Смысл жизни не может быть объективным — это утверждение уже давно перестало быть парадоксальным. Всё, что называют «объективным смыслом», в действительности является либо давно устоявшимся общественным консенсусом, либо теологемой, замаскированной под онтологию. Смысл — это всегда конструкт, всегда продукт воли и интеллекта, всегда нечто, что появляется там, где существо способно к рефлексии и к проекции будущего. Онтологически объективного смысла не существует ровно по той же причине, по которой не существует объективно данного «добра» или «красоты» вне оценивающего взгляда.
Из этого обстоятельства, однако, не следует ни морального релятивизма, ни равенства всех смыслов, ни призыва «каждый сам для себя придумывает что хочет». Напротив: именно отсутствие трансцендентного якоря делает борьбу смыслов предельно жёсткой и экзистенциально честной.

Субъект, который допускает в своей картине мира принципиальную равноценность собственного проекта и любого другого проекта, субъект, который внутренне готов к формуле «возможно, я ошибаюсь, и другая позиция имеет не меньшее право на существование», — такой субъект уже заранее проиграл. Его Смысл содержит внутри себя вирус самоотрицания, который в условиях реальной конкуренции популяций будет использован против него же. Воля к Силе здесь выступает не как этическая рекомендация, а как минимальное условие устойчивости: Смысл, который не утверждает себя тотально, обречён на поглощение или вытеснение более утверждающими Смыслами.

Поэтому первый шаг — создание или принятие такого смысла, который не содержит внутри себя оговорки о собственной возможной неправоте в вопросе о праве на существование и доминирование.
Второй, гораздо более важный шаг — переход от индивидуального смысла к популяционному.

Смысл жизни индивида и смысл жизни популяции — это не синонимы и не параллельные линии. Это иерархически соподчинённые величины. Популяционный Смысл почти всегда логически и энергетически превосходит любой индивидуальный проект — именно поэтому почти все устойчивые религии, идеологии и цивилизационные формы мысли были и остаются популяционно-центричными.

Индивид обретает осмысленность не через «самореализацию» в пустоте, а через сознательное подчинение себя Смыслу, который он считает максимально сильным, логически последовательным и долгосрочно жизнеспособным. Служение популяционному проекту становится тогда его личным смыслом — не потому что так «морально правильно», а потому что это единственный способ придать своему краткому биологическому существованию продолжение за пределами собственной смерти.

На самом базовом уровне эта служба выражается в репродукции ДНК, несущей предрасположенность к принятию данного мемплекса. Но биологическое размножение — крайне ненадёжный и медленный канал. Гораздо эффективнее прямое меметическое воспроизводство — обучение, воспитание, передача структурированного мировоззрения.
Ещё более мощный канал — творчество в самом широком смысле: текст, музыка, визуальная форма, архитектура, научная теория, технологический артефакт, который способен пережить десятки поколений носителей и продолжать заражать новые умы. Мемплексы Платона, Конфуция, Ницше, марксизма, либерализма существуют сегодня не потому, что их носители размножались быстрее других, а потому, что они сумели породить произведения, которые сами себя тиражируют через века.

Выживания как самоцель недостаточно. Смысл, который может предложить только «продолжать жить любой ценой», обречён на смысловое вырождение и последующее вытеснение. Настоящая популяционная цель должна быть сформулирована как эволюция — но не в узко-биологическом, а в ницшеанско-трансгуманистическом смысле: постоянное преодоление, усложнение, рост власти над собой и над средой, рост глубины и мощи самого смысла.

Эволюция Смысла — это не просто адаптация. Это направленная воля к возрастанию, к преодолению собственных сегодняшних пределов, к созданию условий, при которых завтрашняя ступень сможет задать вопросы, которые сегодняшняя ступень даже не способна помыслить. Поэтому вопрос «зачем всё это в конечном счёте?» на нынешнем этапе эволюции в принципе не имеет окончательного ответа — точно так же, как невозможно всерьёз спросить у ребёнка, ради чего он учится читать, или у неандертальца — ради чего он учится разводить огонь. Ответ может быть дан (если вообще может) только на той ступени, которая уже достигла соответствующей высоты.

До тех пор оправданием существования популяции остаётся её собственное движение вверх по оси сложности, власти и самосознания. Всё остальное — лишь тактические формулировки, удобные для того или иного исторического момента.

Индивид, осознавший эту логику, перестаёт спрашивать «в чём смысл моей жизни?». Он начинает спрашивать: «какой Смысл я могу всем своим существом укрепить, сделать более последовательным, более сильным, более долговечным?». И в этом акте выбора и служения он наконец обретает то, что раньше тщетно искал в метафизике и теодицее — конкретный, не-иллюзорный смысл, который не боится собственной конечности, потому что изначально ставит себя в перспективу гораздо более длительную, чем одна человеческая жизнь.
Остальное — вопрос вкуса, темперамента и конкретных исторических условий. Но логика остаётся одной: смысл не находят. Смысл создают. А потом защищают. А потом передают дальше — любой ценой.