Самоубийства — печальная и неотступная тень всех времён, особенно — тёмных. И вместе с тем сложно найти сюжет, более замалчиваемый и менее внятный по части вживления в дискурсивное тело обыденности. Не потому ли каждое новое — словно застаёт нас врасплох? Почти всегда мы оказываемся втянутыми в его орбиту не только как свидетели, но и как соучастники: даже не будучи ни его прямыми вдохновителями, ни его косвенными виновниками, в действительности мы почти всегда делаем слишком мало для того, чтобы его остановить.

Даже соглашаясь с А. Камю и Со в том, что вопрос о самоубийстве — подлинный отправной пункт философии как таковой и важнейший рубеж человеческой свободы; а также всецело разделяя штирнеровский тезис об автономии как безоговорочном праве не только на собственную жизнь, но и на собственную смерть, — всё же мы вынуждены признать: подавляющая часть самоубийств — именно сущностно излишня, то есть нежелательна и мучительна не только как таковая (подобная мерка как раз весьма сомнительна), но, главным образом, для их инициаторов: на свой последний шаг они часто решаются, лишь отчаявшись найти пути в обход (часто после долгих попыток).

По одному из печальных поводов здесь уже как-то появлялась одна зарисовка . Новые трагические страницы приглашают продолжить её сегодня — в форме более вольного размышления.

В сущности, самоубийство — не что иное, как прощальный плод хищного цветка смерти, зарождающегося в нас однажды, где-то в глубинах трещин, обретённых в пути. Форма его становления — кокон, медленно нарастающий из их сырой тьмы и постепенно оплетающий нас клейкими мерцающими нитями. По отдельности они кажутся хрупкими и неопасными (и так может длиться довольно долго, даже до самого конца); и, лишь набирая определённую плотность, они постепенно становятся зримы: вначале для самого их носителя, затем — для окружающих. Странствие сквозь холод мира питает эти нити смерти — неважно, в изгнании или в "своей комнате"; и с каждым новым их слоем мы как бы внутренне смолкаем перед небытием — теми частями себя, которые ещё вчера протестовали против него; мы сживаемся с ним и незаметно становимся прозрачнее, легче, безмолвнее.

Сколь многие из нас носят в себе это нарастающее небытие годами, сколь многие проваливаются время от времени в его обморочное оцепенение — и всё же — волей удивительных случайностей — продолжают удерживаться в своём [часто безотчётном] противостоянии… Уже одно это — не чудо ли? Однажды поставив вопрос так, можно ли перестать, вглядываясь в лица окружающих, искать в них мерцание этих нитей: сколько их там, внутри? какой они плотности? в какие орнаменты сплетены? питают ли их сейчас потоки сфокусированной печали? и какова пропорция этого тела смерти — в сравнении с телом, ею оплетаемым?..

Итак: "цветение" длится. Как пишется текст, как ветвится мысль, как спеет плод. Самоубийство — зреет. Пожалуй, это — главное, что всем нам следует помнить, открывая для себя совместность в мире. Потому что именно из мрака этой длительности однажды начинают звучать смутные [часто — невнятно-сомнабулические] голоса о помощи. Это их призывают цинично высмеивать и презирать кратические порядки Левиафана — столь виртуозные в искусстве аннигиляции (см. эссе о самоубийствах в университетах). Вот почему всем нам необходимо помнить: прежде чем замереть навеки, большинство из тех, кто однажды обнаружил себя оплетаемым паутиной смерти, звали на помощь; почти все они подавали сигнал SOS. И здесь — именно здесь! — чертовски важно устоять перед искушением одной (весьма вирусной) логической ошибкой: разумеется, не все из тех, кто подавали его, действительно дошли до конца (однако могли! могли…)…, но почти все дошедшие до конца, — его подавали. И, если пытаться искать смутную надежду, то, пожалуй, именно на этой тропе.

Онтологически растущий кокон самоубийства — не что иное, как нарратив: голос, сплетающий в призыв к небытию смыслы, обретаемые в столкновении с обстоятельствами; синхронный переводчик с языка бытия — на язык небытия. Каждое новое столкновение — либо усиливает его тело, либо ослабляет его.

Это ли — не место для наших интервенций тепла? Преграждая путь сокам, питающим нити смерти, мы — хоть на сколько-нибудь — ослабляем и сам кокон, сам нарратив о смерти, его монологический туман, заволакивающий бытие нашего спутника подобно облачному фронту в горах. Прервать перевод на язык небытия, отслоить свежие мерцающие нити, помешать смерти вбирать в себя это трепетное средоточие жизни — не таков ли важнейший из доступных нам маршрутов солидарности в бытии? Вместо онемения, встревоженного собственным незнанием и заглушаемого анестезирующими потоками обыденности; вместо брезгливых самоуговоров об отталкивающей силе экстравагантности зреющих самоубийц; вместо безотчётного [малодушного] предпочтения участию — тривиальных предрассудков о позах и манипуляциях…

Всякий, кто носит в себе зреющий кокон смерти, хорошо знает: до сих пор ни один из его плодов пока не оказался фатальным лишь по одной причине. Имя её — случайность. Восхитительная, захватывающая, непостижимая случайность: поэтическая, фантастическая или просто комическая (от литературы классических эпох до "Баек скорой помощи", от античности до губермановских гариков — этот маршрут хорошо изучен, и единственное, что нам здесь остаётся — набраться экзистенциального внимания/языковой чуткости, чтобы не перепутать адресацию комического вмешательства, неуклюже усилив герметичность кокона, вместо того, чтобы её разрушить). Стать частью этой случайности для другого в его беззвучной беседе с миром и самим собой — не потайной ли путь друг к другу? не форма ли борьбы за сохранение наших общих миров? Ибо всё, что от нас требуется на этом пути — разомкнуть герметичность затягивающихся петель.

P. S. Вереница самоубийств эпохи диктатуры и военных лет настойчиво подсказывает: там, где среди турбулентных ландшафтов смерть становится последним бастионом собственной автономии — самое время "выкрутить" внимательность на предельный максимум. Особенно рядом с теми, о чьей способности стискивать зубы, преодолевать себя и решаться на риск уже известно наверняка.

P.S.S.Также оставлю здесь на всякий случай кое-какие общие замечания из тематического мануала Südwestrundfunk:

"Суицидальные мысли: возможные тревожные признаки у людей из вашего окружения:

1. Импульсивность.
2. Социальная изоляция — отдаление от друзей и семьи.
3. Суицид в анамнезе — например, случаи суицида в семье или предыдущие попытки суицида.
4. Пренебрежение заботой о себе, привычными занятиями и повседневным распорядком.
5. Сильные изменения настроения, сна или поведения.
6. Прямое или косвенное высказывание мыслей о нежелании жить или угроз совершить суицид.
7. Более рискованное поведение, чем обычно.
8. Подготовительные действия — например, человек прощается или раздаёт свои вещи.
9. Внезапное спокойствие и кажущееся улучшение состояния — в такой ситуации необходима срочная помощь.

Важно: разрушение общественных табу вокруг темы суицида чрезвычайно важно для того, чтобы иметь возможность своевременно действовать. Если вы замечаете тревожные признаки, не стоит просто пассивно наблюдать: лучше прямо заговорить об этом с человеком. Большинство людей, находящихся в таком состоянии, испытывают значительное облегчение, когда с ними открыто говорят об этом".

Art: @unknwnrt