Colette Soler

La histérica en el discursi de la ciencia

Статья опубликована на испанском языке в сборнике Anamorfosis. Perspectivas en Psicoanálisis, № 1, июнь 1993.

Пара «господин» и «истеричка» идут вместе сквозь историю, но я взяла тему для этого мероприятия (jornadas) об истерии в «Недовольстве культурой» как приглашение ухватить её актуальную конфигурацию. Это выдвигает на первое место нечто такое… как диагностику существующего состояния дискурсов.

История

В этом состоянии истерия (l’hystérie) не перестаёт быть «исторически» (historique) значимой. Истерия в действительности помещена в бессознательное, которое зависит от самого факта бытия существом говорящим, «как бессознательное в своей реализации», и это не то, что появилось бы только сегодня, на этом настаивает сама история. Без сомнения, истерические субъекты не являются единственными, через кого звучит этот голос, но они более, чем другие поддерживают этот лейтмотив. И результат настаивания на этом находится в происхождении желания, которое породило науку. Во всяком случае, это является тезисом, который Лакан развивал в своём семинаре «Изнанка психоанализа», а также в «Радиофонии». Она не оставляет ни единого шанса диалектике раба и господина и делает из науки ответ пастора пастушке: это происходит от Сократа к Ньютону, от Анны О. к Фрейду. Дискурс господина «обнаруживает свою причину в истерическом дискурсе», говорит Лакан.

Господин античности передаёт ремесленное знание рабу для того, чтобы произвести прибавочное наслаждение, которое затыкает трещину в сексуальном — это та цена, которая есть у желания всё знать. Необходим был Сократ, чистый истерик, чтобы вдохнуть желание знать то, что перейдёт в науку, вместе с превращением знания, которое поддерживает, которое является ремесленным, в знание универсализованное, формализованное, в чём преуспевает математический аппарат. Что является результатом для истерички? Это влияние желания производит новое знание, которое действует (оперирует) в реальном, но, тем не менее, ничуть не снимает неопределённости для субъекта, конфронтирующего с тупиком сексуальности, или же, даже более, с тем, что дискурс античности, науки исключает в своих установках: «наука — это некая идеология подавления (исключения) субъекта»[1]. Не является новым в связи с этим то, что в очередной раз истерия пост-науки подорвёт историю как симптом, на фоне краха просвещения, результатом чего в своё время и стало возникновение психоанализа, посредством которого Фрейд метит в отброшенного медициной субъекта. Итак, вопрос состоит в том, чтобы понять, чем становится истерия после того, как психоанализ появился в науке, примерно через сто лет после того, как Фрейд принял вызов заняться истерией, как на практике, так и в теории, и после того, как он вписал в основание своей практики регулирование наслаждения через доминирующий дискурс. И именно истерию в науке и в психоанализе мы и планируем исследовать.

Влияние науки

На протяжении практически двадцати пяти лет Лакан подчеркивал, что влияние науки на наш мир демонстрируется посредством эффекта универсализации на уровне социальных связей. Это общепризнанно и вызывает сожаление в большинстве случаев. И идёт рука об руку с новым господством товаров в современной экономике и в жизни субъектов, в связи с чем, встаёт вопрос о том, чем же измерить эту эффективность. Как бы там ни было, этот двойной результат — универсализация и господство товаров, — вызывает интерес у сексуального партнера, что само по себе и есть то, что очаровывает истеричку.

В дальнейшем, умерщвление, которое передает язык, переходит в реальное… инструментов. И они же используются до такой степени, что мы забываем об этом в повседневности, и нужно какое-то происшествие или какие-то фантасмагории научной фантастики для того, чтобы напомнить нам об этом. То, что мы называем нашей жизнью, хочу сказать, что-то, чем мы занимаем наше тело, сегодня абсолютно механизировано. Но есть ещё кое-что, как подчеркивал Лакан в конце своего учения, что может иметь тело, — это то, что возможно сделать с ним, но только в случае, когда на кону наслаждение. И есть разные способы: тело занимается, продается, предлагается, отбрасывается, и т. д. В капиталистическом дискурсе возникает новый аватар: в последующем наши тела становятся в зависимость от огромной машины производства. Этот феномен сам по себе не является чем-то беспрецедентным, но это видно на уровне его распространения в массах, гораздо дальше чем-то, что очерчивал Маркс для пролетариев. На всех уровнях социальной работы кожа уже является сама по себе инструментом. Для остальных же, кому ещё не заметно, можно сказать, что все управляется так, как если бы тела были машинами: чек-апы, режим, спорт, эстетика…

И не все это может быть поставлено на карту нарциссизма. Фактически, вычисляется прочность материала: это касается в том числе и отчетов о состоянии здоровья лидеров стран. Почему Ельцин в эти последние дни на французском телевидении говорил о том, что он верит в пользу того, что мы должны знать о том, что он любит принимать по утрам холодный душ, о его любимом виде спорта, о количестве сна… разве не для того, чтобы убедить нас в том, что он способен продолжать быть инструментом для поддержания работы правительства? В дальнейшем тело становится капиталом, и для всех это видится именно так. Как же не быть здесь ущерба наслаждению, если в самом определении капитала уже заложено вычитание? Естественно, что в этом измерении утрачивается любовь.

Например, куртуазная любовь к прекрасной даме, письма, содержащие нежность, терпение, — вся эта индустрия была для праздных людей, то есть для тех, у кого не было ни расписания, ни автоответчиков! Разве можно себе представить трубадура с факсом? В то же время, как только семейные связи стали независимыми от передачи различных благ, о любви каждый раз начали говорить в терминах собственности, владения: подсчитываются события, товары, желания, также рассчитываются убытки, определяется выгоды, и все это подтверждается на законодательном уровне. Итак, капитализация тела идет рука об руку с всеобщей деградацией вопросов любви — и это не только в неврозе.

Этот новый реализм сопровождается ещё более заметным, хотя ранее и не имевшим места, эффектом, который можно назвать «унисекс», воплощающим в себе публичное выражение таких предпочтений в одежде, когда в итоге половые различия больше скрываются, нежели показываются. Можно подумать также, что мы движемся к всеобщему трансвестизму, которое можно назвать как некоторое уравнивание мужчин и женщин. Несомненно, но в то же время в качестве непреложного эффекта такой универсализации является то, что наука начинает иметь в качестве коррелята своё картезианское определение, которое игнорирует половое различие, что легко приводит к тому, чтобы свести всех субъектов к универсальным рабочим. И это немедленно проявляется в особо чувствительном результате для женщин, которые ранее на протяжении веков ограничивали своё наслаждение периметром дома в какой бы то ни было форме, в то числе, через мужчину и ребенка. Рынок труда эмансипирует их из этого закрытого поля, но не без подчинения их императивам производства. Отсюда, впрочем, и колебания феминистического движения, которое варьируется между требованием равенства и противоположным ему требованием — различия, в котором выражается протест единичного (особенного). Но в чём есть уверенность сегодня, так это в том, что не существует такой области, куда бы женщины не имели бы доступа. Это движение, хотя и не является полностью завершённым, все же продолжает распространяться и, как мне кажется, является уже необратимым. Например, Marguerite Yourcenar поймала удачу там, где Marie Curie потерпела неудачу… во Французской Академии. В последние месяцы нам сообщили о первой женщине в Формуле-1, которая сумела в одиночку осуществить такое сложное восхождение, и которая также 14 лет принимала участие в чемпионате по шахматам. Без сомнения, остаются некоторые бастионы. Например, недавняя кандидатура женщины для вступления в ряды Французской республиканской полиции специального назначения вызвала протест и возмущение среди них. Что касается этой эволюции, психоанализ занимает позицию невмешательства. Однако, невозможно игнорировать последствия… для обоих полов.

Как сформулировать вторжение этих преобразований цивилизации для субъекта? Они затрагивают как таковое фаллическое наслаждение, поскольку его поле не ограничивается сексуальными отношениями, а распространяется в том числе и на отношение к реальности. Это фаллическое наслаждение, это наслаждение… которое капитализируется. «Унисекс», можно сказать, означает фаллическое наслаждение, которое предлагается всем на равных. Это значит, что женщины раньше были лишены этого, и в течение длительного времени, за небольшим исключением, имели к нему доступ только лишь в границах своей судьбы быть матерью или супругой. Именно это ограничение, или даже можно сказать, запрет, пал, но в пользу не менее всеобщей конкуренции. Не будем пускать на волю случая тот исторический момент, когда Фрейд сделал акцент на этом камне преткновения, которым и стала его фаллическая фаза со всеми вытекающими из неё последствиями неравенства между полами в бессознательном. Это открытие Фрейда в своём контексте касается идеологии прав человека и идеалов справедливости в распределении благ, которые в то же время являются отражением в области этики универсализации субъекта науки. Следует сказать, вместе с Фрейдом и со всем общим дискурсом, что в этом пункте они находятся по одну сторону, что юноши и девушки далеки от того, чтобы «быть рожденными свободными и равными в правах». Есть один тот, кто, благодаря милости дискурса, вступает в жизнь с небольшим капиталом: тот, кто имеет фаллическое означающее. Итак, логично, что, с другой стороны, женщина чувствует себя обделённой и, соответственно, мечтает о последствиях, о том, что Фрейд и обнаружил в исследованиях женского бессознательного, — о том, чтобы обогатиться. Было время, когда женщинам этого можно было достичь только путем замужества, муж — носитель органа, а также, кроме этого, путем осуществления его замены — на ребёнка. Сегодня же в наши дни, со стороны этих привлекательных реальностей, все это поле, которое Лакан называл «более эффективные реализации», им открыто: блага, знание, власть, и т. д. И фактически цивилизация науки изменила реальность женщин. Аналитик это констатирует, и не только в отношении её счастья: есть также тревога, торможение, вина, чувства того, что нет реализации, — всё это стало обычным. Первые психоаналитики, в частности, Джоан Ривьер, предполагали, что они порой чувствуют препятствия для фаллического наслаждения, и это было связано с тем, что женщины боялись потерять свою сущность быть женщиной. Не является ли фаллическое наслаждение как таковое тем, что порождает эту вину? — в мужчинах также, но в иных формах. Как только наслаждение лимитируется, что и подчинено дискретной структуре означающего, появляется нехватка фаллического наслаждения, что и позволяет поддерживать императив Сверх-Я, ещё больше.

Истерия и женское

В этом контексте, вопрос истерии относительно пола не может не быть изменён, вплоть до того, как известно, что в психиатрии он становится неузнаваемым. Однако, также нет необходимости, под предлогом того, чтобы что-то могло ускользнуть, во всем признавать психоанализ, когда истерия может быть перепутана с женским. Лакан всегда настаивал на инвертированной форме, которая различает две позиции, отмечая, что истерия не является привилегией женщины, т. к. также есть и мужчины-истерики, включая и то, что даже в этом случае они (мужчины) имеют превосходство над женщиной. Да, если и стоит что-то понять, так это то, что же порождает эту путаницу.

От Фрейда к Лакану, мне бы хотелось подчеркнуть именно смещение проблематики о женском, начиная с открытия фаллической фазы. Фрейд различает два пола через установление единственного означающего, которое может ответить на разницу пола в бессознательном, — «иметь»: один его имеет, а второй нет. Из этого вытекают и субъективные последствия: для того, кто его имеет, — появляется страх потерять; для того, кто не имеет, — появляется желание[2] его восполнить. Лакан это переводит более красиво, вытесняя слово «зависть». Он говорит: «Угроза или ностальгия по нехватке иметь». И с одной стороны, появляется защитная стратегия, а с другой — различные возможные стратегии. Фрейд очертил палитру различных женских стратегий. Одна из них состоит в полном исключении пола; вторая — активная воинственная позиция, отрицающая фаллическую нехватку с надеждой на дополнение через замещение: то, что называется комплексом маскулинности; и, наконец, третья состоит в осознании любви к отцу, отказе от неё, как думает Фрейд, и в надежде на появление ребёнка как некоторой компенсации. Это также является позицией ожидания, но в то же время такой, которая протекает посредством мужчины для того, чтобы получить фаллическую замену посредством любви или дара ребёнка. Итак, для Фрейда истинная женщина — эта такая, которая, помимо принятия своего лишения, говорит «спасибо», в то же самое время как другая, женщина комплекса маскулинности, претендует восполнить это лишение посредством самой же себя, и такая женщина скорее ответит отказом, «нет, спасибо», что в своём пределе оставило бы мужчину как кого-то бесполезного.

Лакан, в отличие от Фрейда, в первую очередь сделал акцент на измерении бытия, или, лучше сказать, нехватки бытия, которая является точкой входа в качестве эффекта речи для всех, и для мужчин, и для женщин. И в вопросе пола проблематика «иметь» меняется на «быть». Можно было бы провести исследование различных текстов в отношении этих двух тем. Лакан следовал тому, чтобы различить мужчину и женщину несколько иным способом, чем это делал Фрейд, но в итоге, он не оспаривал фаллоцентризм Фрейда. Скажем так, мужчина, если он и представляет себя как тот, кто имеет фаллос, компенсирует нехватку бытия посредством этого «иметь» и, как дополнительная выгода, речь начинает идти о фаллическом наслаждении. Женщина, напротив, с самого начала сочетает эту нехватку в бытии и лишение органа. Однако, эта нехватка в некотором смысле удваивается, что и открывает, согласно Лакану, путь к такому решению, которое состоит в том, чтобы изъять (вычесть) этот эффект бытия из отношений с мужчиной. Отсюда вытекает возможная формулировка относительно разницы полов через противопоставление: сначала иметь фаллос или быть им, а затем — иметь симптом или быть им. Эти две формулы не являются эквивалентными. Когда речь идёт о том, чтобы быть фаллосом, то подчеркнем негативную функцию нехватки, а когда речь о том, чтобы быть симптомом, то говорим о позитивной функции наслаждения, это то, что скорее противопоставляется. Вплоть до того, что желание «быть фаллосом» Лакан в своё время стигматизировал, поскольку для истерии это значило не желать быть симптомом. Не вдаваясь в подробности, я здесь сошлюсь на вторую конференцию относительно Джойса, в 1979 году, где Лакан объясняет дифференциацию позиции истерички и женщины. Женщина определяется посредством своего симптома. Это не относится к истеричке, которая характеризуется через «интересоваться симптомом другого», и которая, в связи с этим, не является последним симптомом, сколько речь идёт здесь лишь об «предпоследнем» симптоме. Быть единственным симптомом, как минимум для Единого, но означает, строго говоря, истерического требования, как мы знаем из случая Доры. Это то, что переводит опыт как таковой в ситуации, когда субъект, включая отношения лицом к лицу, т. е. истерический субъект, не имеет пару, однако, вместо этого речь идёт о треугольнике, а иногда и не только. Клиническая трудность состоит в том, что взаимность не является истинной. Женщина, даже если она обсессивная, фобическая или же психотическая, также может иметь дело с соперницами в симптоме, однако, при этом, для неё другая женщина не занимает того же места, что в истерии. Кроме того, обсессивный мужчина также имеет свой треугольник, когда поддерживает своё желание посредством некоторого альтер эго. Во всех случаях для истерии интересоваться симптомом другого означает несогласие быть симптомом. В то же время, это не означает иметь такой же симптом, как у мужчины. Вопреки тому, что представляют поспешные умы, скажем, что тот, кто не является женщиной, также не является и мужчиной. Более того, как замечает Лакан, Сократ не является мужчиной. Это некоторая третья позиция: она имеет симптом, так скажем, по поручению мужчины. И Лакан уточняет, что это не включает отношения «тело к телу». И можно последовательно проследить в учении Лакана, что во всех формулах постепенно разворачивается это утверждение. Во-первых, все случаи указывают на отказ или на невозможность истерички принять себя в качестве объекта. Также следовало бы включить сюда понятие «уклонение», «ускользание»[3], что указывало бы на стратегию, согласно которой субъект ускользает от а-сексуального наслаждения между двумя полами, а также на формулы истерической идентификации нехватки желания в противоположность объекту желания.

Конечно же, Дора заинтересована в Сеньоре К. как в симптоме, но она не хочет быть сеньорой К. — посмотрите на пощёчину, когда ей предлагают это место; прекрасная жена мясника со своим маленьким сновидением, который стал вызовом для Фрейда, показывает более ли менее ясно, что как только она поддерживает реальность домогательств своего мужа, мужчины с органом, так тут же она мечтает о том, чтобы избежать это место симптома, и, как говорит Лакан в «Изнанке психоанализа», выстраивает всё так, чтобы оставить этого любимого мясника другой женщине. Что касается Сократа, то очевидно, что он не хочет быть симптомом Алкивиада, хотя и интересуется Агафоном, поскольку именно он занимает это место.

Становится понятным, почему истеричку путают с женской позицией. Женское включает отношение с Другим, с мужчиной, для того, чтобы реализоваться как симптом. Поскольку её  бытие наслаждения проходит посредством этого Другого, то становится ясным интерес, который она проявляет, но не столько к этому Другому, будь то мужчина или бог, сколько к его желанию, посредством которого она и становится той, кто воплощает своё наслаждение. Истеричка проделывает то же самое посредством Другого, но с иными целями, и не для того, чтобы реализоваться как его симптом. Её желание поддерживается в симптоме Другого, до такой степени, что практически можно сказать, что она является его причиной, но… причиной знания. Не потому что желание знать её оживляет, а потому что она бы хотела вдохновить его на другое.

И в чём же тогда заключается выражение «истерическое делание мужчины»? Имею ввиду различные смыслы этого выражения. Прежде всего, оно указывает на истерический вызов самой себе: «Покажи, мужчина ли ты» не только в смысле «будь смелым», но также и с точки зрения идентификации с мужчиной. Только эта идентификация не является какой-либо, не является любой, именно здесь часто ошибаются. Это может быть либо идентификация с его фаллическим знанием или же, напротив, с его нехваткой. С другой стороны, эти две идентификации могут находиться рядом с самим субъектом, однако, собственно истерическая идентификация, которую мы находим у Доры, у прекрасной жены мясника, к которой Лакан возвращается в своём тексте 1973 года «Введение в немецкое издание «Écrits»», состоит в том, чтобы идентифицироваться с мужчиной постольку, поскольку ему не хватает чего-то, что и он также является неудовлетворен, а также в том, что и его наслаждение также является кастрированным. Клинически здесь легко сбиться с пути, но все же последствия этой идентификации могут быть представлены в феноменологии, которая выражена в форме опыта гиперфеминности. Посмотрите на прекрасную жену мясника: на воображаемом уровне, на видимом уровне, она соревнуется со своей подругой в том, как же быть женщиной. Но этот маскарад на уровне символическом, когда речь о субъекте, рассматривается как-то, что она идентифицируется с мужчиной в его нехватке. Другой практический результат выражается в том, что истеричка становится активным агентом кастрации Другого.

Сегодня и завтра

Прояснив эту позицию, вернусь к актуальным фигурам в истерии. Как я уже говорила, наша цивилизация является сообщником этой идентификации, когда для женщины всегда возможно иметь что-то маскулинное. Благодаря ресурсу, который имеет метонимия, эта «карьера» открыта всем, и нашим современным истеричкам, и другим, для этого даже не нужно иметь какого-то особого таланта. В то же время необходимо подчеркнуть клинический результат анализа, который подтверждается во всех формах: вопреки тому, что порой воображают, чем более истеричка имеет успех в фаллических завоеваниях, тем меньше она может этим наслаждаться, в связи с чем увеличивается её ощущение отчужденности. Она может вкладывать все усилия в различные соревнования, которые ей предлагают, но едва лишь она доказывает свои способности, выигрыш рассеивается, поскольку её истинный вопрос разыгрывается в другом месте, в закрытом поле, которое Лакан назвал «сексуальные отношения». Именно здесь сексуальное различие (половое различие), хотя какая-то часть и подавляется через «унисекс», остаётся непреодолимым. Можно без сомнений сказать, что она и там заставляет властвовать унисекс кастрации, но это лишь постольку, поскольку больше её не интересует наслаждение, которое является его коррелятом и которое она превозносит. В этом пункте ниспровержение (переосмысление) сексуальности эпохи обязано ей не меньше, чем науке.

В этом отношении психоанализ — это то, в чём по-настоящему нуждалась истеричка, поскольку аналитическая работа позволяет признать и загадку пола, и также принять её на себя. Здесь также видна разница с Шарко, например. Он представлял, скажем так, довольно глупо, что-то, в чем нуждалась истеричка, — это искусство секса. Именно это и заключено в формуле, которая так впечатлила Фрейда, а также которую прописывали в качестве «лекарства» от всех бед истерички, — пенис и повторение. Но, с другой стороны, это же самое звучит и в более известном, дерзком выражении «плохо взятая». Фактически, это менее шокирующе, чем можно было бы подумать. То, что ищет истеричка, не является ремеслом в сексе[4], не является тем, кто был бы хорош в любви, а ищет того, кто был бы мудр в сексе, или же, кто знал бы какое наслаждение представляет женщина по ту сторону органа. При отсутствии такого высказывания невозможно было бы обозначить иное место, кроме как оставаться неудовлетворённым в этом последнем: неверие истерички имеет свою логику. Фрейд принял этот вызов и создал такое место, где совершенно точно исключено ремесло в сексе, где запрещается то, что можно назвать «тело к телу», и что, соответственно, обязывает Другого отвечать, производить знание, которое было бы гомогенно научному, в котором логика играет ведущую роль. Фактически, психоанализ удовлетворил это истерическое решение — знать что-то о сексе (о поле). Но это знание лишь знание-сюрприз по отношению к стремлению, которое породило его, потому что оно не состоит только лишь из «негативности структуры», и следуя выражению Лакана, остается все же неудовлетворенным это желание истерички, которое надеется, что бессознательное предоставит эту науку о наслаждении как о сексуальном, но сталкивается с бессознательным, которое не знает ничего, кроме наслаждения фаллического, а-сексуального, и что к другому оно приближается не иначе как с помощью логики, и не приближается к реальному более чем как к тому, что невозможно сказать.

Остаётся открытым вопрос, сможет ли в будущем истеричка удовлетвориться этим грубым ответом? Не попытается ли она прежде вдохновить некий откат к религии? Известно, что Лакан беспокоил некоторый вопрос, и также следует сказать, что аналитическое открытие этому способствует: речь о том, что в вопросе наслаждения психоанализ подчеркивает, что последнее слово не остаётся за кастрацией для всех, и что существует не только прибавочное наслаждение или то, что его затыкает, но также и Другой… наслаждение, на которое и нацелен унисекс. Без сомнений, анализант потребляет фаллическое наслаждение, однако, аналитик воплощает то, что остаётся несводимым к этому фаллическому. Эта несводимость очень хорошо ощущается в различном… субъективном использовании. В частности, наслаждение женское, которое носит характер дополнения, являющееся лимитом для знания, согласно Лакану, и подтвержденное логикой, о которой говорит Лакан, является новым союзом с Тиресием, и это входит в поле аналитического дискурса, подтверждая клинические факты: вопрос, без сомнения, но также и зависть, если и не новые, то рассматриваемые под иным углом, когда соперницей зависти к пенису является зависть к… другому наслаждению, к страху, вплоть до обвинений. Следы этого следует искать как у мужчин, так и у женщин, а также обнаруживать там некоторое игровое (легкое, приятное) использование для того, чтобы обновить ресурсы маскарада, которые использует женщина. Культ её загадочности вполне мог бы существовать, как это и было сделано с культом бога отца.

Заключение. Цивилизация науки, как и универсализация, которую она продвигает, порождает унисекс. В этом контексте истерички вдохновили психоанализ, который оставляет открытым вопрос пола, а также ответ на этот вопрос. Но в то же время, в будущем, возможно, они не удовлетворятся ответом, который построен на чистой логике, и предпочтут религию женщины. Это будет зависеть от того, уступит ли истерический дискурс дискурсу аналитическому или нет.

[1] Прим. переводчика: вопросам науки и психоанализа посвящено несколько текстов аргентинского психоаналитика Рикардо Комаско, например, текст по ссылке: https://psicoanalisis.substack.com/p/12-psicoanalisis-y-ciencia-aproximaciones. Моя позиция совпадает с позицией Рикардо Комаско (Ricardo Comasco) в том, что психоанализ не должен отрицать науку. Лакан на протяжении практически всего своего учения развивал вопрос науки и психоанализа, но не для того, чтобы прийти к выводу о «плохости» науки, поскольку она «исключает субъект», а для того, чтобы подчеркнуть тесную взаимосвязь науки, желания, субъекта и психоанализа.

[2] Слово «envie» можно перевести как ansias, deseos, т. е. как тревога, желание. Но также это значит и «зависть».

[3] В сноске к статье указано слово «Dérobade», что с французского языка переводится как уклонение, уход (от ответа, от ответственности), отступление, извёртка / увертка, уход в сторону.

[4] Прим. переводчика: sexo переводится с испанского языка не только как «секс», но и как «пол». Я бы учитывала эту двойственность и при прочтении имела ввиду и «ремесло» или «мудрость» в вопросах пола.