Комментарий к переводу «Обитая в пространствах» (Сара Ахмед, Queer Phenomenology) Насти Дмитриевской, ред. Коли Нахшунова [1]

The general effect is ‘queer’. 

Maurice Merleau-Ponty, Phenomenology of Perception

Обитать в пространстве значит не просто находиться в нем [2]. Я населяю место, в котором я оказываюсь, делаю это посредством своего дыхания, телодвижений, оставляю отпечатки своих пальцев на окружающих поверхностях. Я «поселяюсь» в отдельных вещах, мебели. Мое тело будто растекается в пространстве, заполняя все его уголки, подобно приведению, ставшему постоянным обитателем Кентервильского замка, или демону, завладевшему душой.  

Последнее время мне часто приходилось переезжать. Я останавливался в комнатах у друзей, реже — пустых квартирах и номерах отелей. Со мной всегда был минимум вещей, но даже их я умудрялся разложить так, чтобы создать минимальный уют, «освоить» место, и тем самым почувствовать себя «как дома». Но я не просто раскладывал памятные фотографии, открытки, косметику, книги, которые взял почитать в дорогу. Я старался бережно взаимодействовать с пространством, всматривался в его уступы и выступы, размышлял о его архитектуре, о том, как оно уже организовано кем-то, иначе говоря, пытался вступить в диалог с тем, что было до меня. И оно мне отвечало, подсказывало, что и куда следует положить, где быть обеденному столу, а где лучше оборудовать рабочее место. 

«Любить свой дом, — пишет Сара Ахмед в Queer Phenomenology, — это не про то, что бы закрепить в каком-то месте, но, скорее, про то, чтобы стать частью пространства, в котором тело расширяется, насыщая своей материей это пространство: дом как переполнение и перетекание» [3]. 

Но за пределами дома существует много разных пространств, которые могут походить на него, а могут и нет. В них мы сталкиваемся с другими людьми. 

Я не умею сидеть прямо или ровно. Когда я оказываюсь на стуле, мои руки и ноги будто сплетаются воедино. Я хочу: лечь на стул, встать на стул, спрыгнуть со стула, — лишь бы не быть замкнутым в «нормальной», «усидчивой» позе. Я начинаю горбиться, когда мне неловко и неуютно, или слишком сильно облокачиваться на спинку, если чувствую себя расслабленно и удовлетворенно. Я также не умею прямо мыслить, потому что часто моя голова переполняется разными мыслями, концептами и шея принимает неестественные положения. 

Меня поймут многие другие, кто также не следует по прямым линиям: именно в эти моменты отклонений на нас начинают смотреть так, как если бы мы были призраками и демонами на самом деле. Кто-то боится нас, кто-то желает нам свалиться с наших стульев и потерять точки опоры, кто-то и вовсе желает нам смерти. Они думают, что каждая наша поза, каждый наш вздох и отпечаток угрожает всему тому, на чем держатся они сами и их восприятие мира. 

Так, пространства, населенные людьми, теряют нейтральность, поскольку человеческие

[т]ела тяготеют к одним объектам больше, чем к другим, учитывая собственные наклонности. Эти наклонности не являются изначальными, скорее они — эффект от повторения определенной «наклонности к» [4]. 

Наши тела расширяются в пространствах, очерчивая их траекториями, контурами и линиями наших движений [5]. Но вот в комнату заходят другие. Те, которые только что смотрели на нас с осуждением и неприязнью. Наше обитание, таким образом, ограничивается их интенциями, так что пространство становится непригодным для жизни (6 Ibid.). Мы оказываемся лишенными места в нем [7].  

Работа повторения не нейтральна, она ориентирует тело в определенных направлениях, исключая другие [8]. Так что ситуация, когда другие люди сталкиваются с вариативностью или флюидностью направлений-ориентаций, оборачивается странной и беспокоящей (troublant) [9]. Проект квирной феноменологии Ахмед, определенно, — это феноменология реляционных и «странных» склонностей, вернее, отклонений от существующих норм. В то же время это феноменология следования «по наклонной», уклонения, косого становления и бытия (по аналогии с «косым взглядом» — «децентрирующим взглядом на структуры общества и его властные отношения» [10].

Идти по наклонной в глазах окружающих означает не справляться или не оправдывать «общепринятых» ожиданий. Не знать — куда ты идешь на самом деле, значит, быть дезориентированным, сбиться с пути, или, говоря языком Ахмед, следовать провальным ориентациям (failed orientations) [11]. Еще в детстве, когда я делал уроки, мама постоянно ругала меня за то, что я сутулюсь. «Сиди прямо, не наклоняйся, не опускай голову». Работу за письменным столом после школы справедливо можно назвать одним из первых опытов седиментации: тебе не только нельзя сутулиться, от тебя также требуется писать опрятно и правильно, аккуратно складывать вещи вокруг, не держать на столе ничего лишнего… «Ну же, выпрямись! Приведи все в порядок». Потом это превратилось в: стой прямо, ходи прямо. Еще позже — будь прямым (straight). 

Чем больше тело сидит, тем больше оно склоняется к сидению [12].

По мере обнаружения нашими телами собственной подвижности, гнет на них усиливается, причем как со стороны выпрямления, так и сдавливания. Человек — это подвижное существо, которое вплетается в ткань мира за счет двигательной (моторной) интенциональности [13]. Если долго удерживать человека в статичном состоянии, он может потерять свою связь с миром и будет обречен на одинокое, то есть безмирное существование. Ограничение подвижности также привязывает человека к какому-то определенному пространству, будь то пространство письменного стола, офисного кресла, дома или шкафа. И каждый раз, когда это пространство преломляется и дает сбои, — когда мы обнаруживаем себя в неудобных и скованных позах, — мы начинаем осознавать не только «беспорядок, но и витальный опыт головокружения и тошноты, который есть осознание нашей случайности и вызванное им ощущение страха» [14]. Любое пространство рукотворно, а значит изменить его под силу только нашим телам и их динамичным ориентациям.

Наши ориентации — это не только то, куда мы пойдем сегодня вечером, но и то, как мы пойдем, как закинем ногу на ногу, скрестим руки, с кем ляжем в кровать и займемся сексом.   

Вслед за Джудит Батлер Ахмед обращается к нашим сексуальным и гендерным ориентациям:

Гендер — это эффект работы, которую выполняют тела, которая, в свою очередь, «направляет» тела, влияя на то, что они «могут делать». В то же время не всегда заранее предрешено, какие тела в каких пространствах обитают, даже когда пространства расширяют одни тела, а не другие [15]. 

То, кем и чем мы являемся, это тоже работа повторения. Наше сексуализированное и гендерное тело будто бы движется по колее, или идет по протоптанной дорожке [16]. Мы можем идти по ней и дальше, чтобы мнимо облегчить себе жизнь, а можем свернуть с нее, обнаружив что-то новое и неожиданное на своем пути. Да, мы не знаем наверняка, какие опасности поджидают нас на неизведанных и непрохоженных тропах. Но у нас также нет никакой гарантии, что дорожка, на которой виднеются следы (они могли появиться на ней как от ходьбы, так и потому, что кто-то оставил их специально), не приведет нас в ловушку. И даже если мы решим пойти по протоптанному пути, трудно сказать, сможем ли мы с точностью наступать в существующие следы, либо же будем так или иначе отклоняться. 

Число этих дорожек ограничено. Среди них есть и лесные маршруты, и тротуары из плитки, проспекты и магистрали. Нет только желтой кирпичной дороги, по которой следует квир, одновременно пересекающей все пути и не совпадающей ни с одним из них. 

Дорога в чудесную страну является квирной отнюдь не из-за своего яркого цвета. В «Волшебнике из страны Оз» чучело (Страшила) говорит Дороти, что по дороге из желтой кирпича можно ходить в обе стороны. По ней можно идти вместе с кем угодно: трусливым львом, дровосеком без сердца, наивным пугалом, говорящей собачкой, — «Странность (queerness) не имеет значения, лишь бы они были друзьями», — гласит оригинальный текст сказки. 

Пойти по такой дороге значит потерять направление, что во многом описывает опыт дезориентации — «способ описать чувства, которые настигают нас, когда мы теряем ощущение того, кто мы такие» [17]. Потерянность, когда мы оказываемся на незнакомой улице, может ощущаться тревожно, а иногда болезненно и жутко. Но это — всего лишь следствие эффекта работы повторения, удерживающего нас только в знакомых и «домашних» (уютных, heimlich) пространствах, на прямых и непересекающихся линиях. Прервать это, то есть выйти из автоматизма повторений, значит создать новый способ жизни, открытый к случайному и чужому. 

«Итак, да, мы помним, что некоторые пространства уже заняты. Они даже принимают форму тел, занимающих их. Тела также принимают форму занятых ими пространств и работы, которую они выполняют. И все же иногда мы дотягиваемся до чего-то неожиданного. Пространство, каким бы занятым оно ни было, занимает кто-то другой. Когда тела занимают пространство, которые они не должны были занимать, случается не воспроизводство фактов, а нечто иное. Надежда на то, что провал воспроизводства — это надежда на новые отпечатки, на появление новых линий, новых объектов или даже новых тел, которые соберутся вокруг стола. «Новое» не подразумевает утрату предшествующего. Действительно, чтобы тела прибывали в пространства, где они уже не как дома, где они «неуместны», требуется тяжелая работа. Действительно, обитание в пространствах, которые не расширяют форму тел, требует кропотливого труда. Прибыв, такие тела могут обретать новую форму. А пространства — новые тела. Так что, да, мы должны праздновать такие прибытия. «Новое» — это возможное, когда все, что позади, наша предыстория, не просто заземляет нас или удерживает на месте, но и позволяет двигаться, следовать чему-то отличному от тех линий, которые мы уже выбрали. Да, женщины-философы действительно собираются и собирались, создавая собственные отпечатки. Наша задача — вспомнить их истории прибытия и то, как эта история открывает пространства для других, которые еще предстоит расчистить» [18].

Я закрываю книгу и кладу ее на стол, за которым продолжаю сидеть и сейчас. Это уже не тот стол, который был у меня в детстве. Это не тот стол, за которым я писал свою диссертацию. Это и не тот стол, на котором со мной однажды занялись любовью. 

Но это такой же чертовски странный стол, как и все остальные. У него множество ящичков и отделений, в самых неожиданных местах. Какие-то из них закрываются на ключ, так что в них можно спрятать важные документы во время обыска. Стол большой и очень массивный. Наверно, под него можно залезть и спрятаться от ментов или от родителей во время их ссоры. А еще на нем можно написать политический манифест. 

Когда-нибудь этот же стол можно будет накрыть самой красивой разноцветной скатертью и собраться за ним всем вместе, нам, квирным точкам, которым запрещено сближаться на линиях обыденной жизни. 

Москва — Берлин — Тель-Авив

лето 2025