Create post
Prose

Юрий Мамлеев: метафизический поворот русской литературы

Константин Смолий comments2

Роман Юрия Мамлеева «Шатуны», как и его последующее творчество, занимает в истории русской литературы особое, рубежное место. На мой взгляд, он венчает нисходящую линию и служит точкой отсчёта для линии восходящей.

Что я подразумеваю под нисхождением? То, что герой нашей литературы практически с самого её начала стал погружаться в метафизическую пустоту. В чём этот герой пытается найти основание своего взгляда на мир, на чём строит убеждения, во что верит? За исключением разве что Мышкина и Нехлюдова, у всех значимых героев русской литературы эта мировоззренческая основа исключительно посюсторонняя, земная, она не имеет прочной связи с надматериальным миром и не видит вневременную, вечную перспективу. Не только Иван Карамазов, но почти все они живут в ситуации умершего Бога, размышляя над границами своей свободы, и не только Базаров, но и почти все они являются по своей сути нигилистами, отрицающими всё, что выше материальной оболочки вещей. И даже такие этические понятия, как долг, совесть, приличия обычно связаны не с какой-либо трансцендентной сущностью, они коренятся в мире людей и принятых отношений между ними, а потому безосновны и как бы висят в воздухе.

Но если до Чехова герои русской литературы хотя бы ощущают свою неукоренённость в метафизике, воспринимают её как проблему и ищут каких-либо твёрдых и надёжных оснований своего мировоззрения, то Чехов сделал своим героем человека вообще без метафизического чувства. «Маленький» человек стал поистине карликом, так как забыл о том, что существует подлинная высота. Как сам Чехов, не любивший «высоких» тем даже в личных разговорах, его герои воплотили в себе установку автора на намеренное принижение и уплощение всего вокруг, в том числе самих себя. Они все — мещане без духовных запросов, и не видят в этом проблемы. Поэтому Чехов — автор для нашей литературы роковой: он узаконил её антиметафизическую направленность, выставив духовные поиски чем-то смешным, пошлым и чуть ли не неприличным. Иное дело вкусно покушать — это для чеховских героев чуть ли не святое дело! И в этом смысле Чехов — характерный представитель русской интеллигенции того времени, в массе своей материалистической и нигилистической, воспитанной авторами вроде Белинского и Чернышевского, и ставшей объектом критики авторов сборника «Вехи».

Нечего удивляться, что затем, уже в материалистический советский период, русская литература продолжила эту линию. Более того, она вывела на «сцену» ещё более глубокий пласт людей из народа, причём пласт весьма специфический — людей, которые лишили себя укоренённости в традиции ради участия в строительстве нового мира. Они стали частью превозносимых советской властью классов и групп — рабочие, герои Гражданской войны, чекисты, партработники, нэпманы, крестьяне и прочие. А если речь шла об интеллигентах, то идеологически правильных — как какой-нибудь Скутаревский Леонида Леонова, который и до революции придерживался левых и материалистических убеждений. Однако даже такие интеллигенты периодически подвергаются притеснениям со стороны новых хозяев жизни, т.к. по роду деятельности обращаются с невидимыми сущностями — идеями, понятиями и т.д., а потому априори неблагонадёжны. И всё-таки именно интеллигенты с материалистическо-нигилистическим послужным списком, десятилетиями мечтавшие о революции против самодержавия, являются главными виновниками торжества советского безбожного мещанина, с убийственной бесхитростностью показанного Михаилом Зощенко. Кто ещё мог прийти на смену героям Чехова, как не герои Зощенко, ещё более пошлые и подлые?

Идеалы героев советской литературы первых десятилетий не могли стоять выше земного уровня — именно здесь, на земле, а точнее — в её советской части, они собирались строить свой коммунистический рай, не полагаясь ни на Бога, ни на чёрта, ни на абсолютный дух, которых «дышит, где хочет». А если кто-то не собирается строить? Ему же хуже — он «бывший», лишний человек, которому места нет, как нет их в целой толпе «бывшего» народа в Чевенгуре. Таков, например, один из героев романа «День второй» Ильи Эренбурга: он спрашивает молодых энтузиастов строительства завода, а зачем их трудовые подвиги, для чего жертвуют они здоровьем и даже жизнью, какова конечная цель всей этой дикой индустриальной гонки? И раздаётся в ответ, что стране нужны разнообразные товары — металл, стройматериалы, машины и станки, изделия лёгкой и пищевой промышленности. И всё, выше обеспечения народа товарами их цели не поднимаются: надо всех накормить, одеть, где-то поселить. То есть нужно жертвовать своей молодой жизнью ради того, чтобы все быстрей обзавелись колбасой, джинсами и телевизорами? Опять жертвовать «слезинкой ребёнка» ради «мировой гармонии», которая на поверку оказывается уютным мещанским мирком с изобилием потребительских товаров?

Какая литература — такие и читатели. Все громкие лозунги советского времени разбились о то, что ничего кроме и свыше посюсторонних, сугубо материальных благ гражданам не предложили, и когда стало окончательно понятно, что и таких благ в достаточном количестве не будет, СССР снесли ради колбасы и джинсов, и не поморщились. Идея нового, коммунистического человека оказалась пустой фразой, потому что это слишком человеческая идея, не несущая никакого сверхчеловеческого содержания — в ней нет метафизики, она не укоренена ни в чём безусловном, только в странной вере в то, что человек вдруг ни с того ни с сего окажется выше самого себя. Увы, не получилось: человек остался всего лишь самим собой — литературным персонажем, который разговорам о духовности предпочитает севрюжину с хреном.

И вот здесь-то и становится видна вся необычность творчества Юрия Мамлеева. С одной стороны, герои романа «Шатуны» кажутся продолжением чеховско-зощенковской линии на уплощение, принижение, опошление человека. Действительно, они все — со дна общества, неприглядные и отвратительные. Это как бы уже и не люди вовсе, а пустые материальные оболочки, только внешне похожие на людей.

Но есть и другая сторона — эти люди начали ощущать в себе присутствие чего-то иного, какую-то странную тягу, смутное стремление. Они не могут понять природу и источник этих побуждений, у них нет слов для их поименования, нет инструментов для рефлексии над ними, нет методов, да и желания направить их в социально одобряемое русло. Побуждения смущают героев Мамлеева и выбрасывают из обычного социального порядка, заставляя для хотя бы минимального их удовлетворения совершать дикие с точки зрения общества поступки. Например, Фёдор Соннов убивает случайно встреченных людей, чтобы провести время с трупами, поговорить с ними, поесть в их присутствии. Во время соития он душит женщин, желая поймать тот краткий миг, когда в них заглядывает смерть; Фёдор ощущает её присутствие, и только тогда для него наступает кульминационный миг.

Для многих героев Мамлеева ощущение близкой смерти — это первый опыт соприкосновения с подлинно потусторонним. И это не случайно, ведь тот или иной опыт переживания близости смерти, небытия есть у всех нас, это вещь более рядовая и повседневная, чем какой-либо иной духовный опыт, например, религиозный. А благодаря сопровождающему смерть эмоциональному потрясению она сильнее воздействует на нас, и благодаря этому способна становиться дверью в новый мир, как бы параллельный земному, но ощущаемый почти непосредственно. Кто-то отмахивается от этого опыта и не желает заглядывать ни в какие двери, а кто-то начинает завороженно следить за проявлениями потустороннего в повседневной жизни, и, не удовлетворившись этим, сам пытается открыть метафизическое измерение реальности. Например, убивая: удушение человека или хотя бы разрезание кошки ножом становится аналогом религиозного переживания, ощущения непосредственного присутствия рядом с тобой чего-то высшего.

Люди, которые творят подобные вещи не по слепому побуждению, а уже осознанно, перейдя, таким образом, на более высокую ступень духовных исканий, в романе Мамлеева тоже есть — это Анна Барская и её друзья — Пырь, Иоганн, Игорёк и другие. «В той среде, к которой принадлежала Анна, жизнь и метафизика означали одно и то же; жить значило пропитать своим потусторонним видимую жизнь». Вот эти представители «метафизических кругов» Москвы и есть шатуны, потому что все вокруг спят в глухих берлогах, упокоенные безбрежной социалистической зимой, а они отчего-то пробудились и ходят теперь голодные и злые. Их уже не удовлетворяет простое насилие, как у Фёдора Соннова, человека для них слишком простецкого, они ищут большего — каждый раз нового, управляемого и осознаваемого духовного опыта. Их даже традиционная вера в Бога не удовлетворяет: «Обычные религии слишком односторонни, — взорвалась Анна, — в то время как в метафизике нужен сейчас радикальный переворот, вплоть до уничтожения старых понятий и появления новых — может быть, ещё более «абсурдных» — но тем не менее символизирующих наше состояние духа; и именно она — сама метафизика, сама религия — должна сделать этот переворот… нужен таким образом подлинно религиозный катаклизм».

Впервые после Достоевского герои русской литературы ведут напряжённые разговоры о Боге и Дьяволе, о мире как «игре чудовищных, отделённых, потусторонних сил», о границе собственной отдельности от этих сил и вытекающем из неё праве на «крайний, отчуждённый от всего человеческого поиск в трансцендентном», даже если этому поиску будет предшествовать «великое падение». Шатуны не скованы никакой верой, никакой конкретной традицией, никакими старыми понятиями, даже самим материальным миром — они открыты всему, и готовы выбирать новых себя из неисчислимого многообразия возможностей, рождаемых игрой метафизических сил. И так они сами становятся метафизической силой, принимающей участие в невидимой глазу схватке надмирных сущностей. Шатуны, как, кстати, и герои «Московской саги», вываливаются из земного порядка вещей, и включаются во вселенский, более соответствующий масштабу их личностей.

Как же это далеко от персонажей Чехова, Зощенко и иже с ними, хотя поначалу кажется, будто шатуны или герои многочисленных рассказов Мамлеева — их прямые наследники, результат их окончательного метафизического падения. Но нет, оттолкнувшись от бездны, Мамлеев начал подниматься наверх, пока ещё не слишком высоко — для этого требуется долгая, тяжкая духовная работа, ибо и погружение в антиметафизическую пропасть длилось не одно поколение. Но вектор задан, и это верный, многообещающий вектор, который даёт русской литературе надежду стать снова великой.

Правда, идут года, а прямых наследников мамлеевского метафизического реализма пока не просматривается. За редким исключением, маленькие авторы пишут для маленьких читателей историйки про маленьких людей, не готовых к трансцендированию за пределы повседневного опыта ради «пропитывания своей жизни потусторонним».

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author