В этом году в рамках нашего проекта «Голоса психоанализа» мы с Олесей Дубровских приглашаем разных аналитиков для беседы об их пути, о психоанализе и немного о любви. Третьим нашим гостем, который любезно согласился поговорить с нами, стал психоаналитик Жан-Клод Мальваль.

Жан-Клод Мальваль — французский лакановский психоаналитик, член École de la Cause freudienne, почетный профессор клинической психологии Университета Ренн 2. Многим он известен по своим фундаментальным работам в области психозов и аутизма, к примеру «Logique du délire» («Логика бреда»), «La Forclusion du Nom-du-Père. Le concept et sa clinique» («Форклюзия Имени Отца. Понятие и его клиника»), «Conversations psychanalytiques avec des psychotiques ordinaires et extraordinaires» («Психоаналитические беседы с ординарными и экстраординарными психотиками») и др.

Интервью проходило на французском языке. Вопросы задавала Диана Нехай. Видеоверсию беседы (с переводом на русский) можно посмотреть на нашем YouTube-канале — ссылка в конце текста.

Ваши работы стали для многих из нас новым языком для постижения психозов.Как вашим читателям, нам было бы очень ценно понять, как строилась эта столь своеобразная клиническая и теоретическая перспектива. Как произошла ваша встреча — и ваша любовь — с психоанализом? Не могли бы вы рассказать о своем аналитическом пути одновременно как аналитик и как анализант? Переплетались ли эти два пути, и если да, то каким образом?

Моя встреча с психоанализом произошла лучшим из способов: а именно, через личные трудности, в данном случае романтические, которые несколько раз приводили меня на грань самоубийства. Однако нужно было еще допускать мысль, что психоанализ может в этом что-то изменить, а это стало возможным лишь благодаря раннему знакомству, в 17 лет, с некоторыми работами Фрейда. Впрочем, ничто в моей семье не готовило меня к этому. Никто из моего окружения не слышал о Фрейде. У моих родителей было только начальное образование. Я, как сейчас говорят, выходец из рабочего класса. Я не заканчивал престижных школ и не изучал медицину. Долгое время я был учеником, мало интересовавшимся учебой, меня исключали за неуспеваемость из пяти разных школ. Мое желание, слишком обремененное сексуальным торможением, не располагало к учебе. В разгар подросткового кризиса я встретил психоанализ, осмелившись, испытывая стыд, купить книгу в мягкой обложке с привлекательным названием: «Три очерка по теории сексуальности». Многие аналитики свидетельствуют, что они встретили психоанализ именно через какую-то значимую книгу. «Три очерка» направили меня к другим работам Фрейда, они пробудили во мне желание стать психоаналитиком и побудили меня, таким образом, заинтересоваться психологией, философией и учебой. Короче говоря, мое становление как аналитика уходит корнями в мои личные трудности. Этот момент стоит подчеркнуть, потому что трудно пройти анализ в отсутствие страдания, которое побуждает к нему приступить. Лакан говорил, что отказывает тем, чья единственная просьба — лучше понять себя и других. Некоторые студенты считают себя слишком невротичными, чтобы стать психологами; я охотно отвечаю им, что это скорее удача: они, без сомнения, будут лучше способны понять, в какой степени бессознательное нас определяет. При условии, разумеется, что они стремятся узнать об этом что-то для себя. Довольствоваться авторизацией, даваемой университетским дипломом, чтобы заняться практикой, совершенно недостаточно. Впрочем, никакая авторизация в этом отношении не является достаточной, даже авторизация психоаналитических Школ. Практиковать анализ означает принять на себя риск самостоятельно себя уполномочить, риск, всегда не имеющий гарантий, откуда и растет важность супервизий.

Я начал свой психоанализ в феврале 1968 года. Я только что получил комнату в Университетском городке в Нантере. Вскоре после этого начались события мая 1968 года, которые, возможно, стоит напомнить, зародились именно в этом Университетском городке. Я был очень активен в мае 68-го через действия Движения 22 марта, инициированного Кон-Бендитом. Мое участие в событиях мая 68-го привело к тому, что меня арестовала полиция во время демонстрации, из-за чего я пропустил сеанс психоанализа, который мой аналитик потребовала оплатить. Я подозревал, что она выступает против студенческих демонстраций, что впоследствии подтвердилось, так что по этому случаю я прервал свою работу с этим фрейдовским аналитиком из Парижского психоаналитического общества. К тому же, слишком привыкшая работать, вероятно, со своим контрпереносом, она не стеснялась выражать свои негативные чувства в форме насмешек.

Мне порекомендовали другого аналитика, Лоранс Батай, о которой я в то время не знал, что она провела 6 месяцев в тюрьме за поддержку алжирского Фронта национального освобождения, что ставило ее на иную позицию на политической шахматной доске, чем моего предыдущего аналитика, так что, вероятно, не было простой случайностью, что с ней установился более позитивный перенос. Я также не знал, что она была лакановским аналитиком, поскольку тогда я был мало осведомлен о различиях между фрейдистами и лаканистами. Мне очень нравились курсы такого фрейдиста, как Дидье Анзье в университете Нантера.

Таким образом, большую часть своего анализа я прошел с Л. Батай, а затем, когда я искал супервизию, после нескольких безуспешных попыток, я отправился к Лакану в 1975 году. Супервизия вскоре перерос в анализ, а затем снова стала супервизией, которая продолжалась до конца его практики в июне 1981 года.

В период с 1998 года, когда я был назначен преподавателем в Университет Ренн 2, и 2014 годом, когда я вышел на пенсию, большая часть моей деятельности была посвящена тому, что Лакан называл «психоанализом вне кабинета» (« la psychanalyse en extension »), то есть его внедрению и развитию в городе. По моему прибытии ни один штатный преподаватель Ренн 2 не был психоаналитиком, однако мне удалось постепенно внедрить около пятнадцати психоаналитиков на факультет психологии, создав, таким образом, место для преподавания фрейдовских и лакановских психоаналитических концепций в университете, практически не имеющее аналогов ни во Франции, ни за ее пределами. Сравнимым с ним является лишь факультет психоанализа, созданный Лаканом в 1969 году, ныне в Париж 8, директором которого после Ж.-А. Миллера (Jacques-Alain Miller) и Ж. Миллера (Gérard Miller) была моя жена (Sophie Marret-Maleval). Более чем через десять лет после моего ухода, Ренн 2 остается привилегированным местом притяжения для студентов-психологов, интересующихся психоанализом. Многие из них впоследствии стали психоаналитиками во Франции и за рубежом. Тот факт, что 73 члена École de la Cause freudienne сегодня могут подтвердить свое положение, указав диплом, полученный в Ренн 2, дает представление о резонансе обучения, которое там проводилось и продолжается.

Моя деятельность в пользу распространения психоанализа, помимо университетского преподавания, также нашла отражение в многочисленных книгах и статьях, в руководстве диссертациями, ориентированными психоанализом, в различных конференциях, многочисленных клинических презентациях и т. д. Поразительно, как многие мои коллеги сегодня воспринимают меня прежде всего как университетского преподавателя, практикующего психоанализ, что часто сопровождается определенным подозрением в отношении университетского дискурса, однако я практиковал психоанализ уже тринадцать лет, когда вошел в университет. Я старался позиционировать себя там как психоаналитика, стремящегося заинтересовать студентов открытиями Фрейда, а не как университетского преподавателя, практикующего психоанализ. Конечно, Лакан много плохого говорил об университетском дискурсе, и из самых лучших побуждений, как он уточнял, поскольку это приводит к отчуждению субъекта в чужом (чуждом) знании; тем не менее этот дискурс остается незаменимым, это тот дискурс, который доминирует, как отмечает Ж.-А. Миллер, в преподавании клинических секций, которые участвуют в подготовке аналитиков, это также тот дискурс, который, отмечает Лакан, «насыщает аналитический дискурс» (« qui abreuve le discours analytique »).

Следует подчеркнуть, что Лакан осуществлял топологическое соединение между психоанализом в интенсиональности (psychanalyse en intension) (т.е. самим аналитическим опытом) и психоанализом вне кабинета п (psychanalyse en extension), тем, который касается социального поля психоанализа. «Именно на горизонте самого психоанализа в расширении, — писал он в 1967 году, — завязывается внутренний круг, который мы очерчиваем как зияние психоанализа в интенсиональности». Этот «необходимый» узел часто слишком упускается из виду психоаналитиками, склонными ограничивать свои вложения собственной практикой и своей Школой.

Известно, что ваши работы дали психоанализу новый взгляд на психозы. С чего для вас лично начался этот глубокий и постоянный интерес к психотической структуре? Почему именно психозы, а не, скажем истерическое безумие, о котором вы также публиковали книгу? 

В Университетском городке циркулировал один текст, на который охотно ссылались участники майских событий 68-го, — «Сексуальная борьба молодежи» (« La lutte sexuelle des jeunes») В. Райха. Он меня настолько воодушевил, что я сделал дипломную работу по философии на тему «В. Райх, критика Фрейда» под руководством П. Кауфмана, члена École freudienne de Paris. О принадлежности Кауфмана к этой школе я тогда, впрочем, не знал. Несмотря на то, что в этой дипломной работе я защищал бредовые тезисы Райха против тезисов Фрейда, П. Кауфман утвердил мою работу. Надо сказать, что в те годы преподаватели в Нантере были не слишком требовательны к студентам, которые зачастую были больше заняты политической борьбой, чем учебой. Обнаружить впоследствии, что Райх был бредящим парафреником, стало для меня стимулом работать над психозом.

Более того, один из первых случаев, представленных Лакану на супервизии, — психотический ребенок, с которым у меня было мало терапевтических эффектов, — породил комментарий с его стороны о том, что это его не удивило. Подобно многим его интервенциям, это замечание оставило меня в недоумении: что мне следует под этим понимать? некомпетентность с моей стороны? Или логику структуры? Это замечание подтолкнуло меня к попытке прояснить для себя, вплоть до сегодняшнего дня, клинические импликации форклюзии Имени-Отца. Сначала я сосредоточился на экстраординарных психозах, а затем на более дискретных клинических формах того, что тогда еще не называлось ординарными психозами.

Мой прежний интерес к истерическому безумию был укоренен в личных трудностях. Мой рассказ о переходе (passe), опубликованный в 2016 году в журнале « La cause du désir » под заголовком «Мужская истерия» (« Hystérie masculine »), перекликается с этим. Изначально я был склонен придавать слишком большое значение истерическому безумию. Это послужило дополнительной причиной, чтобы побудить меня более строго подойти к клинике форклюзии Имени-Отца, чтобы лучше отличать психоз от большой истерии. Последняя сегодня принимает новые формы. Позже я снова задержался на них, в частности, в связи с эпидемическим распространением в США в 1990-х годах синдрома похищения инопланетянами.

Все бредят, подчеркивал Лакан, в том смысле, что верования, структурирующие реальность каждого, в конечном счете основываются лишь на пари; в то время как творческая изобретательность больных с развернутым бредом является частью формы искусства, которая особенно вызывает мой интерес. Что делать с этими субъектами, часто отвергаемыми, которые больше не находят собеседников? Как совладать с их безумием? Вопрос, который не перестает на себе настаивать, который намечает ответ лишь в каждом конкретном случае, но который должен ориентироваться на попытку противостоять разнузданному наслаждению, прежде чем сможет выстроиться возможное восполнение (suppléance).

Генеральная тема для исследования в наших встречах, которую мы выбрали на этот год, — любовь. Есть расхожая фраза Фрейда о том, что любовь перенос не случайность, а неизбежность, и что на этом как раз и строится анализ. А в ваших работах вы развиваете понятие эротоманического переноса в психозе, к тому же психотические пациенты не меньше говорят о своих любовных отношениях. Так вот с учетом этой особенности, с которой мы сталкиваемся в переносе, как мы можем говорить о любви в психозе?

Любовь при психозах — это настолько обширный вопрос, что его нельзя серьезно затронуть за несколько минут. Конечно, Лакан упоминает эротоманию переноса и мертвую любовь у психотиков, но это касается главным образом декланшированных психозов. Когда эротомания переноса возникает в ходе лечения с психотическим субъектом, она имеет тенденцию стать серьезным препятствием для работы; следовательно, необходимо избегать всего, что могло бы ее спровоцировать. В результате для аналитика возникает порой трудно находимый баланс: он должен одновременно противостоять угрозе ощущения покинутости Другим, которая активируется самим анализом для психотического анализанта, и не проявлять слишком большого интереса к последнему, чтобы не дать ему поверить, что он может быть воспринят как объект наслаждения.

Если рассматривать любовь у субъектов психотической структуры более глобально, кажется, что можно встретить все возможные варианты. Есть такие, как Джойс, которые стремятся сделать так, чтобы сексуальные отношения состоялись с их партнером. Любовная связь может принимать форму всепоглощающей страсти, не оставляющей партнеру почти никакой свободы и способной сочетаться с патологической ревностью. Другие психотики, чтобы сохранить любовную связь, вынуждены изобретать причудливые решения, стремясь компенсировать отсутствие фаллической функции с помощью разыгрывания сложных сценариев, чтобы совладать с желанием Другого. Довольно характерно, что некоторые психотики, бредящие или нет, практически неспособны отделиться от объекта своей страсти, предпочитая скорее уничтожить его, чем потерять, или страдают от патологической скорби. Для других, например, для бредового ревнивца, состояние их безграничности затрагивает партнера, который, как предполагается, наслаждается чрезмерно и недозволенно. Любовь при психозах варьируется от отсутствия чувств до смертельной страсти, проходя через все возможные промежуточные позиции.

Вы принадлежите к поколению аналитиков, заставших не просто семинары Лакана, а проходивших у него контроль и анализ. В одном из российских журналов есть перевод о вашем анализе с Лаканом, из которого родились эти вопросы. Что вам больше всего запомнилось из вашего с ним взаимодействия? Что произвело наибольший эффект? Был ли это анализ или что-то случайное? Как вы могли бы его описать тем, кто с ним знаком только по семинарам?

Мой анализ, который несколько застопорился с Лоранс Батай, хотя и позволил снять основной симптом, был возобновлен в 1975 году благодаря коротким сеансам Лакана и высвободил во мне желание исследований и письма, которое с тех пор не переставало быть активным. Короткие сеансы, переменной продолжительности, от двух до двадцати минут, позволили мне на собственном опыте понять, что анализ — это не работа по интеллектуализации и что бессознательное — это не скрытое сознание, наполненное травмами в духе Хичкока, а скорее инстанция, состоящая из разрозненных элементов, которые внезапно появляются благодаря сновидениям, оговоркам, ошибочным действиям. Это результат коротких сеансов, которые проявлялись вне сессий благодаря возврату вытесненного.

Лакан всегда казался мне теплым человеко, шутником (pince sans-rire), но не со всеми он был таким. Это был аналитик, который не останавливался перед нарушениями табу, которые препятствовали возникновению неожиданного. Никаких пустых каламбуров в его интерпретациях, а скорее — разрезы и удивительные, даже поразительные интерпретации. Он позволял себе большую свободу по отношению к жесткости фрейдовского сеттинга. Я особенно запомнил некоторые его интерпретации актом (interprétations en acte), одни из которых я видел сам, другие мне пересказывали. Одна из них состояла в том, чтобы вынуть сигару изо рта не очень скромного анализанта, который явился на сеанс таким образом. Другая — буквально дать пощечину анализанту, который рассказал мне об этом, не объясняя причины, что, однако, не помешало ему, а совсем наоборот, самому стать аналитиком. Третья интерпретация состояла в том, чтобы кричать на анализанта, провожая его в переполненную приемную: «Вы болван, сударь, вы болван» (« vous êtes un con, Monsieur, vous êtes un con »). Эта интерпретация, несомненно, сэкономила много времени человеку, который, очевидно, был очень высокого мнения о себе. Что касается меня, то я был особенно поражен интервенцией, которая метила в принцип моего наслаждения. Лакан позволял мне приносить ему статьи и даже посвятить ему книгу. Он брал тексты, ничего не говоря мне о них. Однажды, в начале сеанса, я предложил ему довольно объемную статью с довольно амбициозным названием; он посмотрел на первую страницу, держа текст на вытянутой руке, аккуратно зажав его между большим и указательным пальцами, а затем, слегка приподняв ее, театрально уронил. Такой способ обозначить письмо как нечто отдельное от нарциссических ловушек и указать на определяющий объект наслаждения.

Лакан часто стремился проверить решимость первоначального запроса, охотно приглашая анализанта повторить его. Его позиция как держателя места объекта (tenant-lieu d’objet) делала его интервенции редкими и краткими. Речь шла главным образом о скандировании или многозначных интерпретациях. Его практика сеансов переменной длины избавляла от необходимости  понимания «глубин», скорее обнажая практику, ориентированную на реальное и на пересечении идентификаций.

Вы много где упоминаете о письме как о вашем симптоме. Так вот, влияет ли это на ваш способ обращения с теорией или клиникой? Есть ли связь между симптомом аналитика и желанием аналитика?

Одним из следствий моего симптома, связанного с письмом, несомненно, является побуждение к исследованию, поскольку это письмо отделилось от романа, написанного в юности, чтобы сосредоточиться на психоанализе — его теории, клинике и политике. Для того чтобы в этой области письмо представляло интерес, оно должно подпитываться практикой, социальным контекстом и развитием теории, что предполагает постоянную работу.

Желание анализа возникает из личного анализа; это пустое желание, которое не желает для анализанта ничего иного, кроме как добиться абсолютного различия между объектом а и идеалами, которые его маскировали. Симптом аналитика — другого порядка. Он часто связан с желанием стать аналитиком, которое не следует путать с желанием аналитика. Желание стать аналитиком — это идеал, определяющие факторы которого должны быть прояснены в ходе лечения. Это одно из предварительных условий для появления желания аналитика.

Видеозапись интервью