НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН КИРИЛЛОМ ФЕЛИКСОВИЧЕМ МЕДВЕДЕВЫМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ «РОССИЙСКОГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ 18+

В 1949 афроамериканский певец Поль Робсон, известный своими антирасистскими позициями, на концерте в Москве спел Песню евреев-партизан (Песня Варшавского гетто) в оригинальной версии, на идиш. Этот жест был воспринят как знак поддержки Робсоном его друзей из Еврейского антифашистского комитета, которые подвергались в тот момент расправе в рамках сталинской антисемитской «кампании по борьбе с космополитизмом».

В год 50-летия смерти певца художник и активист Алексей Маркин вернулся к этой истории в своей выставке Entangled Voices. The Paul Robeson Project в Гамбурге и пригласил к участию российский протестный ансамбль Аркадий Коц, который записал новую версию Песни евреев-партизан на 7 языках, включая арабский и украинский. Публикуем разговор участников об актуальных смыслах и посланиях этого проекта.

Алексей Маркин: Поль Робсон — одна из самых легендарных фигур черного движения за гражданские права в советском контексте, наряду с У. Э. Б. Дюбуа и Анжелой Дэвис. В СССР он был чрезвычайно популярным певцом, которого знало и любило поколение наших дедушек и бабушек. Робсон впервые приехал в Советский Союз в 1934 году по приглашению Сергея Эйзенштейна и с тех пор посещал страну еще шесть раз; его последний визит состоялся в 1961 году, когда он приехал на лечение — как раз в период полета Гагарина в космос.

В своей докторской диссертации я рассматриваю репрезентацию афроамериканцев, в том числе Робсона, в советском искусстве, а в художественном проекте на первый план выходит его роль политического активиста в советской истории — роль, которую, на мой взгляд, необходимо заново осмыслить. С одной стороны, Робсон по праву входит в пантеон черных борцов за гражданские права в США. С другой стороны, ему так и не удалось выработать последовательную критическую позицию по отношению к сталинским репрессиям, хотя у него были для этого и необходимые знания, и личные знакомства с репрессированными советскими гражданами. Некоторые из этих людей погибали буквально у него на глазах, и он не смог им помочь, несмотря на определенные привилегии и связи в советском истеблишменте. 

И все же ему удалось совершить по советским меркам практически невозможное — проявить уникальный жест политической солидарности с жертвами антисемитской кампании против так называемых «безродных космополитов». В 1949 году в московском Зале Чайковского он на бис исполнил еврейскую партизанскую песню «Zog nit keyn mol». Это исполнение Робсон посвятил актеру и председателю Еврейского антифашистского комитета Соломону Михоэлсу, убитому советскими спецслужбами. Все это произошло в публичном пространстве и, более того, транслировалось по радио на весь Советский Союз.

Это немыслимое для советских граждан политическое высказывание стало жестом неповиновения и символическим подрывом официальной советской политики.

Выставка состоит из нескольких объектов и видеопроекций. В частности, она включает два фильма: один — это новый музыкальный клип для песни еврейских партизан, а другой — интервью с участниками проекта. Еще до начала нашей совместной работы, в процессе подготовки к проекту, я наткнулся на видеозапись исполнения еврейской партизанской песни группой «Аркадий Коц». Эта запись меня поразила тем, что она совершенно иначе переосмысляет музыкальную традицию исполнения этой песни — не как боевого марша, а как произведения, связанного с очень трагическим моментом в истории. Тогда мне пришла в голову мысль, что в рамках нашего проекта мы могли бы создать еще одну версию этой песни — но уже исходя из коллективного соглашения о том, как она могла бы звучать сегодня: в конкретный исторический момент войны в Украине и Газе и в конкретном месте — в Гамбурге. Это город, где, с одной стороны, происходил Холокост, последствия которого никуда не исчезли, а с другой — существует очень богатая традиция политического сопротивления. 

Мария Маркина: В ходе подготовки к записи наша песня обрастала все новыми и новыми участниц_ами и языками, а её значение для каждого из нас одновременно усложнялось и уточнялось. В чем-то для меня это и отсылка к самому Полю Робсону, который, по сведениям некоторых источников, говорил на более чем 20 языках. Для него знание языка не было чисто академическим: он рассматривал его как инструмент борьбы с угнетением и укрепления человеческого единства.

Песня начинается с поэтического трибьюта Полю Робсону, написанного замечательным нигерийским поэтом Дэвидом Одиасе. Он читает его на английском и йоруба, а затем исполняет строфу песни в собственном переводе на пиджн инглиш (языке, который, как и идиш, отличается пластичностью и способностью вобрать элементы множества культур, переосмысляя их в новом контексте). К нему присоединяются исполнители на идише, украинском, арабском, русском и немецком языках.

Кирилл Медведев: В 2000 мы выпустили «Zog nit keyn mol» в рамках Трансъевропейского партизанского джема — тогда, во время ковида мы начали дистанционно, вместе с друзьями-музыкантами из разных стран записывать русские версии песен партизан разных стран Европы. Идея в том, что антифашистское наследие объединяет Россию и Европу, и это больше чем просто архив, больше, чем субкультура, и это наследие точно нельзя отдавать правительствам — в том числе властям РФ, которые сегодня используют его для оправдания войны против Украины.

«Песню евреев-партизан» написал на идиш в вильнюсском гетто поэт Хирш Глик на мелодию братьев Покрасс из советского фильма, которая в свою очередь восходит к очень древним еврейским фольклорным темам, возможно, даже эпохи восстания Маккавеев (2 век до н. э.). Выбравшиеся из гетто евреи часто примыкали к русским и беларусским партизанам, в этой среде рождались и пелись такие песни. Позже еврейские партизаны вместе с Красной армией и польской армией Крайовой освобождали Вильнюс. То есть история Сопротивления для нас — это общая история Европы — партизан, Красной армии, армий стран-союзников. История эта противоречивая, не укладывающаяся в ритм бравурного марша, неудобная одновременно для нескольких мейнстримных дискурсов сегодня — мы помним и насильственное присоединение Литвы к СССР, и участие литовских полицейских формирований в истреблении евреев, и история советского антисемитизма.

Вильнюс, кстати, был одним из центров еврейской диаспоры в Восточной Европе, здесь выходили десятки газет на идиш, здесь зародилась и действовала еврейская социалистическая партия Бунд с ее идеями национально-культурной автономии евреев, противостоявшей как сионистским концепциям, так и европейским националистическим и имперским моделям. В политическом и культурном смысле это была особая часть Европы и в каком-то смысле альтернативный проект Европы.

Инге Мандос: Я впервые услышала эту песню В 1968-е годы, во времена студенческого движения в Германии. Поколение наших родителей табуировало всё, что было связано с еврейством, вследствие неосмысленного нацистского прошлого. В отношении еврейской культуры и традиции идишских песен образовалась чёрная дыра.

Нас интересовало, что было «тогда», то есть до эпохи национал-социализма, что именно существовало и что было подавлено. Кроме того, немецкие народные песни были использованы национал-социалистами в пропагандистских целях, так что для нас, любивших петь и интересовавшихся народной музыкой, они стали неприемлемыми.

Поэтому многие музыканты после 1968 года начали исследовать, какие народные песни вообще существовали в немецкоязычном пространстве, и натолкнулись на обширный репертуар идишских песен. К таким музыкантам относились группы «Zupfgeigenhansel» (1979) и «Espe» (основана в 1976 году), а также Хай и Топси Франкель в 1981 году. В бывшей ГДР этим репертуаром с 1984 года занималась группа «Aufwind», а Лин Ялдати — уже с 1966 года.

Как молчание поколения наших родителей, так и нежелание политиков разбираться с преступлениями нацистской эпохи вызвали сопротивление молодёжи. В этом контексте песня партизан «Zog nisht keynmol» часто исполнялась на демонстрациях и памятных мероприятиях, например 9 ноября. Особенно известными стали выступления пережившей Освенцим Эстер Бехарано (1924–2021) здесь, в Гамбурге, где в конце всегда исполнялась эта песня. Так она приобрела современное значение как антифашистский гимн с посланием: «Никогда больше!»

ММ: Есть один момент, связанный с созданием этой песни, который вызывал у меня особый интерес.

Мелодию для своего стихотворения Глик заимствовал из популярной в то время песни еврейско-украинских композиторов — братьев Покрасс. Первым исполнителем этой песни в 1937 году стал другой еврейско-украинский звездный певец — Леонид Утесов. Исполнение это очень азартное, залихватское, почти хулиганское (поет он под аккомпанемент своего джазового оркестра), очень вольное по темпам и интонациям (чего стоят одни глиссандо на каждом слове в последнем куплете).

Сама песня — «Терская походная» — посвящена казакам. Если учитывать сложную и нередко трагическую историю взаимоотношений евреев и казаков, невольно возникает вопрос: как воспринимается это исполнение в подобном историческом контексте? О чём именно поёт здесь Утёсов, который, возможно, ещё помнил погромы в Одессе?

Меня это исполнение наводит на мысль об акте символической апроприации: субъект, переживший насилие, воспроизводя образ того, кто это насилие осуществляет, не просто имитирует его, а переопределяет его значение. Таким образом происходит подрыв символической власти: образ изымается из прежнего контекста и становится объектом интерпретации (вполне иронической) и контроля.

Почему Глик выбрал именно эту мелодию для своего гимна? Кажется, что этот выбор не случаен и в нем можно увидеть акт вторичной субверсии, в котором присвоение превращается в инструмент деконструкции насилия — и, в некотором смысле, символического присвоения его силы.

КМ:  Да, «Песня еврейских партизан» — в каком-то смысле осколок другого мира со своими сложными связями, не всегда прозрачными для нас сегодня. В робсоновском исполнении 1949 года я слышу эту песню как поминальный гимн тому миру еврейского рабочего класса и социалистической идиш-культуры, миру, который был фактически уничтожен нацистами. А потом наступает кампания борьбы с космополитизмом, против которой в меру своих возможностей выступил Робсон. И она становится огромной травмой для советских евреев, я знаю это и по собственным семейным историям. Большинство из них считали советскую власть своей, участвовали в революции, строили социализм, воевали с нацизмом, и тут они буквально ощутили предательство с ее стороны. И исторически это стало очень сильным аргументом в пользу необходимости своего государства для евреев и в итоге привило огромной части еврейской интеллигенции в СССР скепсис не только к советской риторике о дружбе народов, но и к левому проекту в целом.

И когда мы видим сегодняшний мировой антиуниверсалистский тренд, который задают в том числе Россия и Израиль, тренд, в котором любые наднациональные нарративы, программы, ценности кажутся все более эфемерными, и когда мы видим, что огромную часть крайне правого произраильского комьюнити составляют выходцы из постсоветского пространства, мы неизбежно вспоминаем те события 40-х. И поем «Zog nit keynmol» для всех — в России и Украине, в Израиле и Палестине, в Нигерии, в Германии и на всех континентах — для кого слова «мир народам» все еще имеют смысл.

Леонид Харламов: Для меня это прежде всего произведение о том, как оставаться людьми в ситуации, которая может нас обесчеловечить. Важной составляющей гуманистического подхода, на мой взгляд, является способность к сопротивлению даже в, казалось бы, невозможных условиях. В первую очередь необходимо побороть в себе страх. Несмотря на опасности протестной борьбы, человек способен подавить инстинкты и, наперекор биологической логике, рисковать ради справедливости.

Сейчас мы наблюдаем по всему миру процессы подавления свобод. Возможно, это кризис капитализма, но также и проявление политических позиций, рассматривающих людей как материал.

Вместе с тем я вижу молодёжь, по крайней мере в Германии, которая готова с этим бороться. Даже школьники объединяются, чтобы не позволить старшему поколению превратить их в серую массу.

Поэтому идеи сопротивления сейчас особенно актуальны. Каждый должен решить, какие ценности он готов защищать. Для этого необходим определённый внутренний дух — и такие песни могут его отобразить.

Зиад Неме: Когда я был совсем маленьким и моя бабушка (которая покинула Хайфу в 1948 году с тремя детьми, чтобы найти убежище в Ливане) ещё была жива, я часто слышал разговоры о ключах. О палестинцах, которые хранили ключи от своих домов и сохраняли надежду когда-нибудь вернуться.

Я уехал из дома в двадцать три года, чтобы начать новую жизнь в Европе. Никто меня не заставлял. Мне ничего не угрожало. Это был мой выбор. И у меня до сих пор сохранилась копия квартиры моих родителей в Ливане. Сейчас она бесполезна, но я все равно смогу вернуться, если захочу.

Строка в моем тексте «Мы покинули города, но оставили ключи» могла бы легко звучать как «Мы ​​покинули города, но сохранили ключи». Возможно, это было бы более обнадеживающе или героично. Но я не питаю надежд. И я не герой. Моя бабушка так и не вернулась в свой первый дом. Я тоже не вернусь в свой первый дом. Многие люди по всему миру никогда не вернутся в свои первые дома. Они создадут новые. С каждым днём хранить ключи всё меньше похоже на надежду и всё больше — на ловушку ностальгии и самообмана.

ММ: Когда обсуждаешь эту историю, у каждого есть очень четкое представление — что правильно, а что нет, как нужно было бы поступить на его месте. Но в реальности, чем дольше вглядываешься в нее, тем сложнее решить, что именно Робсон должен был сделать. Да и почему нам свойственно проецировать на кого-то роль спасителя и ожидать действий и принятия ответственности от другого, а не от себя? Наверное, в амбивалентности этой истории и есть для меня главная сила проекта — принятие сложной картины мира. Подобно Робсону, мы совершаем свой выбор, и за каждым выбором стоит обратная сторона, о которой нам стоит помнить.

На предпоказе выставки нам задали вопрос — а что для вас значит партизанская песня? И я подумала — действительно, кто кому тут партизан? И в одном ли мы вообще отряде?

Я не могу дать однозначного ответа. Это важная составляющая множества языков в песне — никто из нас не понимает их все. В какой-то момент каждый теряет контроль и оказывается в уязвимой роли того, кому нужно приложить усилия, чтобы понять другого. Хочется верить, что мы поём об одной и той же борьбе, но это отчасти утопия. И всё же само то, что мы собрались и исполнили эту песню вместе, показывает: утопия возможна, когда мы готовы слышать другого, видеть мир в его сложности и поддерживать друг друга, несмотря на различия.

АМ:  Робсон смог, несмотря на всей сложности, остаться верным своим интернационалистским убеждениям и американской традиции черно-еврейского альянса — взаимной поддержки черных и еврейских сообществ в борьбе за равные права. Мне кажется, что момент формирования политических альянсов различных угнетенных групп настал и в современной российской истории. Проще говоря, нам необходимо объединиться, чтобы вернуть собственные гражданские права в России — права, которые нынешний политический режим систематически попирает: через отсутствие свободных выборов, подавление инакомыслия, военную цензуру, принудительный военный призыв и, в конечном итоге, через дискриминацию граждан по национальному или религиозному признаку, а также по признаку сексуальной ориентации или гендерной идентичности. И, конечно, все эти проблемы касаются многих стран или могут коснуться в ближайшем будущем. В этом смысле Поль Робсон и история американского движения за гражданские права могут стать источником вдохновения и практических уроков.

Оригинальный материал: https://jacobin.com/2026/05/ussr-robeson-stalin-antisemitism-race

_{Мария Маркина — оперная и камерная певица, выступавшая на таких сценах, как Hamburg State Opera, Nationaltheater Mannheim, Komische Oper Berlin, Deutsche Oper am Rhein и Savonlinna Opera Festival. Специализируясь на современной музыке, она приняла участие более чем в двадцати мировых премьерах новых опер, а также работает как вокальная исполнительница и композитор в междисциплинарных перформансах и кинопроектах. Её художественное исследование сосредоточено на взаимосвязи голоса и социального тела, а также на трауре как политической практике. Наряду с художественной деятельностью она занимается социальной и культурной работой с мигрантскими и беженскими сообществами Гамбурга, особенно поддерживая женщин, пострадавших от эксплуатации и торговли людьми.}

_{Инге Мандос — певица, на протяжении многих лет глубоко занимающаяся идишем, еврейской историей и музыкой. Она выпустила CD WAKS — yiddish voices вместе с пианистом Клеменсом Каатцем и скрипачом Хансом-Кристианом Йенике, OVES — Resonance of the Past, а также WAKS — Sofia’s Travels, где архивные записи оригинальных певцов на идише, сделанные на фонографические восковые цилиндры, соединяются с её собственными аранжировками. Живёт в Гамбурге.}

_{Алексей Маркин — художник и историк искусства, живущий в Гамбурге и работающий на пересечении современного искусства, перформанса и критической теории. Его художественная практика исследует темы памяти, критического постсоциализма и политики репрезентации. В настоящее время Маркин работает над PhD в University of Hamburg, где изучает саморепрезентацию и инаковизацию чернокожих людей в искусстве Советского Союза и США периода холодной войны. Его эссе «Героическая смерть без нас: о памятнике дезертиру в Гамбурге» было опубликовано в серии Para-Educational Papers (#15) и доступно на сайте факультета художественного образования HFBK Hamburg.}

_{Леонид Харламов — родился в 1981 году в Ленинграде и эмигрировал в Германию в 1995 году. Получил образование в Киле и Гамбурге. Своё искусство он определяет как «эмоциональный концептуализм», работая прежде всего в живописи, инсталляции и видеоарте. Он участвовал во множестве международных проектов, фестивалей и биеннале. В настоящее время живёт и работает в Гамбурге.}

_{Зиад Неме — оперный певец, живущий в Мюнхене, Германия. Он начал карьеру в 2008 году и выступал как в качестве фрилансера, так и в составе трупп многочисленных европейских театров, включая Hamburg State Opera, Staatsoper Unter den Linden, Nationaltheater Mannheim, Théâtre du Capitole и Teatro Real. Среди его партий — граф Альмавива, Феррандо, Труффальдино, Мужской хор. Он сотрудничал с такими дирижёрами, как Kent Nagano, Simone Young, Daniel Barenboim, Titus Engel, а также с режиссёрами Ахимом Фрайером, Лидией Штайер, Хансом Нойенфельсом, Харри Купфером и Татьяной Гюрбакой.}