Как бы мы ни проклинали Вавилон и его великую башню, навеки разделившую всех людей непроницаемостью языков, — увы, сегодня приходится признать: многим из нас именно она позволяет добывать свой изгнаннический хлеб. А значит — как-то ещё длиться, не выскальзывая из мира в потоках военных лет и их испытаний.

Итак, башня противоречива. Столь же противоречив в ней язык моего хлеба: язык философов, поэтов и романтиков, но также язык бюрократов, военной муштры и диктатуры. Язык страны, где я никогда не бывала (и куда мне, возможно, уже никогда не добраться) — но чьё пространственное тело давно стало моим фантомным: так многие его маршруты известны мне насквозь и внутри разных слоёв истории, словно я сама живу в них, и не один век.

Вот Санкт-Гоарсхаузен, чуть поодаль — скалы на Рейне и среди них — гора Лорелеи; вот старый мост в Гейдельберге, и силуэт Гегеля, пересекающий Неккар; вот фридриховски туманный Рюген и его туманные белые скалы; вот пресловутый Шварцвальд; вот Тиргартен, куда ускользали от нацистской прослушки, чтобы шёпотом обсуждать политику; и от него — артерии улиц, по которым течёт меланхолия новых Вавилонов '80-х, электричество протеста, industrial-нойз Einstürzende Neubeuten, американские картинки, растворяющиеся в смысловом поле постевропы. И следом — перекипающие в новом соке рефрены Грасса и Кёстлера, исторические рефлексии Н. Каппелера и К.Гествы о советских шрамах Восточной Европы; сквоты автономов, смутные проблески надежды, Kunsthaus Tacheles, Holzmarkt 25 у Шпрее.

Закрываю глаза: с Oranienstraße до Skalitzer Straße, и далее до Schlesisches Tor (узел, где всё начинает растворяться) и после него — на Revaler Straße — к бывшим железнодорожным мастерским, к распаду структуры.

Открываю глаза: за чердачным окошком — нежный апрельский Тбилиси, мессиановские дрозды в чёрных башнях кипарисов, хвойный воздух над ветхими черепичными крышами, розовые горлицы на ветвях гималайских кедров, запах горячего хлеба с соседней улицы, детский смех, псовый хор.

На столе — ворох тетрадок с маршрутами уроков, лексические списки, схемы однократных онлайнов: на пиратском радио Гамбурга, в Рурском университете Бохума; конспекты эфиров ZDF-Info о поставках оружия и сводки с фронтов; заметки по следам швейцарских эфиров о философии; немецкие книги разных эпох — спонтанно обретённые, блуждающие, ничьи (и среди них — даже Гёльдерлин 1985 г. — почтовый подарок от любимой подруги, нашедшей временное прибежище на кафедре тюбингенского университета). Всё это — вперемешку с черновиками внутренних и внешних странствий, с угольными набросками субтропических пространств, городских ландшафтов, снов и писем, которые никогда не будут отправлены. Моя маленькая келья в трещине реального мира, с которым мы теперь так редко встречаемся. Моя секулярно-молитвенная пустошь. Моя призрачная псевдогермания на 10 квадратных метрах подкрышного пространства.

"Медленно уносить язык в пустыню" — так Делёз и Гваттари описывают "малую литературу" в своём тексте о Кафке. "Малая литература — это не литература малого языка; скорее она — то, что меньшинство делает внутри большого языка. <…> её главная характеристика состоит в том, что в ней язык затронут [est affectée] высоким коэффициентом детерриторизации. <…> немецкий язык Гете имеет культурную и посредническую функцию. <…> Ситуация самого Кафки: это один из редких еврейских писателей Праги, который понимает и говорит на чешском языке <…>. Немецкий язык играет двоякую роль языка-посредника и культурного языка, Гете на горизонте (Кафка также знает французский язык, итальянский и, несомненно, немного английский). Еврейский язык он будет изучать только позже. Что является сложным, так это отношение Кафки к идишу: он рассматривает его не столько как своего рода лингвистическую территориальность для евреев, сколько как движение номадической детерриторизации, которое работает в немецком языке. Что завораживает его в еврейском языке, так это не столько язык религиозной общины, сколько язык народного театра (он станет постоянным меценатом и импресарио для передвижной труппы Исхака Лёви). <…> Немецкий язык малой литературы: Мы заставим немецкий язык удирать по линии ускользания; мы насытимся голоданием; мы вырвем у немецкого языка Праги все точки отсталости, какие тот хочет скрыть; мы заставим его кричать, но только трезвым и суровым криком. Мы извлечем из него лай собаки, кашель обезьяны и жужжание майского жука. Мы превратим синтаксис в крик, который поддержит жесткий синтаксис такого иссушенного немецкого языка. Мы доведем его вплоть до детерриторизации, которая более не будет компенсироваться культурой или мифом, которая будет абсолютной детерриторизацией, даже если этот синтаксис медлителен, вязок, створожен".

Что ж, будем считать, что настало время тбилисских детерриторизаций Hochdeutsch: немецкого синтаксиса, немецкого праксиса, немецкого голоса (самого немецкого логоса?)

В отличие от своего [намеренно] варварского английского, немецкий я ревностно пестую и педантично поддерживаю на комически-куртуазном уровне. Gewisser Umstände halber. Только С2-структуры, дэнглиш — в порядке редкого исключения по выходным (говорить всё равно не с кем). Потайная игрушка безвизовых маргиналов, нарочито-карнавальная роскошь на фоне гнилых стен и чужих дырявых полотенец. Erlkönig под Zauberflöte. Секретное тело Германии у подножия Триалетского хребта, сакральный хлеб Германии для путников в штормовом пути, наш тайный способ быть вместе, никогда не встречаясь. Это ли не детерриторизации языка — литературой настолько малой, что даже не застывающей в слепки? Некоторые ларчики действительно открываются просто: путь из Вавилонов начинается у самой Вавилонской башни.