У цвета нет пола, характера, политических взглядов и даже особенно устойчивой эмоциональной репутации. Но попробуйте зайти в магазин детской одежды. В одном углу — розовый, сиреневый, сердечки, единороги. В другом — синий, серый, машины, динозавры. Хотя в Заре купили Дане (моему сыну) футболку с железным человеком нежного кораллового цвета.
Но все равно, ощущение, что такое разделение было всегда. Хотя это не совсем так. С цветами вообще происходит всякое интересное.
С одной стороны, их восприятие ограничено вполне реальной биологией нашей зрительной системы. Свет с разными спектральными характеристиками действительно по-разному воздействует на фоторецепторы. А есть еще поведение — человек не просто регистрирует свет. Мы делим цвета и цветовое пространство на категории, называем их словами, связываем с предметами, эмоциями, полом, религией, опасностью, статусом. А еще есть языковое и культуральное. Наверняка вы слышали про эксперимент Джонатана Уинауэра.

Там русскоязычным и англоязычным людям показывали оттенки голубого и синего (если бы пост был на английском я был написал light blue и dark blue). Вкратце там было так, испытуемым показывали синий и голубой, и русскоязычные люди быстрее находили разницу. Казалось бы штука в том, что у нас есть две совершенно разные категории цвета «синий» и «голубой» и поэтому мы быстрее эту разницу определяем. Но это конечно же не так (как и все в науке).
Интереснее новые данные. В 2020 году исследователи попытались ещё раз получить преимущество русскоязычных на границе «голубой — синий» — и не получили его. Более того, оказалось, что сама граница между этими категориями немного меняется в зависимости от того, какие оттенки человеку показывают в эксперименте. Это доказательство того, что контекст решает. То есть «синий» и «голубой» действительно являются для русскоязычных отдельными привычными категориями. Но из этого ещё не следует, что язык провел внутри нашего зрения жесткую линию, благодаря которой мы автоматически лучше различаем цвета по разные стороны этой границы.

А в 2026 году эта же группа проверила еще одну гипотезу: может быть, языковые категории меняют уже очень раннюю, автоматическую обработку цвета мозгом?
В эксперименте с EEG у русскоязычных участников ожидаемого особого раннего ответа на границу «синий — голубой» не обнаружили. Различия, которые в более ранних работах интерпретировали как эффект цветовых категорий, гораздо лучше объяснялись физическими характеристиками стимулов — контрастом, яркостью и адаптацией зрительной системы, не зависимо от языка человека.

Язык — тоже часть контекста, но только часть. И все равно не значит, что он тут совсем не при чем.
Есть исследования, где вербальные метки действительно улучшают категоризацию и могут облегчать различение или поиск соответствующих стимулов. Например, работы Lupyan показывали, что слова/метки могут направлять внимание к названным объектам и облегчать категоризацию. И еще свежий обзор 72 экспериментальных работ подчёркивает, что пока трудно четко сказать, где именно возникает языковой эффект: в восприятии, внимании, рабочей памяти, доступе к словесной метке или других компонентах задачи. Кароче все не так однозначно и вот это вот научное, что мы что-то знаем, но до конца непонятно. Хорошо, что мы уже привыкли к этому. Мы начинаем связывать цвета не только со словами, но и с другими событиями. Например — с эмоциями. И здесь тоже легко впасть в одну из двух крайностей. Можно подумать: «Красный возбуждает, синий успокаивает — так устроен мозг».
А можно наоборот: «Все значения цветов придуманы культурой».
Почитав всякое про цвет я понял, что обе версии как-то мало вяжутся со сложностью контекста отдельного случая.
В одном большом исследовании 4598 человек из 30 стран и 22 языковых групп связывали цвета с эмоциями.
И различия между странами действительно были.

А вот общая структура ассоциаций оказалась удивительно похожей. Желтый часто связывался с позитивными и активирующими эмоциями, синий — с более спокойными и позитивными, черный — с негативными.
При этом чем ближе были страны географически и лингвистически, тем больше были похожи их цветовые ассоциации.
А систематический обзор 2025 года собрал 132 исследования за 128 лет — больше 42 тысяч человек из 64 стран.

Картина получилась похожей.
Светлые цвета чаще связывали с позитивными эмоциями, темные — с негативными. Желтый и оранжевый — с позитивными и более возбуждающими состояниями. Синий и зелёный — скорее с позитивными и спокойными. Розовый — преимущественно с позитивными эмоциями. 
Но эти связи были далеко не однозначными: один цвет мог связываться сразу с несколькими эмоциями, а одна эмоция — с несколькими цветами. И авторы отдельно подчеркивают: большая часть исследований изучает ассоциации с эмоциями, а не доказывает, что цвет сам по себе вызывает у человека соответствующее эмоциональное состояние.
То есть фраза «синий успокаивает» гораздо сильнее данных.
И поверх этих общих закономерностей культура может накладывать довольно специфические связи.
Например, в исследовании Китая, Германии, Великобритании и Греции желтый в большинстве групп в основном связывался с положительными эмоциями. Кроме греческой выборки, где отрицательные ассоциации встречались заметно чаще.
А белый китайские участники значительно чаще связывали с негативными эмоциями, чем участники европейских стран. Одно из возможных объяснений — связь белого с погребальными ритуалами в китайской культуре.
И здесь мы наконец можем вернуться к розовому. Сегодня в значительной части западной массовой культуры связь «розовый → девочка → женственность» настолько привычна, что кажется почти естественной. Но исторически она намного менее стабильна, чем кажется.
И здесь тоже миф: якобы сто лет назад все было строго наоборот — розовый считался мальчиковым цветом, а голубой девочковым.
Источники этого периода действительно содержат такие рекомендации. Например, в американском отраслевом журнале 1918 года розовый советовали мальчикам как более «сильный» цвет, а голубой — девочкам.
Но существовали одновременно и противоположные рекомендации.
Историки спорят о распространенности каждой схемы. В конце XIX — начале XX века гендерное кодирование розового и голубого было гораздо менее последовательным, а привычная нам схема становилась все более устойчивой в течение XX века.

И особенно интересно посмотреть на детей.
В исследовании 2021 года сравнили детей 4–11 лет из городской Австралии с детьми из трех небольших обществ: в Перуанской Амазонии, Вануату и Республике Конго. В Австралии девочки гораздо чаще предпочитали розовый.
В остальных трех обществах исследователи не обнаружили различий между мальчиками и девочками в предпочтении розового.
Причем в западных выборках гендерное различие появляется не сразу после рождения.
В другом исследовании детей от семи месяцев до пяти лет до двух лет заметных различий между мальчиками и девочками в выборе розового не было. Затем девочки начинали выбирать его чаще, а мальчики — все активнее избегать.

Само по себе это, конечно, ещё не объясняет нам весь этот сложный механизм. А теперь посмотрим на всё это немного иначе. Сам розовый цвет не содержит «женственность», белый не содержит «траур», желтый не содержит «радость». Но человек не живет среди отдельных физических стимулов. Мы живем внутри огромных сетей отношений. Розовый оказывается на платьях девочек, платья связываются с категорией «девочка». «Девочка» — с определёнными игрушками, рекламой, персонажами, ожиданиями, способами поведения.

И после множества таких взаимодействий сам цвет начинает приобретать часть функций этой сети. Сейчас АСТовцы меня поймут — трансформация функций стимула.
Когда между событиями выстраиваются устойчивые отношения, значение одного из них может менять нашу реакцию на другое.
Поэтому один и тот же оттенок розового может быть: милым на детском рюкзаке, ироничным на взрослом мужчине, сексуализированным в рекламе, агрессивным в панк-контексте. И при этом физически цвет может почти не измениться.
Изменились отношения, в которые он помещён. Цвета не хранят внутри себя фиксированные культурные значения. Скорее люди постоянно помещают их в отношения с другими вещами — эмоциями, гендером, статусом, религией, опасностью, принадлежностью. Некоторые из этих связей похожи в огромном количестве культур. Другие сильно зависят от истории конкретного общества. Третьи могут возникнуть буквально за несколько десятилетий. И после достаточного количества повторений мы перестаем замечать отношение. Это уже становится свойством объекта. Связь становится настолько привычной, что мы перестаём замечать, что она выучена. Розовый начинает восприниматься не просто как цвет, а как маркер женственности, даже если он на мужчине (что может еще больше подчеркивать «свойство» цвета (читай отношение к цвету).

Интересно все это культурально-отношенческо-поведенческое.