень слаб.

Парк выглядел опрятным. Деревья окружали небольшое озеро.

Ближе к вечеру сюда приходили тренироваться местные и иностранцы, привлекая к себе внимание.

Но так вышло, что единственное время, когда я мог туда ходить, был глубокий вечер, ближе к ночи.

К этому времени парк пустел, но не засыпал.

Просыпались совы, белки скакали с дерева на дерево, полчища крыс и тараканов, живущих у воды, выползали из-за ограды. На смену выходили проститутки и проституты разных степеней потасканности и возраста, лавочки занимали собой торговцы травой, их покупатели и бродяги, не имеющие дома.

Почти все мои первые знакомства здесь случились именно в это время.

Помешанные на сексе рассказывали мне как строить отношения.

Наркоманы и бродяги — о морали и нравственности. Особой категорией были те, кто уехал из той же страны, что и я.

Они учили меня как правильно бороться с диктатурой или как любить свою родину, находясь за тысячи километров от неё.

Сколько я слышал здесь в свой адрес предложений на интимную близость, сколько было предложений купить что-то подешевле, чтобы расслабиться и забыться.

Несмотря на то что со временем я понемногу и не без труда физически окреп, внутренне я был развинчен. Здесь я задумался, что моё тело — механизм, давший серьёзный сбой.

Такая ассоциация мне почему-то казалась странной. Я ведь ещё человек.

Денег, как и всегда, не хватало, ел я впроголодь.

Выглядел соответственно.

Но этого, видимо, было достаточно, чтобы геи, заглядывающие в парк, подходили ко мне с предложениями познакомиться и хорошо провести время.

Я никогда не был особо разговорчив, особенно с теми, кого не знаю, здесь это обрело форму паранойи.

Улыбчивость при первой встрече вызывала у меня приступ ярости, отлично видимый на моём лице.

К тому моменту я ненавидел всех одинаково —

за исключением местных, потому что не имел на это морального права.

Злость и ненависть я оправдывал самосохранением, не обращая внимания на то что они съедали меня.

И так как своё тело и разум я защищал от любого посягательства извне, единственным своим истязателем, как и когда-то дома, остался только я.

День удался. Я немного подработал. Ночь обещала быть тихой. И утро тоже. Как я понял, против моего проживания в театре никто не возражал.

Нужно было лишь не попадаться на глаза владельцам, чтобы избежать лишних вопросов.

Кашель всё ещё волновал меня. Помогало дышать над паром вскипевшего чайника, плотно завернувшись в одеяло.

Приняв уже привычное для меня полусидячее положение в своей лодке, я подложил подушку под спину и накрылся одеялом.

Глядя в одну точку, я медленно проваливался в сон.

На разрушенной улице передо мной стояли шестеро существ, отдалённо напоминавших людей.

Они смотрели прямо на меня. 

Невысокие. Лысые.

Кожа — грязно-серого цвета.

Белки глаз тлели, как угли.

На них были оборванные тряпки вместо одежды.

Они опирались друг на друга — как семья, ставшая жертвой какого-то химического или ядерного оружия и имеющая несчастье выжить после этого.

В ужасе я мгновенно открыл полузакрытые глаза, но они уже исчезли.

Чтобы придать происходящему со мной хоть какой-то смысл, я возомнил себя гонзо-журналистом. И первым своим заданием решил внедриться под прикрытием в группу местных из страны, откуда я был родом.

Имена естественно выдуманы, чтобы я их случайно не запомнил.

Действующие лица.

А. — едва переступивший 25-летний порог, сын какого-то столичного полицейского. Прожигатель жизни, рассуждающий о культуре и морали в перерывах между воровством пива в розничных магазинах, и курением и нюханьем запрещённых веществ — чтобы не сойти с ума от собственной идеи стать здесь кем-то, несущим культуру.

Патриот на дистанции. Представитель тех, у кого в жизни было всё кроме самого главного.

О. — выглядящий на все 45, хотя ему только 35, спидраннер, чьи взгляды при поверхностном наблюдении даже казались мне близки, когда он отстаивал их в спорах с О., но его, как и многих, поймали евреи, вечно плетущие свои заговоры против всего мира.

К. — странный персонаж, прибившийся к этой группе, видимо только чтобы не чувствовать себя одиноким. Полон бесполезных и непрактичных знаний. Рассуждает о вещах, на которые никак не может повлиять, но делает это с таким лицом, словно пишет критику чистого разума. Такие люди есть в каждой компании: присутствуют — и исчезают, не оставляя следа.

Это постоянный состав, с которым я работал в этом шапито. Остальные участники ротировались и не задерживались надолго, а костяк продержался целых три месяца.

— …давайте уже пойдём к В., он нам точно займёт… — настаивал О.

Решался вопрос. Где достать деньги на то, чтобы брошенным детям Меркурия можно было забыться посреди жаркой тропической ночи в далёкой стране.

В ответ А. только морщил лоб. Ему не хотелось идти к В.

— Да он гей… — вяло отбивался, повторял А.

— Да забей, какая разница…

— Он общается с каким-то типом там у себя.

— Пошли, а то он ещё спать уйдёт.

Для А. намечался страшный момент расплаты. Вся его гордость и тщеславие с позором отступали от желания мимолётного кайфа. Но по его пустому взгляду уже было ясно, что он готов на эту жертву.

Мы бродили по улицам около получаса, пока А. и О. пытались вспомнить, где живёт В.

Наконец-то кто-то, не помню уже кто, увидел знакомый переулок, перекрытый решётчатыми воротами.

В конце переулка, заканчивавшегося тупиком, находился хостел В.

В домах, окружающих совсем маленький дворик, нигде не горел свет. Видимо, все уже давно спали.

— Блин, давайте потом найдём себе девчонок? — продолжал сыпать идеями О.

— Конечно. Группа маргиналов без денег и крыши над головой определённо будет иметь успех у женщин, — вставил я свою ремарку.

На удивление ремарка вызвала смех. Самоирония ещё не покинула эту группу. Но от этого вся эта ситуация выглядела жалко.

— Что вам нужно? — спросил заспанный хозяин хостела, высовывая свой нос из приоткрытой двери.

— Нам нужен В., — сказал А.

— Приходите завтра, мы закрыты, — бросил хозяин и собрался закрыть дверь.

— Позовите его пожалуйста сюда, мы не будем подниматься, — уже чуть ли не умоляя просил А. Для него это было видимо уже чем-то личным.

Хозяин похоже помнил всех своих постояльцев. Он ещё немного покривился в лице, потом сказал, что сейчас проверит, спит ли В., и если нет, то позовёт его вниз.

Пару минут томительного ожидания спустя дверь снова открылась, и оттуда вышел хозяин хостела и, видимо, В.

Начался спор хозяина хостела и В. Тема спора — пускать нас посидеть на крыше хостела или нет?

В. явно отыгрывал какую-то роль. Его манера речи была не то чтобы неестественной, но звучала так, будто бы он на правах старшего или более авторитетного по какой-то причине собеседника объяснял глуповатому хозяину хостела, что так надо. Что сейчас к нему пришли люди и их надо пустить. Я всё ждал, что В. велит хозяину хостела накрывать стол для дорогих гостей.

В конце концов хозяин хостела, и так разбуженный посреди ночи, махнул на нас рукой и позволил войти с условием, что только на полчаса и только на крышу.

Крыша была хорошо обустроена для проведения деловых встреч. Пара складных стульев. Пепельница. Была даже своя небольшая кухня под навесом.

— Ну… — заняв правильную позу, начал В. — Зачем пожаловали в такой поздний час? Чем могу помочь? Хотите там чай есть, — сказал он, указывая на кухню, — К., ты не стесняйся, хочешь — заваривай.

К.? Он ещё здесь.

— Вам ещё кому-нибудь заварить? — спросил он у нас.

— Да, — раздался неровный хор. Я встал и пошёл смотреть, что там был за чай. А то кто их знает.

— Слушай, В., — дипломатично начал О., — нам тут немного не хватает, мы решили у тебя попросить, тут совсем немного надо.

— Чего не хватает? — на правах ведущего в этой беседе оборвал его В.

— Ну денег, тут буквально… — попробовал ответить О.

— Так-так, погодите, — перебил его В., — я тут сейчас веду борьбу против целой системы, для вас кстати стараюсь. Вы в курсе, что они на меня тут наряд вызывали, когда я в посольство ходил? Знают меня уже и боятся. Ничего, я их дожму.

Тут у меня даже проснулся какой-то интерес, что я даже оторвался от дегустации чая и манго, который был чрезвычайно вкусным, но ладно.

— А что у вас за конфликт? — спросил я В.

— Мировоззренческий, они вот за унижение человека выступают и за то, чтобы его в цепях держать. А я и мои соратники мы против всего этого выступаем.

Если вкратце. Оказалось, что В. зачем-то заехал туда, куда обычным туристам вход был воспрещён, из-за чего попал в тюрьму до выяснения всех обстоятельств.

Но пока он сидел в тюрьме, срок действия его паспорта подошёл к концу, из-за чего ему теперь нельзя было покинуть страну, не уплатив штраф, который В. отказывался платить, объясняя это тем, что он попал под произвол местных властей.

Это если кратко, упуская, что В. возглавляет движение за права бродяг и свободу их передвижения. Да и в будущем у него и его соратников эволюционным, а не революционным путём спросить за всё с олигархов и евреев за то, что те отняли всё у простого народа, но это уже в другой стране.

Если он конечно всё-таки уплатит здесь штраф.

— Так что деньги я здесь не печатаю, — сухо заключил он.

Уныние повисло над группой.

— Нам правда немного не хватает, — не сдавался О.

— Да ладно, пойдёмте, а то уже поздно, — как-то робко, но с видимым облегчением сказал А.

Тут В., видимо который всё это время не обращал на А. никакого внимания, хотя они и сидели рядом, решил добить надежду окончательно.

— Вот ты ещё сказал, что мы геи с Д., а он между прочим работал машинистом тепло поезда, интеллигентнейший человек, до уровня которого тебе расти и расти.

— Так он просто сидел и говорил как-то странно…

— Ну и что? У человека просто характер такой, неконфликтный…

О. быстро понял, как можно обернуть ситуацию в свою пользу.

— Да, А. он вообще иногда несёт бред какой-то. Послушаешь, так мы вообще в раю живём, а сам уехал оттуда сюда.

— Ну вот и я вижу, что он трус и предатель, — В. поймал подачу от О.

Будь А. чуть хитрее, он бы согласился с В, но вместо этого он вяло оправдывался, пока В. это не надоело.

Денег по итогу он так и не дал.

А что, если мои убеждения — и всё лучшее, что я в себе вижу — не выстраданные достижения, а последствия душевных травм?

Не лекарство, а зарубцевавшиеся шрамы, которыми моя деформированная психика любуется и которые постоянно ощупывает.

Ведь вспоминая себя маленьким и мамины рассказы о моём детстве, получается, что я был тем ещё

сорванцом, и те проказы, которые я совершал, я делал совершенно точно намеренно.

Некоторые вещи, которые я не помню, но о которых мне рассказывали, сейчас мне кажутся дикими.

Например: укусил соседскую девочку за лопатку.

Чуть не утопил младшего брата, столкнув его в пруд. Его спасла болоньевая куртка которая вздулась и не дала ему утонуть. Рассказывал о себе невесть что.

Единственное, что выбивается из этой картины, — песочница.

Я защитил сестру от песка, который в неё зачем-то швырнул другой такой «сорванец».

Это и есть я? Собственный мучитель, мстящий мне за то, что я когда-то сломался и пошел не по той дороге? Заставляя сомневаться в себе и принятых мною решениях?

Мне трудно убивать себя. Мне трудно оставаться в стороне.

Есть большая разница между «мне следует» и «я должен».

Иногда я вижу в парке свою музу. Так я её и называл.

Я был рад, что она всё-таки не моя галлюцинация. Другие люди в парке ее тоже видели.

Однако, каждый раз, когда я пытался рассмотреть её получше, она отворачивалась.

Может быть, так и к лучшему, — подумал я. Возможно, разглядывать её было просто невежливо.

На самом деле иногда я задавался вопросом: что она делала здесь в этот поздний час в окружении разного сброда, выползающего сюда по ночам?

Она выглядела вполне прилично — насколько я вообще понимал, что это значит. Не было похоже, что она одна из проституток, работающих здесь. Но всё-таки что-то не давало мне покоя.

Иногда она улыбалась мне, но дальше этого дело не шло. Я не хотел навязываться.

Если это были какие-то игры, то мне они быстро надоели.

Окончательно я прекратил попытки познакомиться с ней после того, как при мне к ней подошёл мой знакомый и надолго ушёл с ней в разговоры.

Давно забытая ревность — быстро переходящая в необъяснимое чувство собственничества — накрыла меня, как бурная река.

Я ходил как запертый в клетке зверь из угла в угол, что-то рыча про себя, с трудом сдерживая голоса, которые поносили её, и моего знакомого.

Он пересказывал ей истории из своей жизни, видя её впервые.

Сильнее всего в такие моменты кричала гордость. Она была наиболее уязвима.

Тогда же, каким-то чудом взяв себя в руки, я напомнил себе ещё раз, что она не моя собственность и вольна делать всё, что ей угодно.

В конце концов я отодвинул её на периферию своего внимания.

Стоя пасмурным утром у ларька с уличной едой — страх перед которой переборола жадность — я услышал спор, который выдернул меня из состояния полудрёмы.

Парень и две девушки. Все трое откуда-то из Европы. Одна из девушек явно была его подругой, кем приходилась вторая — оставалось только гадать, но из её криков на пару я понял, что они должны ей какие-то деньги, которые она им одолжила за посиделки в баре. Пара только вяло улыбалась и отмахивалась от неё.

Они явно не были настроены на какой-то конфликт, поэтому обменявшись взглядами просто дали ей то, что она просила.

Девушка правда на этом не успокоилась и, бросив их, пошла куда-то, громко ругаясь на всю улицу.

Пара лениво прошла мимо меня в сторону одной из бесчисленных гостиниц на улице, где мы находились.

Безумие, — подумал я, но для них это был просто случайный казус, который они уже наверняка забыли. Вернутся в номер, выспятся, вечером снова выйдут в город. Потом улетят домой.

Я чувствовал какую-то зависть к ним.

Многие из них были уже изначально свободны в принятии или отказе от веры, политических предпочтений, их сексуальная жизнь была неприкосновенна и не порицаема, оберегалась на уровне государства, а мораль вполне себе утилитарная, удобно укладывалась в их тихий и размеренный образ жизни.

Для одних это было приключением, для кого-то — этапом взросления перед жизнью, которая была для них прочерчена с самого рождения.

С такими людьми мне в принципе говорить было не о чём. Весёлые и полные жизни, они знакомились со всеми подряд здесь, рассказывали о себе, о том, почему сюда приехали и как им хорошо.

Были и те, кто приехал сюда с серьёзными намерениями жить и работать здесь на постоянной основе.

Они организовывали свой бизнес здесь, открывали производства и могли бы рассказать мне много чего полезного, но у меня не было ни банальной харизмы, ни нужных навыков и умений, чтобы закрепиться в этих кругах. Да и по правде сказать, у меня не было никакого желания это делать.

Оставалась только одна группа, что хоть как-то привлекала моё внимание на тот момент. Это те, кто искал «свой путь», путешествуя и общаясь с различными людьми, в основном с различными видавшими жизнь «гуру» и прочими духовными учителями родом из той же Европы, которые так же когда-то отправились в путь по молодости, чтобы найти себя, и не вернулись.

Но по какой-то причине они, проведшие практически всю жизнь в дороге, решили, что теперь они лучше других знают людей и их природу.

И этим «бесценным богатым жизненным опытом» они стремились делиться со всеми, независимо от их желания.

Один из таких наиболее заметных людей в моей жизни был Р. Я вполне привык и спокойно воспринимал

дарвинистский подход к происхождению человека, и на самом деле меня это никогда особо не волновало.

Но мне никогда не нравилось, что мне что-то навязывают. И если бы Р. навязывал только это.

В его картине мира чудесным образом уживалось и то, что мы все обезьяны с мозгами ящериц, и всемирные заговоры сионистов, и невидимая энергия, что течёт в нас, из нас и повсюду.

Вы знали, что Р. спал с 1954 женщинами? Теперь знаете. Зачем вам это знать? А вот так это и проскакивало в разговоре с ним.

Иногда казалось, что главным лейтмотивом всех его рассказов, единственным смыслом, ради которого всё и затевалось, был секс.

Всё остальное было только словесной мишурой, чтобы привлечь к себе внимание неискушённого слушателя, готового познать «мудрость».

Он говорил, что женщины не имеют над ним власти, но при этом упоминание женских половых органов в его рассказах приходилось по нескольку раз за фразу.

Молодые люди, пожилые и даже некоторые женщины и правда тянулись к нему, подходили, чтобы послушать его.

Мне запомнился один такой человек.

Его звали Э.

Как сказал Э., он отправился путешествовать после окончания колледжа, чтобы лучше понять, как устроен этот мир.

Встречая их в парке время от времени, я подходил послушать, о чём они говорили, и казалось, что темы повторяются одна за одной, и если я что-то пропустил или не дослушал, я мог прийти чуть позже или чуть раньше в следующий раз, чтобы дослушать, что пропустил.

В основном они всегда говорили о женщинах. Точнее говорил Р. Э. его только внимательно слушал и явно добавлял мазки в свою картину мира где-то у себя в голове. Хотел написать в душе, но души нынче редкость.

О женщинах в целом.

— …женщина использует мужчину как трамплин, ловит в свои сети, используя его животные слабости,  Сначала она пытается управлять им с помощью секса, чтобы привязать к себе, а затем уже ищет, куда прыгнуть выше.

Она торопится, потому что женщина стареет быстрее, её (сами догадаетесь что) с возрастом становится дряблой, поэтому она постоянно в гонке с другими, чтобы завладеть кем-то статуснее для себя, но мной не владела ни одна! Их было у меня 1954 и только один раз я был женат, но недолго, потому что ей нечего было мне предложить.

Одна замужняя женщина, когда муж не смотрел на неё, раздвинула передо мной свои ноги, но я не поддался ей…

Я с трудом удержался чтобы не начать аплодировать.

— То есть все женщины одинаковы? — спросил Э.

— Да, ведь мы все обезьяны, — ответил Р.

О будущем женщин.

— Как думаете, — обратился Р. в том числе и ко мне, — что будет с женщинами из-за такого развития технологий?

— Я не знаю, — сказал Э.

— Скорее всего ничего не изменится, — не думая ответил я.

Р. рассмеялся, так словно ему нужно было рассмеяться, а не потому, что он этого хотел.

— А вот и неправильно! Все больше женщин не смогут найти себе работу и станут шлюхами!

—  Как будто технологии отнимут работу только у женщин, — заметил я.

А если учесть что мы трое уже были безработными…

—  Нет, но именно женщины…

О смерти.

— Скажите, что будет с нами после нашей смерти? — спросил он у Р.

Не моргнув и глазом, Р. начал подробно и развёрнуто отвечать.

— Наша энергия перейдёт дальше, смотри, видишь это дерево, оно растёт

так же, как растём и мы, и его энергия никуда не исчезает, она переходит потом дальше, в его ветви.

Однажды дерево упадет, и его части становятся пищей и домом для других существ.

И так — пока природа не переработает его и не вернёт в ту же форму, которая у него была!

— А что это за энергия? Я могу её почувствовать? — живо спросил Э.

— Да, конечно! Но тебе будет нужно открыть свой разум для этого, я могу передать тебе часть своей энергии, чтобы тебе было проще!

Кивнув, Э. мгновенно сел перед Р. в позу лотоса, а Р. развёл свои ладони так, чтобы между ними была голова Э.

Напряжённо Р. уставился куда-то поверх его головы и начал медленно поднимать и опускать ладони.

Через пару минут мне стало скучно, и я ушёл.

… — Нужно погрузиться на самое дно, чтобы всплыть к свету! — сказал Ф.

А. пытался это как-то остроумно обыграть, что явно не давалось ему легко. Прежде чем отпускать язвительные комментарии в его адрес, я бы посмотрел на вас после пяти банок пива и пары косяков травы. К тому же постоянные сотрясения мозга от занятий боксом в прошлом давали о себе знать.

Бедняга. Его память иногда напоминала мне решето.

Ф., странно переглянувшись с нами, выбросил хук в сторону А., который тот привычно пропустил:

— Он что, долбит героин?

Но видимо в этом была сущность Ф. — постоянно искать слабости в тех, кто не мог дать ему сдачи.

Впрочем, этим занимался и А.

Так. О чём я?

В чём была соль, когда тебе — спортсмену-спринтеру на заре карьеры — ломают ноги, оправдывая это тем, что так ты станешь сильнее?

Я всё-таки явно что-то упустил, потому что не понял, как среди нас, явно смотрящих одной ногой в бездну, не слишком молодых людей оказалась какая-то девушка, которая ко всему прочему не знала ни английского, ни местного языка.

Ф., делая вид, что слушал О., пытался облапать девушку, на которую он явно не производил никакого впечатления. Он даже силой усадил её к себе на колени, но она отворачивала лицо, что однако не мешало ему приговаривать:

— Куда же я тебя поведу?

Как будто вопрос был уже решён. Но весь флёр Дон Жуана, которым он окутывал себя до этого, перед нами развеивался сам собой.

Сочувственно кивнув ему головой, я переключил внимание на А., который ушёл куда-то вглубь себя. И я мог бы сказать, что увиденное им привело его в ужас, из-за чего кровь первой покинула тело. Но всё было гораздо проще.

— Я видел такое, — отвлёкшись от своего занимательного рассказа, сказал О., — А. поймал бледного.

— А может быть бледный поймало его? — спросил я.

— Почему тут так холодно? — спросил А.

— Ты наркоман.

Кто это сказал?

Я вспомнил про свою лихорадку. На пару минут я ушёл в воспоминания, чтобы отвлечься от мыслей и от вопросов, зачем я всё ещё здесь. Было уже за полночь. В парке были только мы. Хотя вроде кто-то ещё спал на лавочках.

Девушка, видимо, тоже решила, что А. ей сейчас намного интереснее, чем Ф., и, уйдя с его колен, показывала что-то руками.

Магия?

— Я видел такое, — заявил О. и огляделся проверить, услышал ли кто его помимо него самого.

— Куда ты? — удивлённо спросил Ф. девушку и, встав с лавочки, пошёл за ней. За ним грузно, переваливаясь из-за выпитого пива, поплыл О.

К. помог подняться А., которого к этому времени проняло на озноб. И вместе они пошли за О.

Процессия куда-то двинулась.

В последний раз я видел О., когда он шёл мне навстречу со стороны парка. Он шёл, привычно шатаясь, как слон, которого напоили алкоголем.

Только О. перебрал явно не алкоголем. В его пустом взгляде, устремлённом куда-то сквозь тебя, не было проблеска человеческого разума. Этот взгляд показался мне настолько неестественным, что почти сразу вызвал отторжение.

Ещё недавно он сказал мне, что один экспат здесь подсадил А. и К. на какие-то наркотики, из-за чего теперь их мозги напоминают плавленый сыр в микроволновке, напоследок порекомендовал мне держаться от них подальше.

Про себя он, разумеется, ничего не говорил.

Я уступил ему дорогу — иначе он бы просто снёс меня.

Он прошёл мимо и исчез в темноте улиц.

Я не забывал о войне. Хотя она не преследовала меня и не мучила во снах. Я не испытывал чувства вины за её начало — только чувство стыда, по своим причинам.

Я мог бы отпустить её, но не делал этого. Это был крючок, который держал меня за прошлое, в котором, как мне казалось, ещё что-то есть — в отличие от моего настоящего и будущего.

Там всё было предсказуемо.

Грязь, от которой невозможно отмыться, если побывал там хотя бы один раз.

Плотная, впечатывающаяся глубже, чем под кожу, откуда её уже невозможно достать.

Она оставалась внутри — образами изуродованных тел.

Костры. Пепелища. Руины бывших жилищ.

Миллионы загубленных судеб.

Кто-то начнёт рассказывать про героизм и подвиги. Я отвечу им: будьте вы прокляты.

Кому нужна эта память и эти мифы, если они только искажают реальность, превращая самое мерзкое, что есть в этом мире, в повод для какой-то непонятной гордости у потомков жертв, чьими жизнями распорядились, как каким-то мусором?

Если по итогу вместо страха и отвращения перед войной выросло новое поколение, готовых стать героями на чужой земле, молодых баранов?

Так произошло в стране, откуда я родом. Впрочем, не о ней сейчас.

Было кое-что ещё. Личная симпатия к стране, на которую напали. Желание встать на правильную сторону, когда мир чётко разделился по сторонам.

Это ощущение — будто ты занял правильную сторону.

Хотя, стоило просто отстраниться и посмотреть беспристрастно.

Это сыграло со мной злую шутку.

Я перестал критически мыслить, забыв о том, что в таких случаях главные роли никогда не играли те герои, что сражались и умирали на полях битв защищая свой дом.

Нужно ли продолжать? Имеет ли вообще смысл мне сейчас обо всём этом говорить? Зачем выносить все эти суждения, каждое из которых было сделано мною после признания что я был неправ?

Мои идеалы разрушались прямо у меня на глазах. В реальном времени — едва я переключился от войны непосредственно к тем, кто эту войну вёл.

К политикам и чиновникам.

К народу, оставшемуся следить за ними, пока герои, умирая на войне, давали всем передышку, чтобы политика не деградировала.

Не превращалась в то, от чего они защищались.

Я слишком резок и категоричен? Наверное, это было что-то личное, и, может быть, поэтому я так реагирую на это?

Я помню как одним будничным утром задолго до войны читая новости осознал, что живу в фашистской стране. Эффект был сравним с яркой вспышкой перед глазами. Но почему-то я не был особо шокирован этим.

Когда я прочитал, что в стране, где умирали, воюя с фашизмом, призвали сплотиться вокруг президента и не время менять коней на переправе, мне стало больно.

Война в действительности просто напомнила, кто есть кто.

Вор остался вором, беспринципный проходимец — беспринципным проходимцем. Просто всё стало яснее. А я поддался своим эмоциям.

Я давно не звонил домой.

Мне приснилось, что я оказался в небольшой комнате.

Горел матовый приглушённый свет лампы, стоящей на письменном столе. Книжный шкаф. В углу — софа.

Висели часы. Дверей и окон в комнате не было. На софе лежала кукла. По виду обычная детская кукла. Но стоило мне взглянуть на неё, как внутри прозвучал голос: всё, что у меня осталось, — только эта кукла, и если взять её на руки в 15:00, ровно на один час, она подарит мне ощущения близости или, лучше сказать, присутствия кого-то очень родного.

Но только на один час. И это будет продолжаться каждый день до тех пор, пока я сам не откажусь от этого, и тогда всё прекратится.

Я понял, что уже мёртв, и эта комната — всё, что мне осталось, пока я сам не выключу свет.

На часах было ровно 15:00. Я взял куклу и почувствовал то, что мне было обещано, и длилось это один час.

Незримое присутствие, оставило меня в смятении и непонимании того, что произошло.

Осталось только желание испытать это снова.

Я сидел на скамейке в парке. Была ночь.

Денег не было, куда-то идти было лень, поэтому я решил переночевать прямо там, где и сидел.

Дождя не было, но небо было затянуто тучами. Огни улиц ночного города всё ещё продолжали гореть.

Парк был почти пуст.

Я сидел, задрав голову кверху, и бесцельно смотрел на небо, надеясь, что это занятие быстро меня утомит и

я забудусь хотя бы в коротком, но сне.

Я не заметил как кто-то подсел ко мне.

Это была женщина.

На вид не старше меня, её черты лица казались мне знакомыми, но где я её видел до этого, я не мог вспомнить.

— Не хочешь идти домой? — спросила она меня.

— Нет. Слушай. У меня нет денег. Поищи кого-нибудь ещё.

Она резко отвернулась.

Мы молчали.

— Я хочу спать, — сказал я ей и пошёл к другой скамейке.

— Подожди, — сказала она и дотронулась своей рукой до моего бедра.

— Что? — спросил я.

— Останься. Ты, наверное, меня неправильно понял…

Я в этот момент уже мало что понимал. Голова гудела, и всё, что я видел, казалось мне каким-то ненастоящим.

Эта женщина, слабо освещённая жёлтым светом уличного фонаря, ночной парк, мутные сливающиеся огни улиц, какие-то люди.

Я сел.

— Откуда ты? — спросила она меня.

Я ответил.

Она «радостно» сказала:

— Да! Я так и поняла, это по твоему акценту. У вас очень яркий акцент… У меня есть несколько знакомых оттуда, и они все холодные как лёд.

Видимо, она видела меня здесь до этого.

— Ты живёшь здесь? — продолжила спрашивать она.

— Рядом.

Мне было стыдно сказать, что я бездомный. Хотя я уверен, она уже догадалась об этом.

— Ммм… Далеко? — слегка прикусив нижнюю губу и улыбнувшись, спросила она, взгляд её скользнул с меня в сторону лавочки, к которой я собрался идти.

— Нет, — ответил я. — Извини. Я кажется видел тебя где-то до этого?

— Случайно не здесь? Или в театре здесь недалеко?

Повернув голову перед собой, она замолчала на мгновение и сказала:

— Здесь. Я вижу тебя здесь каждый раз, когда прихожу сюда.

Почему я не могу вспомнить её лицо?

— Ты…

Это была не она. Не могла.

— Дааа? — протянула она.

— Что тебе нужно?

— Ничего, просто я так часто вижу тебя здесь, но почему-то ты никогда не подходишь. Мы встречаемся взглядами,

но ты ведёшь себя так, как будто не хочешь этого.

Мы молчали.

— Ты свободна? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду? — удивлённо протянула она.

— У тебя есть парень или муж?

— Я свободна, — сказала она явно с удовольствием.

— Я не общаюсь с несвободными женщинами.

— Почему? — с наигранным интересом спросила она.

— Я вам не игрушка.

Она засмеялась.

— Что в этом смешного? — спросил я с раздражением.

— Ничего, — ответила она, продолжая смеяться. — Ты такой холодный и серьёзный.

Мы ещё о чём-то говорили какое-то время, потом она ушла. Я не заметил, как заснул.

С тех пор мы периодически встречались с ней в парке, обычно ближе к ночи. Несмотря на некоторую зажатость, которую я ощущал в её присутствии, она стала моим единственным постоянным собеседником здесь. Это вернуло мне чувство какой-то вовлечённости в происходящее со мной.

И стоит ли добавлять, что я в целом не был искушён в общении с женщинами, которые не являлись моими родственницами?

Со временем я проникся к ней симпатией, и мне даже стало казаться, что для неё наши разговоры — это не желание убить время за пустой болтовнёй.

Правда, характер наших бесед резко изменился в один момент.

— В прошлый раз я была уверена, что ты будешь ждать меня… Но когда я вернулась, тебя здесь уже не было.

Пока я пытался понять, когда это было и к чему это было, она сказала:

— Я думаю вернуться к своему бывшему.

— Ни до, ни после я не испытывала ни к кому таких чувств.

— Это сейчас так сложно.

— Он не хочет свадьбы, а я хочу.

— Он не хочет детей, но я хочу.

— Ты знаешь, что такое друзья с привилегиями?

— Мужчине и женщине очень трудно быть друзьями биологически…

— У тебя красивый нос.

— У тебя красивые глаза.

— У тебя красивые брови.

— Где ты живёшь?

— Ты живёшь один?

— Я хочу, чтобы ты пахнул моими духами.

Во время всего разговора, едва касаясь пальцами, она дотрагивается до моих рук и коленей.

Я знаю, что когда приду к себе, то брошу одежду в таз для стирки, а сам пойду мыться.

Я хочу отмыться от этого запаха.

— Я собираюсь вернуться к своему бывшему.

— С тобой можно говорить о чём-то глубоком.

— Ты не говоришь о скучном.

— Я знаю место, куда мы можем сходить поужинать, как друзья…

Я согласился на ужин. Всё это должно как-то закончиться.

— Что ты думаешь обо мне как о личности?

Я не знал, что ответить.

— Ты думаешь, я дружелюбна к тебе? Нет, я не дружелюбна к тебе.

Я чувствую, что для неё я кто-то или что-то другое.

Я ведь почти забыл, что всё происходящее со мною — это бред сивой кобылы.

Мой разум — как заезженная пластинка.

Одни и те же строчки. Одни и те же обрывки.

Он зациклился на чём-то, что может ему помочь. Он ушёл в себя. Там, где его не достанут.

Он так думал.

Она рассказала об одном своём бывшем. Он был откуда-то из Штатов. У них был бурный роман,

пока ей не написала другая его подруга. Оказалось, что у него дома была семья и куча любовниц.

Она спокойно порвала с ним, позже он умер.

Почему именно эта история стала для меня как удар под дых?

Я более не чувствовал к ней ничего особого, но ощутил просто физическое отвращение к тому, кто использовал её.

Я желал осквернить его могилу, и если ад действительно существует, то хотел, чтобы он был там.

Почему её прошлое как-то меня волнует?

Почему я плачу?

Некоторым людям суждено найти друг друга. И это не всегда хорошо.

Я сидел на лавочке и ждал М. То есть я уже не уверен, что я там делал в тот вечер.

Мне были отвратительны все её разговоры о её бывших и о её друзьях, которых она хотела бы поцеловать, но почему-то сдерживала себя в последний момент. Но я всё ещё зачем-то продолжал общаться с ней.

С другой стороны…

Нет. Никакой другой стороны нет.

Я не буду под неё подстраиваться.

Хорошо, что я честен перед собой в намерениях относительно неё. Мы договорились на дружбу, и дальше этого я заходить не буду. Но опять же: хочу ли я этого? И хочет ли она?

Нет. Никогда. И мне нужно закончить или как-то аккуратно свести на нет эти отношения.

В конце концов она наверняка тоже не слепая и видит, как мне в тягость сидеть и слушать её истории раз за разом, а те темы, что я мог бы ей предложить, или вообще любая инициатива с моей стороны начать диалог быстро затухала.

Зачем мне вообще такая дружба?

— Ничего не изменилось, — сказал я куда-то перед собой.

Рядом кто-то сел. Повернувшись, я онемел от шока.

Его лицо было моим, но кожа лица была натянута как маска. Вместо своих глаз у него было два стеклянных.

Глаза не поспевали за поворотами его головы, которой он мотал из стороны в сторону, быстро жестикулируя руками.

Он пытался что-то сказать, но вместо голоса я слышал глухое мычание из полуоткрытого рта.

В конце концов он резко вскочил с лавочки и ушёл так же внезапно, как и появился, по дороге взмахивая своими костлявыми руками, до боли напоминающими мои.

Я не помню, сколько я просидел после этого. Я не заметил, как пришла М. и села рядом со мной.

Всё это время я был в ступоре, отчего пропустил мимо ушей абсолютно всё, что она мне говорила.

Она видимо заметила, что со мною что-то не так, и начала тормошить меня за плечо.

— Эй! — сказала она мне. — Ты выглядишь как сам не свой. И молчишь больше, чем обычно. Ты хочешь мне что-то сказать?

В ответ я только что-то просипел через стиснутые зубы.

— Как твоё имя? Эй, как твоё имя?! — кричит он нарочито высоким голосом.

Парень в женском парике. Его круглое пузо свисает над мини-юбкой.

Он дико машет мне рукой. Его друзья из придорожного кафе смеются.

Я не должен ему улыбаться. Я не должен ему отвечать.

Он идёт параллельно мне, но держит дистанцию.

Я задался целью посетить одно место, но теперь не уверен, что найду его в том виде, в каком обрисовал его у себя в голове.

Через час начнёт темнеть, а я не прошёл ещё и половины пути.

— Мне нужен кто-то более опытный, чем я.

— Более зрелый.

— Он не должен быть младше, чем я.

— Ты ненавидишь меня? Мои слова сделали тебе грустно? Почему ты молчишь?

— Я больше не хочу говорить с тобой. Ты скучен и не уважаешь моих чувств и меня.

Мы молчали. Пока я не прервал тишину.

— Я устал молчать.

— В каком смысле?

— Мы не говорим о моих чувствах. Говоришь только ты о своих чувствах к своему парню. Это скучно.

— Но я хочу говорить о том, что мне важно и что я люблю.

— Но почему ты говоришь об этом со мной? Ты не понимаешь, что я не хочу говорить об этом?

— Пожалуйста, это твоё право. Но ты всегда молчишь, и я чувствую, что ты холоден ко мне.

— Чего ты ждёшь от меня?

— Я просто хочу говорить с кем-то, кто может меня понять.

— Пожалуйста, подскажи, что я должен понять.

— Ты такой ребёнок.

— Почему ты каждый раз повторяешь мне, что я тебя ненавижу?

— Потому что твои действия говорят об этом! — сказала она и засмеялась.

— Ты считаешь, что я лжец?

Она замолчала. Но почти сразу радостно воскликнула:

— Да!

Это ввело меня в замешательство.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я.

— Да! — так же радостно воскликнула она.

Я встал и пошёл.

Она вскочила и побежала за мной вслед.

— Стой! — нервно крикнула она. — Это была шутка!

— Мои чувства — это не шутка, — сказал я и пошёл быстрее.

— Подожди, не уходи, мы можем поговорить об этом! Только не храни молчание! — чуть сдержаннее и явно осторожно сказала она.

Мне надоели разговоры о чувствах.

Я ищу дорогу в узких улицах, блуждая по лабиринту переулков.

Захожу в тупики и возвращаюсь, уже не помня, откуда пришёл.

Пустыня, под палящим солнцем которой я высыхаю.

Бескрайнее голубое небо без единого облака и огромный ярко-жёлтый шар, зависший прямо надо мною.

Тени исчезли.

Я пытаюсь спросить дорогу, но меня не понимают. Мне никто не желает зла, но помочь мне никто не может.

Язык пересох. Слова даются с трудом.

Мысли спутались.

Чувства стали похожи на чужие воспоминания. И я уже не могу точно сказать, были ли они мои или это мне только приснилось.

Желания и иллюзии толкают меня искать понимания у тех, кто заменил тихую нежность в молодости на секс.

И теперь требует от меня того, о чём сам слышал только — в легендах и сказках.

Мне холодно.

Лихорадка возвращается.

Ослеплённый светом и уставший, я дошёл до того, что готов примкнуть к ногам любого, кто не прогонит меня от себя.

И говорю себе, что это мой выбор.

Образы накладываются друг на друга, сны переплетаются с реальностью, яркие вспышки мнимого просветления

иглами вонзаются в мою реальность и застревают там, лишённые смысла.

Всё, что я говорил, тонет, ни одна моя мысль не нашла себе места, я не тот, за кого себя

выдаю, меня знают, но не понимают, обман и ложь, которые я презираю уже давно, овладели

мною, опутывая меня иллюзиями, я перестал их замечать и принял за истину.

— Давай останемся здесь? Мы с тобой не хотим быть съеденными волками заживо, так ведь, Кай?

— Я не могу, Герда… Моё сердце служит только одной королеве…

— Тогда давай пойдём туда вместе? Если ты хочешь, я останусь с тобой и умру там… Для меня всё уже кончено, если ты бросишь меня…

— Я не могу. Твои слова обретают форму меча, они защищают моё сердце, но мой разум его

давно победил…

— Кай…

Я иду за тобой. Ты слышишь? Мне хочется остановиться, но твои слова звучат во мне как мои.

Шумом и криком внутри я прорываю себе дорогу,

твои песни и твои смыслы — вот что очутилось в твоём отсутствии,

я никогда не был рядом, так надо было, но ты слышишь, тут мы с тобою,

важно — не думай потерять меня с тобой, но не без тебя я — голос, что прикрывает тебя.

Наружу из зла и обмана твои слова, мои слова, и если ты сдашься — я сдамся

с тобой вместе с ним.

Шумы.

…и останься сыном здравия.

Я за банкетным столом.

Вокруг меня сидят трупы. Я помню их. Они всегда были тут.

Среди них не было ни одного живого человека.

Кто-то смеётся, я хочу узнать кто.

Разве здесь есть над чем смеяться?

Все они были раскопаны и посажены здесь, чтобы веселить меня?

Нет, я помнил и знал их каждого, для меня их слова и мысли помогли

преодолеть самые мрачные дни моей жизни,

мне не хочется просить их помочь мне снова, но я вынужден.

За тупым столом, здесь, в аду, сидят мои герои.

И с ними — Вергилий.

Давно ли мы виделись? Ты помнишь, нас выгнала на улицу старая женщина, мечтающая стать твоей женой? Ты помнишь, мы были обёрнуты в пламя метафор и слов, что узором

сплели нам покой и спасли от всех наших бед.

Подожди, и я вспомню.

Я лежал на голом бетоне, скрюченный в неудобной позе.

Был вечер. Ужасно хотелось пить.

Я пытаюсь встать, но моё тело не слушается меня и ломается от попытки провернуть

такой трюк.

Как я оказался здесь? — думаю я, опираясь непослушными руками об бетон. Мелкая крошка,

грязь, кусочки битого стекла — всё это врезается в кожу на запястьях, помогая прийти в себя.

Где я?

Рядом был какой-то канал с мутной серой водой в нём.

Только сейчас я понял, что был не один.

Я лежал под мостом, рядом со мною сидели местные бродяги. Они с любопытством смотрели

на меня, но никто не решался подойти. Видимо, даже по их меркам я был безнадёжен.

Ни стыда, ни стеснения я за собой не чувствовал. Будь я наглее — просил бы плату за просмотр.

Заметив у одного из них бутылку воды, я показал жестом, что хочу пить.

Бродяга подошёл, поставил бутылку рядом со мною и отошёл.

Я смотрел на мутную воду в ней, но от этого только сильнее хотел пить.

От бутылочного горлышка пахло отвратительно, как и от воды. Но я ощутил это вновь, как когда-то впервые после лихорадки.

Жадно вдыхая запахи, я старался не пропустить ничего. Я получал какое-то странное удовольствие от самого факта, что я могу это чувствовать.

Понемногу напившись, я кое-как встал и побрёл по склону к автостраде.

Погода не обещала ничего хорошего.

Сориентировавшись спустя какое-то время я дошёл до парка.

Через один тускло горели фонари, освещая пустую дорогу.

Тени от крон деревьев на асфальте, ветер.

Я шёл вдоль лавочек. Впереди на одной из них я заметил М.

Встретившись со мною взглядами, она приоткрыла рот в улыбке, но тут же отвернулась.

У меня не было никакого желания о чём-то говорить с ней, поэтому я просто прошёл мимо.

Услышав позади себя быстрые удаляющиеся шаги, немного шаркающие об асфальт, я обернулся.

Это была М., уходящая куда-то во тьму. Прежде чем исчезнуть, она обернулась, чтобы посмотреть на меня. На её застывшем лице, похожем на маску, я прочитал:

— Как ты посмел?

Ливень.

Я, промокший, сижу в лодке, укрывшись театральными костюмами.

Ливень усиливается. Вода льётся через щели на крыше, стекает по сцене.

Молнии разрезают тьму, яркими голубыми вспышками.

Сцена тонет.

Я жду конца света.

Беззвёздное чёрное небо, снежные барханы, твёрдые как камень.

Пронесётся вьюга колким вихрем.

Как поживаешь, аленький цветок?

Я закричал.

Воды уже так много, и вершина, на которой стоит моя лодка, начинает проседать.

Вершина обваливается, и лодка плавно съезжает в озеро прямо посреди театра.

Двери не выдерживают, и вода прорывается наружу.

Меня и мою лодку несёт куда-то по течению к выходу.

Вокруг меня плывут картины, куклы, декорации, костюмы тысяч лет и эпох, сменивших собой одну за другой.

А меня несёт туда, где больше уже ничего нет.

Где-то виднеются полузатопленные дворцы.

Памятники тиранам и героям.

Затопленные улицы древних городов.

Соборы и храмы.

Всё это под толщей воды.

Следующие несколько дней прошли как в бреду.

Наводнение не приснилось мне. 

Был сильнейший тайфун.

Театр сильно пострадал. Совсем рядом со мной обрушилась крыша, что могло бы с легкостью меня убить будь я чуть ближе.

Образовалась огромная дыра в потолке через которую столпом падал яркий свет

Я лежал в лодке и не двигался.

Тишина.

— С тобой все в порядке? — спросила меня М. 

Я опять не заметил как она села рядом.

— Не очень, — ответил я. Из-за её заботы мне становится стыдно — за то, что я был с ней резок.

Она трогает мой лоб.

— Да у тебя жар! — воскликнула она.

— Да? — переспросил я.

— Да! У тебя есть лекарства? Тебе нужен врач! — продолжала восклицать она.

— Это пройдет. Сейчас мне лучше, — мне не хотелось принимать от нее помощь. И мне было лучше. Я так чувствовал.

— Ты будь осторожна, а то я не хочу заразить и тебя, — сказал я ей. 

Мне было не все равно.

Она засмеялась. 

— У меня хороший иммунитет в отличие от тебя! — весело сказала она.

Я молчал.

— Тебе есть где сейчас ночевать? Почему ты весь сырой? Такой грязный. Что с тобой случилось?

У меня нет причин огрызаться.

Я должен быть тактичным.

Но мне не хочется с ней говорить.

Я взял ее за руку. 

Впервые за все время нашего с ней знакомства.

— Спасибо, но мне сейчас лучше. Я пойду.

— Стой! — она держала меня за руку, — Куда ты собрался идти?

— Здесь недалеко есть место, там я смогу привести себя в порядок.

— Нет, — отрезала она, — Пойдем со мной.

Она крепко держала меня за руку. 

Мне сказали спуститься в холл. Там меня уже ждали. Хозяйка дома, М. и ещё «несколько вариантов на выбор помимо меня».

М. пристально смотрела на каждого из них, намеренно игнорируя меня, пока хозяйка, распинаясь, пыталась подать товар как можно более в выгодном свете.

— Что с ним? — спросила М. у хозяйки.

— Прошу простить меня, госпожа М., он явно не в порядке. С того дня, как вы его привели, он сидит у себя в комнате и практически ни с кем не разговаривает, — быстро проговорила хозяйка, косо поглядывая на меня.

— Хотите, можем позвать остальных?

— Нет. Я выбираю его, — сказала М., указав на меня пальцем.

— Госпожа, вы уверены? Я попрошу…

— Нет. Я выбираю его, — высоким надменным голосом сказала М.

Я смотрел на её руку, вытянутую ко мне, пока хозяйка нервно не прошипела мне на ухо:

— Ну что ты встал как дерево!

Словно в тумане, я подошёл к М., взял её за руку и повёл к себе.

В комнате М., отбросив мою руку, указала мне властным жестом на кровать. Я сел на край кровати. В моей маленькой комнате — из одной кровати, пары стульев, дамского столика с обязательным зеркалом и окна почти прямо напротив меня — ничего не было.

Но мне казалось, что и этого много. Окно напротив меня выходило куда-то к холмам, поросшим густой высокой травой с редкими деревцами.

Ещё ведь даже не вечер, а уже так темно. Видимо, скоро будет дождь.

Я не обращал внимания на М., пока она не села мне на колени лицом напротив лица. Потеревшись о мою щеку, она начала шептать мне на ухо томно, возбуждённо:

— Скажи, что любишь меня, скажи, что не оставишь меня…

Я посмотрел через её плечо в окно. И увидел свою музу. Она стояла на холме.

Красивая и стройная, одетая в платье. Ветер нежно ласкал её волосы. Она заметила, что я увидел её, улыбнулась и кивнула головой, как будто прощая меня за всё, что я сделаю.

Та, кто сейчас сидела на моих коленях, была не она.

И я прошептал:

— Я люблю тебя. Я не брошу тебя.

— Лжец! — вскрикнула М. Она встала с моих колен и, бросив на меня гневный взгляд, пошла к дамскому столику.

Она была права. Не зная, что сказать, я решил покинуть комнату. Но не успев повернуть дверную ручку, я ощутил, как всё встало на свои места и кошмар закончился.

Я повернулся к М.

Она сидела и смотрела на меня через отражение в зеркале — чужой человек, которому мне нечего было больше сказать.

Я повернул ручку и вышел из комнаты.

К празднику нового года парк заметно почистили. Хотя я более не планировал ночевать там, но свободных скамеек ближе к полуночи стало заметно больше.

В моей жизни к этому времени мало что поменялось, за исключением того, что у меня появилась стабильная работа и свой угол, куда я мог бы вернуться на ночь, не переживая, что меня оттуда прогонят.

Я начал рассматривать варианты снять жильё на долгий срок.

Моя главная проблема — деньги — никуда не делась, но стало проще.

Дожди к этому времени практически прекратились.

Я всё ещё думаю о том, что я почувствовал, посмотрев на М. в последний раз. Это была не жалость. Но я впервые увидел её, как мне показалось, настоящей. Слабой и одинокой. Но как-то поправить это или помочь ей я не мог.

Это было одиночество другого порядка, нежели чем моё. Она и ее бывшие передавали это друг другу как какую-то болезнь,  встречаясь и расставаясь, чтобы по итогу оказаться один на один с самими собой и своими воспоминаниями,  говоря о любви, которая для них почему-то всегда была только в прошлом.

Я иду по набережной. Поправляя ворот, я спускаюсь к реке по крупной гальке, обтянутой проволокой. Галька сырая от воды. Дует сильный ветер, небо затянуто тяжёлыми тучами. Вдалеке сквозь них пробивается тёмно-бирюзовый свет. Я почти вплотную подошёл к воде. Пляжа нет — берег обрывается ровным прямоугольным выступом.

Я иду вдоль берега.

Ветер, подобно волнам, бьющимся о выступ берега, разбивается об меня разноцветными брызгами.

Впереди я увидел выброшенного на берег осьминога.

Осьминог лежал вытянутый, слабо шевеля щупальцами. В его мутном глазу отражался инородный для него мир.

Я взял осьминога на руки. Он был скользким и невероятно лёгким.

Его щупальца извивались по моим рукам в надежде найти опору.

Я подошёл к реке. Река шумела, били волны, её тёмные воды захлёстывали меня.

Выпустив осьминога из рук, река преобразилась, тьма её вод стала синей, затем — красной, затем — фиолетовой. Осьминог уплывал всё дальше и дальше в этой переливающейся красками воде, пока его уже далёкий от меня мутный силуэт не превратился в орла и не улетел.

Мы разговаривали около часа. Было далеко за полночь. В парке почти никого не было. Мы сидели на лавочке у озера, за изгородью, под деревьями.

За озером, в паре десятков метров, тянулась оживлённая дорога — отели, массажные салоны, кафе — и всё прочее.

По ней, несмотря на поздний час, всё ещё ходили туристы, зеваки, проститутки и бродяги — люди, которые уже не знали, зачем они здесь и куда идут.

Я слушал её, пытался говорить медленнее, чтобы она лучше меня понимала, смотрел на озеро, на улицу через дорогу и чувствовал, что я сделал что-то правильное. Я не знаю — и, наверное, никогда не узнаю, — что она думала обо мне до этого разговора, первого с момента нашей встречи. Ждала ли она от меня чего-то, хотела ли она, чтобы я подходил к ней — меня это не волновало.

Мысли, страсти, ревность — всё, что охватывало меня при виде неё, — исчезло.

И я сделал это сам.

Ждал ли я продолжения? Нет. И меня это полностью устраивало.

Впервые за долгое время я успокоился.