Этот текст — взгляд на искусство художника-сказочника без привязки к стилю или диагнозу. Он о сохранении авторского голоса там, где его особенно легко утратить.

Устюгов — автор, с которым мне еще предстоит познакомиться. Он художник, поэт, странник, монах, робкий юноша, воспевающий прекрасную даму. Чем больше я узнаю про него, тем ближе подхожу к бездне его одиночества. Нашла, например, такое стихотворение: 

Белый и алый шиповник,
Расцвел у тебя под окном,
Ты — белая роза,
Я — гном…

Или: 

Нет
Он ушел
Тот человек, который хотел послушать мои стихи 
Ну ладно…
Приду сюда еще 
Когда-нибудь…

Требуется беззвучный режим, чтобы проглотить тетради, собранные и изданные его друзьями, но я не могу остановиться скидывать цветную поэзию в общий чат:

О, какая земля черная, 
На фоне зеленых деревьев.

Стихов, как и работ, очень много. Ранние произведения не сохранились. Геннадий пару раз сжигал все в приступе недовольства. Зато поздний период, когда он посещал студию при психоневрологическом интернате, насчитывает тысячи графических листов. В 2022 году в галерее Invalid House была попытка познакомить зрителей, которые полюбили Устюгова-нонконформиста, с новым витком его творчества — маргинализированным и приписанным к аутсайдер арту из-за контекста пребывания в закрытом учреждении. 

Тогда Устюгов мне не понравился, ни новый, ни старый. Мне было сложно найти себя в нежной дымке его образов, в чистом красном цвете, в наивных цветных линиях. Я удивилась количеству фанатов и друзей художника, которые сопровождают и поддерживают его с 2000-х годов. Подумалось: на старых договоренностях телега дружбы вряд ли так далеко уедет, значит, есть в работах то, что мне пока недоступно.

Второе осознанное касание с искусством Устюгова произошло в Русском музее. Выставка «Букварь жизни» совсем коротенькая. Продлевать не будут, хотя есть грустный повод: Геннадий умер, не дожив пару дней до финисажа. Теперь контекст посмертной выставки обрамляет каждую работу.

Случайных посетителей в восточном павильоне Михайловского замка нет, да и не может быть: тут располагается центр музейной педагогики, а на сайте Русского музей в списке корпусов он выпадает последним. Входящие уже в дверях атрибутируется себя: «Мы на Устюгова». Кажется, что все знают, зачем пришли, а присутствие в пространстве музыки, доносящейся от телесной медиации, усиливает ощущение закрытого мероприятия. 

В разделе сайта «Вне эстеблишмента» кураторы подготовили большой материал про выставку, собрав в одном месте тексты и каталог. Саша Володина анализирует, как размечаются области «неофициального» и «аутсайдерского» искусства и должен ли советский период давать подсказку к пониманию современных произведений Устюгова. Екатерина Андреева систематизирует основные живописные образы и пишет прекрасный зачин к пониманию Устюгова как самобытного автора. Пожалуй, украду кусочек текста сюда: 

«Однажды мы с Тимуром Новиковым встретили Геннадия Афанасиевича Устюгова на лестнице Пушкинской, 10, и он сразу же подступил к Тимуру с просьбой: “Книгу про меня хотят издавать, напиши обо мне”. Тимур был уже слеп и сказал Устюгову, что лучше попросить зрячего искусствоведа. Имелась в виду я. Устюгов посмотрел на меня с большим сомнением. Я и сама бы на себя так посмотрела, потому что ведь вот что произошло: один добрый сказочник обратился к другому. Спустя много лет, читая третий том собрания стихов и рисунков Устюгова, я поняла, что совершенно верно тогда, в конце 1990-х, оценила обстановку: Устюгов стихи свои называет «сказочками», значит, и сам он — сказочник». 

Мне не хватает личного знакомства с автором. Оттого ценны следы-связи художника с его союзниками. При входе на экспозицию располагаются фотопортреты Устюгова, сделанные его товарищем Юрием Молодковцом, где бородатый художник позирует в своей отличительной шапке-ушанке. На одной из фотографий Геннадий держит холст обратной стороной, надпись на холсте говорит: «Снег нападал».

Я бы не удивилась, если бы это и стало его живописью — серое полотно, зеленый текст и образ белого снега, а линия настолько упростились, что превратились в начертания букв. 

Называл свои холсты он талантливо: «Тени бродят у тюрем», «Закат солнца, вечер», «Грустный ангел». Последние работы все больше остаются без названия, наверное, потому что текст из этикетки перебирается сразу на лист и комментирует происходящее, выглядывая среди избушек и деревьев: «Здрава», «Жыть нада», «Вечная книга», «Букварь жизни». 

Поэтический глаз Устюгова работает с текстом в рамке картины. Велик соблазн перевести живописные образы в символы. Дерево — природа, дудочка — музыка, избушка — дом. Используя эту логику, кураторы выставки маркируют каждую работу пиктограммой, выделяя сюжеты как «буквы личного алфавита», из которых складывает повествование о творческом пути художника: Дама, Странники, Музыка, Птицы, Лодки, Природа, Натюрморт, Дом и Ангелы, Тени. 

Часто такой формальный принцип дает сбой. Например, на картине «Тени бродят у тюрем» висит пиктограмма Дома (в каталоге она отмечена как Тени), а на натюрморте с большой красной вазой и голубем, пиктограмма Птицы (почему не Натюрморта?). На графических листах начинается путаница в подборе символов. Изображения могут включать одновременно и Даму, и Птицу, и Природу, и Дом, таким образом исключая идею одной буквы «Букваря» для каждого изображения.

Почему вообще возникает идея создать типологию символов? Во-первых, чтобы «признать художественную ценность его поздних работ наравне с уже вошедшими в историю искусства ранними произведениями». Через знакомые зрителю образы легализовать серии, созданные в ПНИ. Во-вторых, структурой погасить неловкость от встречи с высказыванием, которое непонятно, как интерпретировать и какой линейкой мерить. Это не детское искусство, не наивное, не концептуальное. Нет привычного понимания контекста для его описания, как, например, когда художник был встроен в неофициальную, но институцию нонконформистов. Как кость в горле встает интернатовское наследие, которое невозможно ни отбросить, ни встроить в естественный путь развития художника. Позднее творчество Устюгова другое и по форме, и по высказыванию, что делает его вдвойне «неудобным».

В коридоре между двумя основными залами проецируется видео насписанные простыни, которые выдавали Геннадию в интернате для занятия живописью. На них акварелью выведены несколько линейных фигур — теней. Поверх проигрывается кусочек пленочного фильма Сергея Кальварского, где Геннадий машет руками. 

Метод наложение и наслоения используется и в оформлении — матовая калька, сложенная втрое, соединяет картинки и стихи Устюгова в буклете. На ней же распечатает записи из дневников. Тексты сложно читаемы не только из-за неразборчивого смысла, но и оттого, что бумага висит каскадом сверху вниз. Работы развешены либо на металлических профилях в центре зала, либо вдоль стен. Графика скученно оформлена на листах серого картона. Три холста стоят на мольбертах на фоне больших окон с пышными занавесками. Во дворцах традиционно не разрешают сверлить. От такого контраста возникают  воспоминания о выставках в детских художественных школах или Домах Культуры. Некоторые работы висят настолько высоко, что их невозможно сфотографировать.

Требуется профессиональная сноровка, чтобы из монотонных рядов картинок найти для себя то, что разбивает эту последовательность. 

Я придумываю свои игру по поиску образов. Меня интригует «граница» — шлагбаум или форпост на пустынном пейзаже. Телега — образ движения. Баня — классический для мужчин-рисовальщиков сюжет. Лекарства — контекстуальный маркер. Цепи облаков, которые то плывут по небу, то скрипят звеньями из дымовой трубы. Решетки, расположенные у основания стула. Они же используются для клетки. Кресты, которые то стоят на земле, то превращаются в паттерн. 

Самое интересное — наблюдать, в каких отношениях находятся объекты. Как полоска неба на пятый раз выскакивает из четкого ритма и пересекает крышу дома. Или как пейзаж проходит сквозь ангела. Как город населяют кони, флаги, облака, строительные краны, волны, пеньки и полосочки. Как обнаженная женщина то ли выглядывает из картины на стене, то ли принимает душ в другой комнате.

Известно, что за вибрирующей линией, выписывающей эти сюжеты, стоит тремор руки. Значит ли это, что рисунок нарисовала болезнь? Сколько в нем авторства Геннадия, а сколько — диагноза? Художник с 2021 года имел психиатрический статус и жил в ПНИ. Значит ли это, что поздние работы теперь относятся к аутсайдер арту? Контекст больших исторических нарративов (лагеря, депортация, изоляция) часто не оставляет места персоне художника для независимого высказывания, вытесняют его с позиции автора.

Как в таком случае говорить или писать о человеке, не сводя его артистический опыт только к травме?

Я верю в автономию искусства, когда за высказыванием автора стоит не только рефлексия на текущие события, но и непрерывный диалог с художниками прошлого и, возможно, будущего. Устюгов — сказочник. Одной ногой он стоит на территории обыденности, когда достоверно простраивает перспективу больничных коридоров. Другой — в  пространстве фантазий, где из цветных ниток ткет полупрозрачную реальность. Он берет за руку линию и проводит ее по листу в место, где встречаются память и сон. Иногда они не понимают, куда идут, но точно знают, где им надо отказаться, чтобы проиллюстрировать разговор художника с богом. Чтобы описать это место, нужно отказаться от старых названий. Перестать думать, что образы были уже где-то увидены, и совершить усилие над собой по различению воздушных полосок на небе.

Текст: Надежда Ишкиняева, ведущая канала insider аутсайдера