Уровень политического насилия в последнее время заметно вырос. Например, в Германии неонацисты нападали на представителей молодёжного крыла партии Die Linke: в результате одного из таких нападений четыре человека получили лёгкие травмы, а полиция задержала 19 нападавших. Кроме того, представители и офисы партии Alliance 90/Die Grünen в 2024 году подверглись наибольшему числу нападений среди всех политических сил страны. Левые и правые всё чаще готовы выходить на уличные столкновения, демонстрируя собственный радикализм.

Если вам кажется, что к политическому насилию прибегают исключительно ультраправые, то немецкая история последних лет показывает обратное. Радикальные антифа тоже переходили к силовым методам. Один из самых известных примеров — так называемая «Банда молотков» (Hammerbande), леворадикальная сеть, связанная с движением Antifa Ost.

По версии немецких следователей, её участники в период с 2018 по 2020 год организовывали нападения на ультраправых активистов и неонацистов в Саксонии и Тюрингии. Своё название группа получила из-за методов атак: во время нападений использовались молотки, дубинки, телескопические палки и перцовые баллончики. Следствие утверждает, что речь шла не о спонтанных драках, а о заранее подготовленных акциях с наблюдением за жертвами и тщательно продуманной организацией.

В Германия эпоха Веймарской республики стала классическим примером уличного насилия: коммунистические боевые союзы и ультраправые формирования вроде штурмовых отрядов сходились в ожесточённых столкновениях, подтачивая и без того хрупкую демократию. Эти конфликты не исчезли после Второй мировой войны, а лишь трансформировались: в 1970-е годы леворадикальная Фракция Красной армии вела террористическую кампанию против государства, тогда как неонацистские группы отвечали собственным насилием, закрепляя традицию идеологической войны вне парламентских рамок.

Во Франции и Испании историческая траектория была иной, но не менее конфликтной. Францию потрясли события Мая 1968 года, когда леворадикальный протест едва не перерос в революцию, вызвав реакцию со стороны правых сил и усилив поляризацию общества. В Испании же наследие Гражданской войны надолго закрепило раскол между левыми и правыми, а позднее насилие приобрело форму терроризма — от баскской организации ЭТА до ультраправых группировок переходного периода.

При этом государство оказывается в сложной позиции: подавляя одних, оно рискует быть обвинённым в потворстве другим, а общество постепенно привыкает к тому, что политическая позиция всё чаще выражается не аргументами, а силой.

Однако так было не всегда. В прошлом политические противники нередко стремились отстаивать свои взгляды не только силой, но и словом. Так, немецкий анархо-синдикалист Рудольф Рокер частвовал в публичных дебатах с правым политиком Отто Штрассером. Японский писатель и правый реакционер Юкио Мисима также принимал вызовы левых радикалов и вступал с ними в открытые идейные споры. Эти примеры показывают, что даже при глубоком идеологическом противостоянии существовала культура политической полемики.

Сегодня же готовность к диалогу всё чаще уступает место насилию. Возникает вопрос: помнят ли современные правые и левые о традиции открытых дебатов со своими оппонентами? Судя по происходящему, едва ли.

В 1930 году Отто Штрассер предложил Союзу свободных рабочих Германии провести серию публичных дискуссий по актуальным вопросам политической жизни Германии. Судя по имеющимся материалам, для молодой национал-социалистической организации это была не просто возможность заявить о себе, но и своеобразная проверка собственной «революционной» риторики в открытой полемике с идейными противниками. Известно также, что в том же году Штрассер участвовал в дебатах с марксистом Бруно Фрай.

Биограф Рудольфа Рокера Петер Винанд отмечал, что дебаты между Рокером и Штрассером вызвали большой общественный интерес. Несмотря на то что Рокер убедительно критиковал националистические и расовые взгляды своего оппонента, а Штрассер не смог достойно ответить на его аргументы, сама цель национал-социалистов — установить контакт с рабочей аудиторией — была достигнута. Как писали в журнале «Фанал», эту попытку «узнать и понять друг друга путем предметного спора» можно считать успешной.

Исследовательница Мина Граур пишет, что состоялось три встречи, каждая из которых была посвящена отдельной теме. На первой обсуждались национальный вопрос и роль расы в истории. Рокер утверждал, что национальность не является врождённым качеством, а формируется под влиянием среды. Вторая встреча была посвящена социализму: вместо заболевшего Штрассера выступал Герберт Бланк, пытавшийся представить национал-социализм как подлинный социализм. Рокер возразил, напомнив о существовании либертарного социализма, не связанного с марксизмом. На третьей встрече Рокера заменил Эрих Мюзам, хотя заключительное слово всё же осталось за Рокером.

Хотя участники прекрасно понимали, что идеологические различия между ними непреодолимы и никто никого не переубедит, эти дебаты стали примечательным политическим событием. Это был едва ли не единственный случай, когда анархисты могли свободно выступать перед национал-социалистической аудиторией. После прихода нацистов к власти анархическое движение было разгромлено, а его участники подверглись преследованиям, арестам и заключению в концлагеря.

После этой серии встреч контакты между сторонами прекратились. До наших дней сохранилась статья в газете «Синдикалист», где эти дебаты описываются с анархо-синдикалистской точки зрения. Особенно подробно освещены вторая и третья встречи, что позволяет представить характер этой необычной политической полемики.

Это был редкий случай открытого идеологического столкновения, где анархисты выступали перед национал-социалистической аудиторией. Уже после первых обсуждений делался вывод, что «союз между нами и революционными национал-социалистами невозможен», хотя сами дебаты воспринимались как показательный опыт публичной полемики. В ходе дискуссий Рокер последовательно критиковал национализм, утверждая, что он «убивает весь социализм», а социализм, по его словам, основан на принципе взаимопомощи, а не борьбы всех против всех. Представитель противоположной стороны, Герберт Бланк, напротив, заявлял, что «наши цели противоположны друг другу» и отстаивал государственный и националистический подход. Итогом стало полное идеологическое размежевание: стороны признали, что их позиции несовместимы, а анархисты подчеркнули необходимость интернациональной солидарности рабочего класса и отказа от любых националистических проектов.

Сейчас трудно представить, чтобы анархисты или националисты приглашали своих идейных противников на открытые дебаты. Политическое пространство всё чаще дробится на замкнутые лагеря, где диалог уступает место взаимному игнорированию. Однако в прошлом подобные встречи были не редкостью, а частью интеллектуальной культуры.

Показательный пример — публичные дебаты 1969 года с участием Юкио Мисима и радикальных студентов движения Дзэнгакурэн. Казалось бы, перед нами несовместимые позиции: Мисима — ультраправый традиционалист, его оппоненты — марксисты. Но именно в этом столкновении и проявилось нечто более сложное.

Обе стороны сходились в критике американизации Японии, наступления потребительской культуры и слабости политического курса. Мисима, вопреки ожиданиям, видел в своих противниках не только идеологических врагов, но и людей с убеждениями — энергичных, искренних, способных к действию. В отличие от «апатичного большинства», они, по его мнению, по крайней мере верили в то, что говорили.

Так диалог, начавшийся как жёсткое противостояние, превратился в редкий пример взаимного признания. Этот эпизод напоминает: даже непримиримые позиции не исключают разговора — если сохраняется готовность услышать, а не только опровергнуть.

Но не менее важной формой столкновения идей в XX веке была не сцена, а текст. Интеллектуальная полемика — в книгах, эссе, переписке — зачастую оказывалась глубже и долговечнее любых публичных дебатов.

Характерный пример — Эрнст Юнгер. Он не искал прямых дискуссий, но вёл жёсткую и последовательную полемику с левыми теориями на уровне понятий. В его работах 1920–30-х годов марксизму и гуманистической традиции противопоставляется иной взгляд на современность: мир техники, дисциплины и формирования «нового типа» человека. Это была не просто критика — это была попытка переопределить сам язык описания эпохи. Неудивительно, что такие фигуры, как Вальтер Беньямин и Бертольт Брехт, воспринимали Юнгера как серьёзного оппонента и отвечали ему — пусть и заочно.

Во второй половине XX века эта линия получила неожиданное развитие у Ален де Бенуа — одного из ключевых теоретиков «новых правых». В отличие от предшественников, он не ограничился критикой левых идей, а пошёл дальше — заимствовал их инструменты. В частности, он переосмыслил концепцию Антонио Грамши о культурной гегемонии.

Грамши утверждал: власть держится не только на институтах, но и на культуре — на том, что общество считает «естественным» и само собой разумеющимся. Де Бенуа перенёс эту логику в правый контекст. Политика, по его мнению, вторична. Первична — борьба за смыслы: за язык, за нормы, за интеллектуальную среду, в которой одни идеи становятся очевидными, а другие — немыслимыми.

Так возникает «метаполитика» — стратегия, где главное поле битвы находится не в парламенте, а в культуре.

Именно здесь проявляется одна из ключевых особенностей интеллектуальной истории XX века: противостояние правых и левых редко было чистым отрицанием. Гораздо чаще оно превращалось в сложную игру заимствований, переосмыслений и скрытого влияния. Идеи переходили через идеологические границы, меняли содержание, но сохраняли форму.

В итоге границы между лагерями оказывались куда менее чёткими, чем принято думать. Интеллектуальная борьба была не только конфликтом, но и процессом взаимного формирования — где противники, сами того не желая, учились друг у друга.

Есть и более «интеллектуальный» пример: во Франции 960–70-х маоисты, троцкисты, анархисты и ультраправые националисты сталкивались уже не столько на улицах, сколько в университетах, издательствах, студенческих союзах и на телевидении. После Мая 1968 года политика для многих превратилась в борьбу мировоззрений: спорили о власти, свободе, капитализме, насилии, государстве и революции. Эти дискуссии были менее хаотичными внешне, чем столкновения 1930-х, но нередко гораздо жёстче интеллектуально. Там требовались не только лозунги, но и философия, исторические аргументы, понимание экономики и политической теории.

Разумеется, это не означает, что любые радикальные движения можно романтизировать или представлять «белыми и пушистыми». История показывает, что радикализм нередко приводит к фанатизму, культу силы и оправданию жестокости. Именно поэтому вопрос насилия всегда был центральным в политической философии.

С либеральной точки зрения насилие может считаться допустимым только как оборонительная мера — не как культ, не как средство доминирования, а как крайний способ защиты от агрессии. Речь может идти о самообороне против преступного насилия, политического террора, уличных боевых групп или репрессивного государства, если иные механизмы защиты уничтожены.

Именно из этой логики в либеральной традиции возникала идея права народа на сопротивление власти. Если власть превращается в систематического агрессора и разрушает законность, то народ, согласно этой концепции, сохраняет право на восстание. Позднее эта идея повлияла на многие политические движения и революции Нового времени.

Но даже сторонники права на сопротивление обычно подчёркивали важное ограничение: насилие не должно становиться самоцелью. Как только оно превращается из защиты в принцип политики, возникает риск, что освобождение быстро сменится новой формой принуждения. Поэтому многие мыслители — от либералов до части социалистов и анархистов — пытались провести границу между сопротивлением и культом насилия.

Пётр Кропоткин рассматривал революционное насилие не как самоцель, а как трагическое, но иногда неизбежное следствие глубокого социального конфликта. Однако он признавал, что при разрушении старых институтов власти революционные вспышки могут быть почти неизбежны — особенно если правящий порядок сам удерживается насилием и подавлением.

В его работах — например, в текстах о Французской революции — прослеживается важная мысль: насилие не должно становиться основой нового общества, иначе оно воспроизводит старые формы угнетения. Кропоткин критиковал якобинский террор, считая, что попытка «осчастливить человечество силой» приводит к новой тирании. Вместо этого он делал ставку на самоорганизацию, взаимопомощь и постепенное разрушение государства через социальные преобразования снизу.

«Парижская Коммуна, — писал он, — страшный пример социального взрыва без достаточно определённых идеалов… вопрос не в том, как избежать революции — её не избежать, — а в том, как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, то есть с наименьшим числом жертв и по возможности не увеличивая взаимной ненависти».

Другой пример — Жорж Сорель. Французский мыслитель начала XX века, один из самых влиятельных теоретиков революционного синдикализма, в «Размышлениях о насилии» он противопоставляет пролетариат и буржуазию как две антагонистические силы, где буржуазия, по его мнению, утратила способность к историческому творчеству и превратилась в класс, удерживающий власть через «силу» государства, права и компромиссов. Политических оппонентов он часто описывает как носителей деградировавшего порядка, склонного к коррупции и идеологическому самообману. При этом он не считал их «злом в моральном смысле», а скорее исторически исчерпанной силой.

Его позиция была скорее парадоксальна — он оправдывал революционное насилие как «очищающее», но считал его ценным именно потому, что оно разрушает деградацию буржуазного мира и мобилизует рабочий класс. Позднее его идеи были интерпретированы очень по-разному — от левых синдикалистов до крайне правых теоретиков, что сделало Сореля одной из самых противоречивых фигур политической мысли XX века.

Современным левым в первую очередь стоит выйти из логики, где политика сводится к чистому моральному противостоянию «своих» и «чужих», потому что именно эта схема исторически чаще всего приводит к радикализации и, в худших случаях, к оправданию насилия. Опыт Европы — от межвоенной Германии до поздних волн уличной радикализации — показывает, что даже «освободительные» движения теряют политический смысл, когда начинают копировать язык и практики своих оппонентов. Более продуктивный путь — возвращение к институциональной политике: профсоюзам, муниципальному уровню, партиям и гражданским коалициям, где изменения достигаются не символическим конфликтом, а долгим давлением на правила и распределение ресурсов.

Во-вторых, современным левым важно удерживать фокус на социальных программах, а не на перманентной мобилизации против «врагов». Исторически устойчивые успехи левых движений в Европе были связаны не с эскалацией конфликта, а с институционализацией требований — трудовых прав, социальной защиты, доступа к образованию и здравоохранению. Это требует менее эффектной, но более сложной работы: переговоров, компромиссов и построения широких коалиций, включая тех, кто не разделяет радикальных взглядов. В долгосрочной перспективе именно способность переводить социальное недовольство в реформы, а не в уличную конфронтацию, и определяет политическую эффективность левых движений в демократических обществах.

Правый поворот сам по себе не означает, что единственный ответ — симметричная радикализация. Исторически это почти всегда приводит к усилению поляризации и сдвигу всей системы ещё дальше вправо, потому что политический центр начинает воспринимать «обе крайности» как одинаковую угрозу. Поэтому ключевой вопрос не в том, «как зеркально бороться», а в том, как удерживать влияние и расширять поддержку, не разрушая демократические правила игры.

Первый практический уровень — институциональный. Это участие в выборах, муниципальной политике, профсоюзах, судах, медиа и образовательных структурах. Правые повороты часто усиливаются там, где левые теряют повседневное присутствие в этих институтах. Контрстратегия — не только протест, но и устойчивые сети: местные инициативы, работа с уязвимыми группами, экономические программы, которые дают ощутимый результат, а не только символическую позицию.

Второй уровень — коммуникационный. Правые движения часто выигрывают не только за счёт идей, но и за счёт простых, эмоционально ясных нарративов. Левым приходится конкурировать не «более радикальной риторикой», а более убедительными объяснениями причин кризисов и понятными решениями. Это означает меньше абстрактного языка и больше конкретных вещей: жильё, зарплаты, медицина, миграционная политика как управляемый процесс, а не как вечный кризис.

И наконец, есть третий уровень — границы допустимого. Демократическое противостояние предполагает жёсткость в отстаивании прав и институтов, но не переход к логике «врага, которого нужно уничтожить». Как только политика начинает мыслиться как война, даже самые благие цели теряют устойчивость. Исторический опыт Европы здесь довольно прямолинеен: устойчивыми оказывались те силы, которые умели сочетать принципиальность с институциональной дисциплиной, а не те, которые пытались «перекричать» радикализм радикализмом.