Насколько древня революционная ситуация? Насколько древня политическая ситуация? Например, является ли уже революционным тот факт, что Ленин родился в формально дворянской семье, так как его отец, действительный статский советник, имел право претендовать на потомственное дворянство? Заложили ли это основы революционно-политического мышления будущего вождя? Или же это было знакомство с религией? Или обучение, возможное, возвращаясь вновь к классовому положению, благодаря видному состоянию Ульяновых? Ответ бы самого Ленина, наверняка продиктованный неисправимым оптимизмом диалектического материализма, вдохновлённого научным социализмом Энгельса, заключался бы, как мне это видится, в простом утверждении, в «да» на вопрос как таковой без конкретной привязки к содержанию: так или иначе, все условия оказывают влияние и неизбежно приближают революцию! Так, революционная ситуация, по сути своей, уже всегда ретроактивна, уже всегда необходима в том смысле, в каком даже капиталисту оказывается выгодным поднятие масс, ибо само обогащение Капитала находит свои пределы и необходим новый толчок, новый кризис, срыв, спад, предназначенный для того, чтобы перезапустить всю систему. С точки зрения же самих народных масс задача заключается неизбежно в преимуществе собственного распознавания и перехвату инициативы, что априори недоступно капиталисту в связи с его отстранением и отдалением от всего того, что окружает его, посредством тотального овеществления, поглощения через труд рабочего, который изначально труд капиталиста как труд труда. Таким образом мы понимаем на самом деле куда более радикальную идею Ленина о наличии, как бы это парадоксально ни звучало, пространства, где возможен истинно свободный выбор: разумеется, капиталист жаден и мелочен, он жаждет лишь наживы путём эксплуатации и истощения ресурсов, это его сущность, он не может иначе. Сама его природа есть чистое зло, неисправимое и удушливое, порочное, жалкое. Любой выбор капиталиста ведёт к нему же, к нынешнему положению вещей, при котором всё может только лишь продолжать усугубляться. В этом смысле любой выбор капиталиста это отсутствие выбора, его сплошная, консистентная иллюзия… и при этом даже подобное зло не лишено моментов чистого прозрения, момента истинного раскаяния, при котором действует известная формула «верхи не могут (править по-старому)»: «Да, я — злой, меркантильный капиталист, который не способен на раскаяние, который скорее умрёт, чем сознательно пойдёт на какие-то уступки. Мною руководить лишь инстинкт наживы! И тем не менее я понимаю это, я осознаю реальное положение дел, при котором этически я «в меньшинстве», я несправедлив, я боюсь своего наказания и всячески пытаюсь отвратить, ибо понимаю, что ничто со стопроцентной вероятностью само не сможет предотвратить мой неизбежный крах. Я сопротивляюсь этому как могу, но я не могу отрицать тот факт, что любое моё решение приводит лишь к одному исходу, как бы я ни старался — я вечно подталкиваю ближе свою кончину, отдаляя её, и в какой-то момент я уже не могу больше отрицать очевидное и не могу больше жить по-старому, что проявляется в том, как я сам больше не могу (править по-старому), ибо я сам есть причина моего краха»[1]. У капиталиста это происходит неосознанно, через отрицание, и тем не менее в момент настоящего выбора[2], когда «низы не хотят», капиталисту ничего не остаётся кроме как наконец принять его и решить в пользу «не могу» своего положения не под натиском положения извне, но настоящим волевым актом. Да, не стоит прочитывать данную идею с эдаким околоконспирологическим, прото-акселерационистским придыханием, когда капитализм оказывается куда революционнее коммунизма именно потому, что всячески подстрекает к оному, являясь основой последнего. Осознание это возникает ровным счёте при развороте вышеописанной формулы, когда только благодаря наступлению действительно коммунистического общества мы оказываемся в состоянии понять, что капитализм был недостаточным, но необходимым условием революции, заключая в себе ядро перемен точно так же, как когда-то и сам Капитал позволил резко сместить с пьедестала закостенелую структуру феодализма, закреплявшую с почти кастовым рвением устоявшийся статус-кво, и выставил непосредственно осознание собственного положение дел на первый план: необходимость справедливой оплаты труда и норм безопасности на заводах, нормированный рабочий день, универсальные права рабочих, лишённых родины, языка, труда, времени — и всё это вызванное нечеловеческими условиями, ставшие возможными исключительно благодаря Капиталу. Раб осознаёт себя (господином господина) в момент, когда его собственный труд оказывается трудом господина, трудом отчуждённым (от самого субъекта) вообще.

В этом смысле невольно хочется вернуться к одной из моих любимы фраз, произнесённых, как бы это иронично не звучало, Владимиром Зеленским, но задолго до войны, задолго до его президентства; фраза, звучащая в нынешних реалиях перманентного наступления фашизма по всему миру, как нельзя более политически. В «Любви в большом городе» Зеленский играет Игоря, успешного русскоговорящего стоматолога в Нью-Йорке, который вместе со своими друзьями, экскурсоводом для русских Артёмом, сыгранным Алексеем Чадовым, и инструктором «Сауной», сыгранный финном Вилле Хаапсало, в свободное от работы время проводят за поисками партнёрш, готовых весело и без лишних обязательств провести с ними ночь. Всё кардинально меняется, когда в одну из ночей друзья встречают ангела любви в исполнении Филиппа Киркорова, и между Игорем и ангелом завязывается лёгкий спор: необходима ли любовь для секса или нет? Игорь выражает сомнение, ангел же настаивает на невозможности обратного. Чокаясь за новое знакомство, Игорь в шутку предлагает тост за то, чтобы любовь никогда не мешала сексу, тогда как ангел любви с лёгкой ухмылкой предлагает, дабы второе было невозможным без первого. На следующее утро друзья просыпаются как ни в чём не бывало, и ничего не предвещает беды вплоть до очередной вылазки в город: познакомившись с приятными девушками, друзья расстаются прежде, чем обнаружит каждый у себя на квартире, как они оказываются не состоянии совершить половой акт, как бы они не напрягались. Возмущённые подобным отношением к себе девушки, словно сговорившись, уходят почти синхронно. Друзья встречаются вновь и, шокированные подобным конфузом, не могут сдержат собственного разочарования, вмиг друг другу во всём признаваясь. В попытке сгладить ситуацию и свести всё к какому-то странному стечению обстоятельств «Сауна» вновь поднимает вопрос о какой бы то ни было причинной связи между ними тремя, на что, не выдерживая, Игорь выкрикивает полный отчаяния и вместе с этим — невероятной проницательности фразу: «Ты что, издеваешься? Один раз — это случайность, второй раз — это совпадение, но третий раз — это уже закономерность». По-настоящему радикальный посыл данной фразы нас становится ясен не просто уже из того положения, что Игорь полностью нарушает темпоральную наследственность, присущую, казалось бы, любой закономерности — за случайностью следует совпадение, а после они выливаются в закономерность и логичность, — вскрывая более глубокую текстуру пространственной сингулярности, когда событиям достаточно произойти одновременно, без малейшего зазора между ними для того, чтобы как раз-таки и иметь возможность вывести из этого некую последовательность — что оказывается куда более важным сделать, так это, исходя из этого приведённого выше положение, применить инверсию к классической эмпирической формуле, при которой закономерность есть результат привычки по Юму, следующей непосредственно психологически за чередой случайных физических совпадений. Иными словами, как мы на самом деле воспринимаем являющуюся нам реальность, так это через закономерность, что случайности неизбежно совпадают без видимой на то причины. Единственное, что есть логичным в нашем мире, так это его нестабильность, вечная возможность «взять инициативу» в свои руки банально потому, что закономерным образом случайности «обязаны совпасть». И не это ли должно читаться точно таким же политическим утверждением как ретроактивная необходимость Капитала? Не эта ли, возможно, очевидная мысль, которая подразумевает в наше-то лихое время необходимость переутверждения чистого различия, чистой случайности как-то, что случилось как неизбежно отличное от всего остального? В мире условностей и рамок, почти гипнотического внушения того, что единственные, кто способен выжить, так это те, кто активно сейчас работают на собственное порабощение, на активное отречение от собственного выбора, ибо в любом ситуации человечество окажется в проигрыше, такие высказывания звучат почти террористически, почти призывом сделать шаг вперёд, вышибить двери плечом, ведь ключи не просто не подходят — их у нас отняли! Вспоминая прошедший год не можем не задумываться о том, как тяжело порой не опускать руки, как всё вокруг объявило сговор против тебя, выступило против тебя и нас всех, а нам ничего не остаётся кроме как вслепую, не различая друг друга, идти один на другого. И оно и понятно! Если раньше для борьбы мы могли опустить множество вещей, где мы не соглашались друг с другом, но соглашаться касательно одной, самой важной вещи, то сейчас акцент сменился и кажется, что куда важнее соглашаться поводу тысяч, сотен тысяч ни на что не влияющих мелочей и при этом оставаться абсолютно чужими друг другу, будучи не в состоянии выразить согласия по поводу единственной действительно что-то решающей вещи. А посему, каждый раз замыкая круг, завершая ритуал, мы собираемся вместе для того, чтобы напомнить себе об этом, напомнить себе друг о друге, напомнить о мире вокруг. Во многом этот список оказался наследующим прошлогоднему в попытках объяснить ключевое различие самой человечности, но в чём-то, я надеюсь, мне удалось зайти дальше, углубиться, копнуть сильнее, затронуть чуть нежнее, подчеркнуть чуть тоньше, уловить ещё мимолётнее. И вместе с этим главным остаётся то, что мы не теряем связь, что мы отдаём себе отчёт, что, пусть нам может и становится меньше — это неважно. Важно не сколько ушло, а сколько осталось, и так — пока не останемся мы все! Важно завершать начатое, важно возвращаться к тому, что требует возвращения как того, что приносит новое, ибо само возвращение уже несёт себя как новоприобретённое различение: мы там же, где и начинали, но и мы не мы (мы уже другие), и «там» не тут, и не то, и там, а здесь-сейчас. Перед нами открываются новые препятствия, новые горизонты, новые чудища и их пасти, но время от времени — и прекрасные виды, новые люди и впечатления, мысли, что дают нам сил, казалось бы, из каких закромов? И пока мы в состоянии так быть — стоит бороться, даже если знаешь, что не выиграешь. Борись, оказывай сопротивление, и противник, думая, что уже выиграл, проиграет сдавшись, не зная, что ты лишь отказывался сдаваться.

Друзья, обращаясь к вам третий раз не буду притворяться и говорить о том, как вообще ни разу не думал о том, что мы встретим с вами вместе вот уже третью редакцию данной серии списков. Нет! Этот проект, как НЭП — не навсегда, но очень надолго! Иного не задумывалось! Чему всё-таки не могу не нарадоваться, так это тому, что хоть в чём-то оказываешься прав, в маленьких победах и необязательных удачах. В третьем разе, что подтверждает закономерность случайных совпадений…, а всё-таки закономерность, а всё-таки третий раз, которым не могу не гордиться. Как и теми историями, что мне удалось отобрать для и вас и которыми я надеюсь развлечь вас в этот праздничный час: историями про убийства, трагедию становления машиной, линчевский point-and-click сюрреалистический квест, оккультиста и химика-инженера-самоучку, про Интернет-культуру и эмо-эстетику в хоррорах — иными словами, всё хорошо забытое старое. И ведь, действительно, что может быть радостнее и приятнее салата Оливье в очередной раз на обеденном столе, когда часы отсчитывают последние минуты года? И каждый раз, словно в первый, по-настоящему в первый.

С наступающим вас, друзья! С прошедшим католическим и наступающим православным Рождеством! Со всем, что празднуете и нет. Счастья вам, здоровья, настоящей любви, особенно любви! Всего по традиции, как и полагается! Всего наилучшего вам! И никогда не отчаивайтесь, точнее… отчаивайтесь. Обязательно отчаивайтесь, но только для того, чтобы неустанно вставать и идти вперёд, и быть выше, чем были прежде! Находите себя как неустанный избыток пустоты в мире, что не даёт этому миру остановиться. Живите как хотели бы жить всегда — в мире, в сладком неспокойствии и возбуждении, что только побуждает требовать большего: от себя и от остальных, от других — себе, остальным, другим… любимым. И берегите себя! У вас всегда будет выбор, главное только предоставить место быть. С Новым годом!

The Enduring Mystery Of Room 1046 от Spektator — 2 января 2025

Главную проблему современного YouTube можно описать простым одним словом: оригинальность. Точнее, её отсутствие. И я имею ввиду «оригинальность» не в её нынешнем понимании проблематики и критике платоновской Идеи, отчего «нет ничего оригинального», «всё уже придумали до вас» и т. д., а в банальном смысле принадлежности. Чья это мысль? И вновь можно было бы заявить, что мысли не есть чьими-то, что это все тоталитаризм разума и так далее. Что же тогда, однако, остаётся от акта созидания? С чем мы остаёмся, если не с тупым многократно переваренным мусором, квазибиологическим рвотным рефлексом, скажем, ИИ или людей-ИИ, которые, как оказывается, уже-всегда были чем-то более роботическими, чем сами роботы и машины, своей пустотой, неглубокостью, скучностью подобной прямолинейности бревна? Что крайне удачно и проницательно показывает Жижек, так это марксистский элемент критики, при котором гегелевский Aufhebung остаётся не без остатка, что оседает на дно в виде ороговевших останков идеологии. «Дух — это кость», и, когда Дух перемалывается, неизбежно начинает падать снег из костной муки, иссушенных фекалий, одноклеточных и прочих останков возвышенной «материи». Так, прогресс в технологиях ведёт к тому, что, при всём нашем энциклопедическом познании мира, мы на его фоне неумолимо и неисправимо выглядим и, банально, просто есть ещё большими животными, чем были раньше, животными, умеющие пользоваться технологиями чуть более комплекснее, чем до этого. И нигде не видно так ясно, как непосредственно при работе в искусстве, где, ужасу Хайдеггера, именно техника становится новым стилем, новым художественным языком. Выходят новые видео, начинаешь узнавать для себя новое, будь то какие-то страшности из Reddit, новые научные открытия, скандалы из мира Интернет-знаменитостей (впрочем, а кому на них не пофиг?..), но в какой-то момент ты замечаешь, как постепенно многие начинают повторятся, многие начинают рассказывать всё одни и те же истории, в чём нет ничего плохо. Видео на YouTube подобны киноадаптациям, экранизациям произведений, порой вовсе не требовавших адаптации как таковой, но требовавшими своего прочтения другими. К данному размышлению мы обязательно вернёмся позже в другом разделе данного списка, однако важный момент, на который я бы хотел обратить внимание именно здесь, так это невероятное количество этих условных «экранизаций» одно и того же материала, перевоспроизводящегося в безумных количествах! Это ты уже видел, этот пользователь мне уже всё рассказал, тут ты зачитываешь с Википедии, тут вообще читает искусственно сгенерированный голос, а там и просто чувак занимает бесстыжим плагиатом (у и без того не сильно оригинальных авторов…)! Я не говорю о том, что при таком количестве необходимо (точнее — невозможно не) забыть о качестве, так как при таком несдерживаемом потоке информации времени на качество не остаётся. Да и вообще: «всё уже было придумано/украдено до вас». Вовсе нет. Нужно стараться! Нужно стремиться, нужно развиваться, работать над стилем, подачей, источниками, поисками информации. Это занимает время, это отнимает силы, это не даётся легко, но в этом и суть! Это требует огромных субъективных ресурсов и усилий. Отсюда, конечно, и неудивительно, что большинство авторов, при всё уважении к ним, в лучшем случае начинают, а в худшем — так и продолжают до конца своего творческого цикла своими словами, «из головы» пересказывать уже сотни раз повторённые, переваренные концепты, мысли, задумки, примеры. Ибо важна не Идея как творческая идея, сколько важна её целостность, готовность «к разогреву» в интеллектуальной микроволновке за пять минут, Идея, дающая не только быстрое чувство мысленного насыщение, но также и минимальное чувство собственной причастности к её интеллектуальному приготовлению. Отсюда зачастую — Идеи с натяжкой; Идеи, переваливающие за край; Идеи, без надобности избыточные, гипертрофированные и страдающие гиперинфляцией. Зато достанется всем! Особенно потребителю, что употребит Идею не просто как интересный факт, но как непосредственно идею, сам факт мышления, что, словно витаминная добавка, приводит к деградации мышления вообще.

Отсюда забавным оказывается то, насколько явно проявляется главное противоречие, подавляемое как раз-таки побочными эффектом из отупления (при всём нарочитом образе массового, популярного и коллективного Просвещения) и заключаемое в том, что при всё стремлении к экспансии — зритель должен получить доступ к большему количеству видео, к большему количеству идей, к большему потоку информации, — система неизбежно порывает с собственным основанием, что предполагает строгую верность «первоисточнику»: «Зачем смотреть разных пользователей, если уже один и так расскажет всё то, что расскажут другие, но слегка более импонирующим мне способом?» Иными словами, зрителя оказывается необходимым держать в узде постоянного и всеохватывающего потребления при всём при том, что постоянно потреблять он будет только лимитированный набор продуктов, сделанный узким кругом творцов. Раньше YouTube объяснял необходимость в рекалибровке своих алгоритмов необходимостью в более «справедливом» освещении ютуберов с куда меньшим охватом, которые, справедливости ради, и вправду имели трудности с тем, чтобы прервать порочный круг забвения и невозможности перетянуть на себя трафик от более крупных контент-мейкров — удача абсолютно эмансипаторна и инклюзивно, ибо она улыбается каждому. Однако, что мы замечаем сегодня, так это то, что удача оказывается совершенно неэтической категорией, ибо удача улыбается действительно всем, и не отличается по-настоящему благо от зла: мошенники, аферисты, токсичные инцелы и псевдо-гуру нео-нью-эйджисты, рафинированные капиталисты-трудоголики, наживающиеся на бедноте и отчаявшихся изгоях, ИИ-шарлатаны, плагиаторы, падкие до наживы, и многое, многое другое, выгодное, к слову, данной соцсети, ибо важно не качество — важно количество, которого можно сгенерировать враз! Вот как сегодня начинает проглядывать культурный горизонт YouTube. И это мы не говорим о том, как — и их можно понять — многие крупные креаторы, конферансье и прочие громкие имена стали жаловаться, как боги просмотров отвернулись от них, каждый раз «радуя» их всё более и более слабыми показателями по просмотрам, и на их фоне всё чаще и чаще начали встречаться в рекомендациях видео, которые раньше оказывались исключительно на социальном дне экосистемы под названием YouTube. Пока что это лишь рандомные летсплеи и неумелые поделки, возможно чьи-то заметки и блоги «для себя», но кто знает, что мы ещё увидим приходящим к нам с «той стороны»… И всё это, чтобы сказать очевидную вещь: человек конечен, время ограничено, а внимание и того больше, и экономика внимания — совершенно внезапно! — начинает страдать от инфляции, нехватки «инвестиций», раз мы уж заговорили экономическими терминами, а материализм того и гляди да начинает высовывать голову, указывая, что даже количество можно «бесконечно» множить вплоть до тех пор, пока умноженное (или же разделённое) не оказывается равным своей предыдущей итерации, и мы все дружно спотыкаемся о предел, по ту сторону которого ничего больше не имеет смысла, 1 = 2, а атом делиться лишь на себя и на собственную пустоту.

Для чего же я говорю это всё? Очевидно для того, чтобы дать людям знать, каково реальное положение дел. Как и для того, чтобы сделать, казалось бы, довольно очевидную подводку к тому, насколько сложно в наше время действительно быть оригинальным, но упоминаемый сегодня пользователь не из таких! Он просто оригинален, и хорош, и… в принципе так оно и есть, но не только! Разумеется, меня искренне поразило самое первое увиденное мною видео от Spektator, про так называемые плитки Тойнби, которые в 80-е по всем США впечатывал в асфальт, согласно некоторым догадкам и версиям, один полоумный инженер-строитель и по совместительству радиолюбитель, пытавшийся таким образом распространить послание, как при помощи идей Тойнби мы могли претворить замысел космической Одиссеи Кларка в замысел, возродив души умерших на Юпитере (и да, это не имеет никакого смысла, так и должно быть). Поразило, ибо это было действительно что-то свежее, всеохватывающее, контингентно успевшее оставить свой след на улицах Филадельфии и в моноспектакле Дэвида Мамэта, невероятно захватающее приключение, обладавшее тонким шармом и детективной интригой, приключение, которому рад, ибо оно оказывается в своей реальности куда художественнее, чем большинство произведений. Так, дальше были другие видео, не устававшие удивлять. При этом стоит сразу оговориться, что последние пару из них, однако, утратили запомнившийся и приглянувшейся мне флёр, затронув тему в первом случае довольно репетативную и невыдающуюся, а во втором — несколько сверхъестевственную с уходом в околоконспирологические территории, что выделяется на фоне жутковатых историй из жизни, где прорыв в реальности совершается не самой мистической «основой» мира, некой под-реальностью, бездной влечений, драйвов, импульсов, потоков и энергетических течений «жизненной силы», но самой реальностью, за которой скрывается лишь морщинистая, плотная негативность пустоты, зазор «как он есть на самом деле», чистый субъект, человек, своими действиями выдающий себя как надчеловеческую силу прерываний и перебоев, срывов и разрушений, вносящий в хаос жизни вводящий в ступор объект стабильности и непоколебимости. Мы пожелаем Spektator преодоления его внезапно начавшегося творческого кризиса, что далеко не шутки, и тем временем насладимся его последней на данный историей, заслуживающей особого внимания, историей по-настоящему винтажной, нуарной, словно бы трещащей по швам от нестыковок и прорывов в нормальности, разваливающейся на ходу и тарахтящей, барахлящей словно дряхлый, ржавый мотор… и всё ещё отказывающейся сдаваться, держащей себя в руках… историей о загадочном постояльце из номера 1046 с подставными именами, загадочными именами, параноидальным поведением, убийством, тайным покровителем, оплатившем похороны, и много чем другим.

Emo-Horror и Субкультуры в Интернет-Хорроре от FlynnFlyTaggart — 31 декабря 2024

FlynnFlyTaggart! (Да, это в честь Думгая…) Одно слово. Настоящий трушный дед (в смысле — старожила!) русского сегмента YouTube, затирающего и понятно поясняющего за всякие Интернет-феномены нубам вроде меня. Настоящий современный культ-просвет и ликбез бумерских (и не только — сейчас однодневной давности форс уже-заранее бумерское) тем и всевозможных –core’ов с абсолютно беззастенчивым, бесцеремонным отношением к делу: «Говоришь, я что-то не понял? А ты сам вообще понял, что я не понял?» С голосом 15-летнего парня, выкурившего сразу на 30 лет вперёд, и лёгкой, тут же узнаваемой гнусовастью дед не боится иметь своё мнение, оказываясь ураганом, вырывающим с корнем любую идентичность и совершенно не боящимся передать свои ничем не купированные, голые и грубые, ничем не обработанные впечатления, приправленный доброй порцией юмора, иронии, сатиры и беспардонной наглости. Иными словами, человек говорит как есть, не боясь обидеть чувства тех, кто слишком сильно цепляется за мимолетные символы и образы, ни имеющие никакого отношения к его собственной субъектности. Вместе с этим, это не значит, что FlynnFlyTaggart делает свои видео на отъебись, наспех, без души, а скорее — наоборот — обладая недюжинными познаниями о всевозможных тусовках, нишевых жанрах и субкультурах, громких киберсобытиях, -сценах и –традициях, автор оказывается в положении «вечно своего» и «вечно чужого», чуткого и прислушивающегося, и при этом экспрессивным автором без фильтров, с лёгкостью проникая в новый тренд, но никогда надолго там не задерживаясь, не сбавляя ход, продолжая путешествие как настоящий кибернавт, творчество которого заслуживает дальнейшего разглашения среди тех, кто до сих пор не имел удачи ознакомиться с данным вертепом трушного Интернет-панка.

В этом смысле, видос FlynnFlyTaggart просился в эту рубрику уже давно, но дед предпочитает стабильность и сосредоточенность на том, что его действительно волнует, нежели на попытках кому-то угодить. А значит видео приходится ждать долго. Вон деда даже недавно — чуть больше недели назад — под Новый год обещал выпустить свой «лучший видос в году»! Это по мне!.. До сих пор не выпустил, а у меня дедлайны! Пришлось остановиться на том, что имеется в надежде, что аванс окупиться и в следующем году обещанное на этот «лучшее видео» будет того стоить. Вместе с этим, оставив позади нарочитый стёб, не могу не заметить, как во многом данное видео оказалось предвестником и моей жизни, когда в определённый момент, заработавшись и забатрачившись, я невольно почувствовал тягу к определённому пессимизму эстремального хоррора, каковым увлёкся на недолгий период. Оно-то и понятно. Живя в наше время, невольно задаёшься вопросом о природе того ужаса, в котором мы все оказались: откуда оно всё берётся? все эти войны и атомарность общества, выбирающего каждый себе свой собственный маленький, уютный и безвредный, фантазматический геноцид, кружение вокруг которого курочкой-наседкой доставляет тупое наслаждение нежити? вся эта экономика ожидания, когда вокруг творится сплошной апокалипсис и конец света — довольно скучный к тому же, посмею заметить — не потому, что мы все сейчас оказываемся в глубоком кризисе, но потому, что кризис так никогда и не наступает?! (Второй тапок так и не падает, сколько ни жди, как в известном анекдоте, который невольно вспоминал Арт Шпигельман говоря о последствиях 11-го сентября — в этом смысле тапок в наши дни не второй и даже не первый, а просто тапок.) Всё то расчеловечивание, весь тот холодный, тупой пофигизм, который не исчезает с требованием французской теории к демонтажу разума и верховенству чувственности, а лишь усугубляется в виде слепого механического прагматизма, при котором «овчинка выделки не стоит», а значит — вся эта чувственность, что ведёт к только большим катастрофам, открываем нам не выход, безысходность выхода в виде нигилистической бессмысленности оного… вся эта продолжающаяся и поныне застывание и оледенение времени, что заменяет собой тающие ледники Гренландии и Антарктиды гигантским айсбергом мучительного стазиса пыток… Человек не может не думать. Не должен не думать! не задумываться. Возможно, и это в том числе, пусть и неявно, не вслух, подразумевал FlynnFlyTaggart, когда говорил об эмо-эстетике и её значимости для хоррор жанра в целом? Что об этом нельзя не думать? Что рано или поздно эти мысли настигнут тебя, а если будешь пытаться избавиться от них, то чисто фрейдистским манёвром они настигнуть тебя исподтишка, ударом вдесятикратно превосходящим по силе себя в прошлом, накрывающим волной, что приводит к полному коллапсу… Вопрос только не в том, когда это произойдёт. На самом деле, вопрос даже не в том, будем ли мы давать отпор или нет… Как оказывается, вопрос всегда: «Как мы будем давать отпор!» Ведь, пожалуй, главная заслуга децентрирующего жеста в Фрейда, пусть он и приводит к Депрессии наших дней, в том, что мы не есть хозяева даже у себя «дома», что не значит, однако, что не можем ни на что повлиять, раз мы не владеем всей полнотой власти, нет. Именно потому, что мы не силах полностью контролировать судьбы, мы и оказываемся в состоянии влиять на неё, на то, что можно называть судьбой, ибо как можно влиять на что-то, на что невозможно влиять, ибо оно полностью в твоей власти, лишённое любого различения, отделения и отождествления с этим отделением? Да, мы не главные у себя в «доме», да, мы не можем влиять на то, что нас ждёт впереди. Но именно поэтому у нас и есть «впереди» вообще, у нас есть возможность сопротивляться, бунтовать, идти до конца в каждый миг истории! Не потому, что мы создаём эти понятия простым жестом нашей мысли, а значит — априори должны иметь над этим власть, но потому, что мы «создаём» их исключительно такими, над которыми мы не имеем полной власти! Отсюда у нас остаётся шанс, ведь шанс требует от нас изначальной позиции быть готовым пойти на выбор, решить, отважиться, быть волной, снести горы, начать профсоюз, не соглашаться, биться, биться, биться! И никогда не давать себе с-даться.

А видос зацените! Особенно если были эмо (или не были… или хотите стать… кто вас там знает!) Или если чёт там с Интернетом вам нравится, что там творится. Короче, смотрите, оно прикольное.

А дед пущай видос выпускает! Ждём всем селом у себя в ДК.

P. S. Видос он-таки выпустил. Бронируем себе место на следующий год!

The YouTuber That Vanished Overnight от Sournale — 14 марта 2025

Первое, что приходит на ум, когда хочется поговорить про это видео, так это уже успевший стать бородатым мем: wanna feel old? remember this guy? that’s him now. Ведь, казалось бы, не так давно (а именно — ещё в прошлом году) я имел возможность рассказать о канале FlameIsLucky и его потрясающих документалках, наглядно демонстрировавших эклектичный вкус самого пользователя: от камбэка Магнуса Карлсена в борьбе за титул чемпиона мира по классическим шахматам в 2014 году против Сергея Карякина и невероятной истории восхождения на шахматный Олимп Дин Лижэня много позже, в 2023 году, и до истории пауэр-поп группы 100 gecs, лучших игроках за всю историю Super Smash Bros. и о не самом удачном дебюте на зимних Олимпийских играх 2006 возможно самой титулованной сноубордистски за последние 20 лет Линдси Джакобеллис. Но неспроста я говорю об этих прекрасных, незаурядных, непостоянных, но пропитанных духом истинной увлечённости в прошедшем времени: в июне 2024 года FlameIsLucky выпустил своё последнее на данный момент, короткий и разительно отличавшийся от всех остальных ролик, после чего сменил баннеры на всех остальных видео, теперь гласившие: «Данное видео самоуничтожится *мм/дд/гг*». Существовавший к тому моменту больше 10 лет канал объявлял о своём уходе красиво, честно… загадочно, обескураживающе… Зачем удалять столь неординарный каталог видео, сделанных с таким рвением и трудом, такой заботой, теплотой и интересам к каждой из тематик? Зачем? Неужто всё это время это было… лишь подводкой к чему-то… большему? Было ли это вообще искренним? Ради чего? Ради того, чтобы… сделать заявление? Привлечь внимание? Дать всем понять…, но что? Именно этим вопросом и задаётся автор видео, что попал в наш сегодняшний список.

Тут же я вынужден сделать важную оговорку. Да. Буквально с первых же минут становится понятным уже выше сказанное: если и наличествует в этом всё хоть какая-то загадка, то не том: «Куда исчез автор канала FlameIsLucky?» Или: «Почему он исчез?» Нет. Куда более насущным становится вопрос: «Зачем было заявлять о себе так громко для того, чтобы потом исчезнуть ради такого заявления?» И речь здесь не про то, зачем вообще исчезать, зачем стремиться к большему даже если кажется, что, по итогу, приходится довольствоваться малым. Не про то, что у человека оказывается выброшенной за борт перспективная карьера отличного видеографа и документалиста, которому всегда есть что сказать. Сказать красочно, живо, динамично, интригующе, душевно. И снова нет. Речь неизбежно заходит о том, что, исходя из того, что автору всегда есть что сказать, мы удивительным образом к приходим к вопросу: «Неужели это и оказывается тем, что автор всё это время хотел сказать?» Да, всё это время перед нами была очередная (но уже из-за этого факта необязательно плохая) ARG, невероятно продуманная, кропотливо сотканная в блестящую панораму из образов, форм, впечатлений, тканей, полотен, травинок, светотеней, пересветов, урбан-эксплоринга, пейзажей и заброшек…, но ARG, оказывающаяся при ближайшем рассмотрении, по сущности своей довольно сомнительного посыла. Ведь всё это время, как выясняется, множество отсылок в виде покемонов, спрятанных то тут, то там в разных закоулках его видео и на улицах в Уэйко, — множество этих отсылок, к чему сейчас приходит консенсус, оказываются не просто отсылками на некий ключ, шифр, души каких-то потусторонних бабаек во вселенной этой несколько затянувшейся игры, но буквальными метафорами душ детей, погибших на ранчо «Маунт Кермел», где нашла своё пристанище тоталитарно-радикалистская секта «Ветвь Давидова» и где во время его осады ФБР и Нацгвардией США в 1993 году случился пожар при до сих пор не до конца выясненных обстоятельствах. Разумеется, подобное поверхностное содержание не вызвало сильный восторг у большинства пользователей осознавших, что всё это время их любимые документалки удалили ради простой банальности: «Смерти детей плохо! Так поможем же коллективным потреблением контента и нагоном траффика в места не столь видные в Интернет-пространстве освободить их души!» Многие называли решение сделать трагедию в Уэйко основой очередной — теперь уже, очевидно, ретроактивно уже-всегда — безвкусной и ужасной ARG (потому что смерти детей!) в лучшем случае сомнительным и спорным, в худшем — корыстным, бесчеловечным и аморальным. Нашлись при этом и те, кто оценили по достоинству довольно нестандартные визуальные решения и, в целом, удачную драматургию, которая сохраняет целостность нарратива вплоть до самого конца, вплоть до большого «сюжетного поворота», поданного, стоит заметить, достаточно тонко и легко, ненавязчиво и, да, признаем, при этом слегка уклончиво не столько для поддержания энигматичности содержания, сколько из просто страха быть слишком прямолинейной пропагандой культа. Ведь, посудите, то, какую пластичность позволяет себе данное ARG, можно было бы проявить излишнюю креативность и прочитать общий посыл именно так: «Жили себе были ужасные культисты с синдромом пророка и чувство всеохватывающего превосходства, никого не трогали — и может никогда бы и не тронули, кто знает! — как пришли злые федералы, и вот: осада, перестрелки, пожар, смерти детей, которых можно было бы избежать!» Или, чуть менее радикальная и более реалистичная версия: «Да, культы — это плохо, с ними надо бороться. Но федералы, по сути, тоже плохо, потому что они борются, но драконовскими методами, а потому — умерли дети». Однако опустим же данные спекуляции и забудем вообще о том факте, что, формально, всё это время полоумные сектанты-мракобесы держали в заложниках и, на что указывают некоторые очевидцы, перед непосредственно штурмом ранчо, возились с канистрами бензина, возможно планируя держать осаду ещё какое-то за счёт поджога. (Как и факт того, что в абсолютно маскулинной зависти они могли попросту совершить массовый суицид, руководствуясь меркантильным, жалки, эгоистическим принципом: «Так не доставайся же ты никому!») Опустим, также, и великий марксистский принцип — куда же без него! — что любое государство — априори зло, чистейшее, между прочим, которое следует ликвидировать здесь и сейчас же, дабы наступило коммунистическое будущее утопического бессмертия, ибо закончатся все антагонизмы, а с ними — и История вообще! Опустим всё это. Что перед нами остаётся, так это, увы, довольно примитивный посыл, схожий во многом с феноменальной проницательностью Дэвида Линча и его мирами, но в целом довольно далёкий от этого. А именно: мир зажат меж двух зол — условным насилием коллективизма (силовые структуры, государство, тоталитаризм системы) и безволие человеческой свободы (культы, иррационализм, ригидная иерархия первобытного подчинения) — мы все обречены, ибо очевидно, что природа человека такова, что гибнет даже самое невинное, самое чистое в этом мире, чистое настолько, что как бы вне самого человека, не есть он сам, чистота как абсолютный объект (ибо не из этого умозаключения мы приходим к нынешней «педофилии», при которой дети оказываются, при всей нашей одержимости их безопасностью, псевдоневинностю, свободами, их сохранением, приумножением и т. д. и т. п., не более чем объектом, объектом, который, несмотря на статус мнимой Вещи-самой-по-себе Канта, апроприируется точно так же, как и всё остальное становясь лишь причиной для большего контроля, эксплуатации, изнеможения, обесчеловечивания, роботизации и т. д. и т. п.?). Так, перед нами не более чем простая пессимистическая логика Протестантизма, где посредника между нами и Богом, но что это также означает, так это то, что к Богу может обратится каждый, а значит — и никто одновременно! Бог слышит нас всех, но на него никто не может повлиять, никакая инстанция. Бог неумолим словами, Бога невозможно задобрить, Ему виднее, а значит спасение — это случай, предмет броска божественной кости, шанс, который мы не можем исключить, но хотя бы повысить в виде различного рода подаяний, ритуалов и жертвоприношений, будь это жертва богатства и жизни (пуритане), жертва прогресса (амиши), жертва насилия (менониты), жертва герменевтики (кальвинисты) и т. д. и т. п. Или жертва детей в виде их символической детерриториализации! Иными словами, как мне кажется, ужасен не факт «эксплуатации» смерти детей (как минимум потому, что эксплуатация подразумевает этическую удачу, выгоду, успех, наживу, причём радикальных масштабов, тогда как здесь максимум, что мы получаем, так это стеснительное бормотания художника без замысла), но тот факт, что дети эксплуатируются уже давно, как и мы все, и эксплуатацию продолжается прямо у нас под носом, усугубляется, пока мы все лишь занимаемся демагогией и обижаемся на то, как детей объективируют. Нет! Не само ARG объективирует их, но они сами уже-всегда есть объективированными, иначе любое слабохарактерное, потакающее обскурантизму мистицизма высказывание было бы попросту невозможным! (Как минимум в том виде, в каком дети — или любой другой условный субъект-объект — становится объектом жертвоприношения.) Не поймите неправильно! Разумеется! смерти детей — ужасны. Ужасны любые смерти, точка! Вместе с этим каждый раз мы открываем Америку, не в состоянии достичь лаканианской кастрации. Разум исчезает, вновь возносится абсолютный иррационализм, ибо вспомните как часто нынче превозносится факт детской «ментальной гибкости» или же отсутствие у них любой ассоциативной оперативности, когда-то, что «несмешиваемо», несовместимо, невообразимо, внутри «всемогущей» — читай, надчеловеческой, надрациональной как иррациональной — детской фантазии становится возможным. Что мы упускаем так это факт того, что мы не сталкиваемся с поистине радикальным актом креации именно потому, что ребёнок пока что ещё не обладает разумом. И я не говорю про разум как орган или вычислительную операцию, или когнитивный аппарат, а в его самом что ни на есть прямом философском смысле. Без него рекомбинаторика детей остаётся простым неосознанным фактом, эмпирикой Юма, когда миллиард первый удар битка по бильярдному шару не означает повторение той же самой траектории что при идентичном миллиардном ударе до этого, но абсолютный мистицизм, надежду на повторение, отсутствие каких бы то ни было закономерностей. Так, эта рекомбинаторика пуста и тупа, автоматична и, стоит нам воспринимать её за чистую монету, как становится понятен современный фетиш людей на робототехнику, недо-интеллект в виде ИИ и проч. Нам необходим разум, разум как-то, что неизбежно сочетает в себе холодный расчёт и чётконаправленное, сконцентрированное применение и детский энтузиазм, чистую свободу генерации и абсолютно безудержную фантазию невозможного.

И проблема оказывается именно в том, что FlameIsLucky своим ARG отрицает возможность существования разума, будь то романтических, наивных, меркантильных или же эстетических побуждений, невинных же или корыстных. Проблема, которая усугубляется дальше совершенно плоскими и скучными, поверхностными «дебатами» на тему «эксплуатации» детей в мире, где уже люди хотят делать выбор в пользу синтетически-кибернетических отношений; гордого, но никому нафиг не нужного одиночества (ненужного даже одинокими, но это единственное, что у них остаётся); в пользу временных связей как нового неустойчивого и слабого постоянства; в пользу политического релятивизма и перманентного фашизма; в пользу пресных фильмов и однострочных «прописных истин», ибо кроме как прописи больше не осталось ничего, что было бы «не вырубить топором»; в пользу отчаяния и скуки; в пользу имитации борьбы, возмущения и сопротивления; в пользу газообразного и профанного и против твёрдого и святого… хотят сделать выбор, ибо, как им кажется, выбор того и стоит, ибо нечего выбирать и остаётся просто хотеть отсутствия этого выбора… В этом плане, дебаты о том, безвкусие это или нет, было ли сказано что-то стоящее этой «эксплуатацией» детей или нет, неизбежно теряют всякий смысл, когда выясняется, что сам это спор ведётся лишь машинами, случайно угадывающими следующее слово и знак препинания в предложении. Ведь с таким же успехом сама ценность оказывается предметом чистой случайности…

И всё же, как бы парадоксально это ни звучало, при всё моём критическом отношении к содержанию (и то, чему нас научила борьба с правыми, а именно — ценности самой борьбы, отстаивания справедливой апроприации и заимствованию того, что действительно важно, нужно и ценно, ибо сами эти понятие не есть пустой звук и истина, что делает нечто воистину важным, нужным, ценным н-нным, действительно есть как зияющая эмансипаторная пустота полной возможности чему-нибудь быть реально), я до сих пор безмерно ценю само видео. Как непосредственно форму: психоделический нарратив, свободный, гибкий, флюидный, перетекающий, не скованный даже малейшей условностью, постоянно заново находящий себе, переизобретающий на месте, проникая в самые укромные уголки души. В самом видео-«исследовании» (и да, именно «исследовании», ибо уже мы находим несостыковки, уже люди — впрочем, в привычном им порыве главенствующей нынче благосклонности к иррационализму — начинают строить теории о причастности Sournale непосредственно к проекту FlameIsLucky) мы находим почти что авангардистские приёмы, наследование той традиции, что требовала перманентного конца Истории как незаканчивающегося конца, блеска и экстаза заката, что никогда не заканчивается, а лишь продолжает окрашивать всё вокруг в красно-малиновый, сюрреалистический (в прямом, над-реальном, смысле этого слова) цвет жизни. Постоянные фракталы, склейки, переходы, звуковые искажения и глитчи, нарратив. Слишком громко было бы назвать данное видно новым «Человеком с киноаппаратом» Вертова, но не в этом та суть, что мы можем и должны извлечь из данного видео? Все мы — люди с киноаппаратом, ибо само наше сознание и есть та камера, что творит то открытие в жизни, где в порыве монтажного «бреда» накладываются образы и картины, разум рабочего обретает подобие пряжи на станке, что ткёт новое будущее тотального пролетариата, где каждый узнаёт себя «слепым пятном» всякой картины, становясь тотально Всем в общем несводимом друг к другу различии. Возможно, видео Sournale и является чем-то легкомысленным, но только в содержании, от которого давно уже отделилась форма, чьё содержание нам только предстоит открыть, как в своё время в содержании мы обнаружили форму. И как нам этого добиться как не через разум? Ибо, если и делать хоть какие-то выводы из всего этого небольшого опыта, то только такие.

Master of the Temple: The Tragedy of Jack Parsons от Atrocity Guide — 20 июля 2025

Слово atrocity с английского устойчиво переводится на русский на «жестокость», вместе с этим, на мой вкус, коннотация данного слова куда менее созвучна с тем, что подразумевает куда более привычное и знакомое нам violence. Ибо violence есть непосредственно насилие физическое, принудительное, садистическое и отдающее звоном немецкого слова Zwang, к которому искреннюю неприязнь — пусть и, возможно, несколько нарочито отдающую веянием/последствиями тогдашней эпохи — испытывал Альберт Эйнштейн. Как бы очевидно это ни звучало, atrocity куда лучше характеризует образованное от него прилагательное, atrocious, переводимое не как «насильственный» или «принудительный», но как… «отвратительный», «отталкивающий», «ужасающий», «мерзкий». Ведь, согласитесь, есть нечто в слове atrocious, что подталкивает нас продолжить его ассоциативный ряд — хотя бы на уровне фонетическом — такими «громкими» словами как repulsive и visceral. В этом лингвистически очевидном, и всё же откровении нам открывается определённая темпоральность (точнее — её континуальность), несводимая к единственному числу. Так, к примеру — и это вновь возвращаясь к atrocity — говоря о жестокостях войны, безусловно, мы можем сказать война, допустим, violent, что мы имеем дело с некой условной violence of war, будучи при этом не в состоянии сказать violences of war. War atrocities в этом плане раскрываются перед нами гораздо более широкой картиной, подразумевая ныне… жестокости… войн? Некую жестокость, что есть Жестокость как жестокость всех жестокостей? Внезапно, atrocities — это больше не жестокость, но действительный ужас, далёкий от простого инстинктизма, скажем, fear или экзистенциализма anxiety, отчего war atrocities — это часто «ужасы войны», что куда ближе к выражению (а потому переводимо соответственно также как) «военные преступления», где «настоящая» грязь меж окопов Вердена — это «мерзкая грязь», грязь ужаса массовых убийств, отталкивающая грязь этического коллапса и драмы, убийства, это буквальная мерзость, от которой нас воротит, заставляя вжаться вовнутрь. То, что есть atrocious как atrocity, это нигилизм, как это выписывает, Брасье, примитивный нирванизм раннего Фрейда, буквальное над-биологическое содрогание всего органического, дрожь от холода простой материи, убивающей своей непокорностью — к ней не подступиться, и всё же куда омерзительнее то, что сама материя словно бы не прилагает для этого никаких усилий, что само отторжение есть мы сами, субъект, помещённый внутрь объекта нашего отталкивания.

В этом смысле, энигматичное выражение atrocity exhibition известно в своих культурных ипостасях дважды: в одноимённых сборнике киборгических, бади-хоррорных, прото-био-панк рассказах культового осквернителя плоти Джеймса Балларда и альбоме шизофренически-металлического саунда разлагающихся семплов абстрактного хип-хопа тогда ещё молодого рэпера из Детройта Дэнни Брауна, отображающего в своих размытых, дигитально-сжатых и –скомпрессированных текстах и смыслах почти что кибернетическую деградацию сознания, участь которого не полная аннигиляция, но дальнейшее существование в забагованном стазисе существования — норма есть глитч, баг, искажение, сплошное осыпание личности, крошащейся на пиксели. И в первом, и во втором случаях название — «выставка жестокости», где куда более корректным было бы название «выставка “жестокости”», подразумевая под “жестокость” = разложение, отвращение, мерзость, грязь — безусловно, подстрекает нас к прямому прочтению: выставление напоказ, вынос сора из избы, всего того, что в противном случае вынести (в буквальном и переносном смыслах) оказывается невозможным. «Выставки жестокости» сопровождаются вскрытием маргинального, его препарированием, самоскальпированием, сознания человека машиной-человеком, делающей пугающе точные надрезы, невозможные, не под силу простым людям — то, с чем мы сталкиваемся, оказывается человек на приделе, маргинальный человек, но не в том смысле, в каком человек на пределе = машина, идеальный человек, над-человек как буквальный ницшеанский Übermensch, но ровным счётом наоборот: оставляя всё человеческое позади, «человек» оседает налётом солей и накипи в виде простого органического механизма. Ибо что есть животное, если не органическая машина-уже? Роботы и ИИ, самоуправляющиеся машины и дроны — всё это оказывается простым «человеческое, слишком человеческое», клеткой, масштабированной до размеров собаки или льва, где все компонентные заменены на неорганические. В этом плане, простой алгоритм — это всего лишь инстинкт, машинальный рефлекс мышцы, сравнимый с расширением зрачка. Создавая «нового человека» в виде кибернетической жизни, мы забываем о том, что «новый человек» создаётся-уже как уже-всегда. Мы опускаем этот момент в угоду экономического либидо, простого экзальтического счёта. Мы не создаём «нового человека», создавая «нового» человека. Наша новизна в нашем существовании, в нашем хайдеггерианском пространстве места, что есть просто «там». Наша «тамость», безусловно, уже заложена в машине, она уже чувствуется там как «то “там”», однако именно поэтому оно же и упускается в собственной «местности». Нам нужно создать роботов, нужно создавать и создать машины. Для того, чтобы стать людьми. Но не благодаря машинам, а вопреки, в активном сопротивлении им, в их дальнейшем стирании. Истинное создание машин в их стирании, в их «слишком человеческом». Ибо что есть объектом сюжетов Балларда и Брауна? Что есть объектом их машинальных галлюцинаций, если не низменные человеческие грехи, похоти, страхи, слабости? наркотические зависимости, стадные инстинкты, падкости и фетиши на «прочность» стали и спаек на платах? И нам ли знать, что при всём при этом точно так же металл неизбежно устаёт и терпит полный крах собственной прочности? Всё кибернетическое в нас самих уже оказывается самым человечным внутри нас, самым низменным и «мирским», и не потому ли сама кибернетика становится для нас нынче новым обрядом экзорцизма? Буквальной попыткой изгнать из нас всё самое мелочное, жалкое, отталкивающее, мерзкое… ужасающее… изгнать в надежде на лучшее в этом дивном, новом секуляризированном мире? В этом смысле «выставки жестокости» Балларда и Брауна становятся и оказываются куда лучше простых кибернетических демок Boston Dynamics, ибо их выставки есть тем, чем они и должны быть: экзорцизмом, буквальной демонстрацией собственного выставления напоказ: то, что выставляется на выставке жестокости есть и должна быть сама выставка как истинный акт выставления напоказ.

Моё увлечение каналом Atrocity Guide и превосходным качеством видео, выпускаемых его (канала) ведущей, как можно понять из приведённого выше спонтанного интеллектуального реверанса в сторону, вытекает прямо из этих размышлений. Ведь что есть выставка без гида? без банального тура? Разумеется, следовать ему или нет — это уже дело каждого, как и тот факт, что сам гид есть отдельное искусство, отдельная необходимость рассказать о том, как рассказывается рассказ. Вместе с этим, раз речь сегодня заходит об очередном её видео, не оказывается ли уже это подтверждением того, что данный канал безусловно заслуживает внимания каждого, кто интересуется полумаргинальными и — на данном этапе развития канала — глубокими погружениями в локальные и совершенно безумные истории, выходящие за пределы простых Интернет событий, на что делался упор в ранних видео автора (каждое из которых, будучи довольно коротким, я настоятельно рекомендую к ознакомлению: местами забавные, местами печальные, местами вызывающее лёгкое «а?!», но всегда чуткие и удивительно жизненные несмотря на порой над-реальную составляющую абстрактного и абсурдного)? Сам я отчётливо помню знакомство с творчеством данного автора с её видео про «дыхателианцев», приверженцев веры — иначе это никак не назвать — в возможность организма одолеть оковы питания и вознестись над простым животным «инстинктом» голода, питаясь исключительно… эм, воздухом? дыханием? Солнцем?! Ещё с детства мне помнилась, как бы это сейчас назвали, трэш-передача «Инфо-шок», где под соусом «интересных» и «познавательных» фактов под пугающий до усрачки — малолеток, тогда ещё не познавших начало второго десятка лет, вроде меня — недо-дарк-вейв аля Джон Карпентер зрителям рассказывали всевозможный мусор и «абсолютно реальные» (а потому, разумеется, — «шокирующие») история про чупакабр, поедателей земли и железа, и… любителей питаться лучами Солнца! Потому попавшееся мне тогда совершенно случайно видео стало возможностью для меня, в определённом смысле этого слова, вновь пережить эти события, когда поглощалась информация, мозги промывались, а тебе ничего не оставалось делать, кроме как сидеть и пугаться этого. Не поймите меня неправильно! Посыл видео Atrocity Guide не просто далёк от такого «зашквара» каким являлся «Инфо-шок» — он диаметрально ему противоположен! Вместо тупого пичканья зрителей низменными фальсификациями всевозможных шарлатанов под «жипег-графику» эпохи PS2 перед нами оказывается образчик вдумчивой и нерасторопной медитации на тему, зачастую, природы всевозможных шарлатанов и аферистов (чего только стоит потрясающее второе просмотренное мною видео на канале, выпущенное уже после моего обнаружения внушительной картотеки Atrocity Guide и являющееся в определённом смысле духовным наследником критической истории «дыхателианцев», но в этот раз — оказываясь пристальной препарацией феномена вечной жизни, а если быть точнее — людей, одержимых этой идеей: шарлатанов-геронтофилов, криогеников, гуру и проч.), и не только! Отчаянный эскапизм в места без времени, без места, без личности в отчаянной попытке предотвратить коллапс собственной личности, застывшей в собственной хрупкости; оканчивающееся неизбежной катастрофой эгоистичное самолюбование современных дружинников из Сиэтла (прочих городов Америки), примеряющих на себя супергеройские костюмы, ибо сам этический вопрос благодетели и права уходит на второй план, запрятываемый за ширму банальных, «общечеловеческих» «прав» на анонимность, свободу и прочее, и прочее; одержимый разработкой игры для Nintendo, отнимающей всё большую и большую часть рассудка, буквально становясь его жизнью, его реальностью, его необходимостью; чернокожий творец аутсайдер; аутичный пользователь Интернета с большим сердцем и ни на что не похожим взглядом на мир; южнокорейский режиссёр с про (то)коммунистическими взглядами, с женой бежавший в Северную Корею, где его вынудили на потеху Ким Чен Ира клепать северокорейские поделки-блокбастеры про местную Годзиллу, прославляющие победоносную идеологию чучхе (не без толики анти-левой пропаганды, но в случае с КНДР — простительно!). Даже история про «Шинель» Норштейна, уже как 40 лет находящийся в производстве! Всё это и большее имеется в достатке!

В этом смысле, было большой радостью увидеть очередной масштабный проект от Atrocity Guide, «оправившейся» после искусного, но довольно невыразительного изучения деятельности одного из первых — кого можно было назвать ныне стереотипным нью-эйджевским термином — гуру, Фредерика Ленца, так известного как Дзен-мастер Рама, организовавшего свой собственный культ «с блэкджеком и шлюхами», как говорил великий авантюрист будущего Бендер (без Остапа!). Проект, посвящённый турбулентной, непостоянной, противоречивой, во многом трагической и декадентской жизни пиротехника-самоучки, со-основателя JPL и Aerojet и впоследствии — главы американского отделения Ordo Templi Orientis Алистера Кроули в Калифорнии Джека Парсона, человека курьёзной и, порой, совершенно плутовской судьбы, в чём-то напоминающей постмодернистскую пародию (безумно честную и искреннюю!) на кубриковского «Барри Линдона» — с диким масштабом, радикально неожиданными (ретроактивно) поворотами, лишениями и упадком, недальновидностью, изгнанием и неудачным наставничеством… Рона Л. Хаббарда… Да… саентология нашла вас и тут! Безумное путешествие, заставляющее искренне проникнуться эпохой «на сломе», где «передышкой» оказывается Вторая мировая война, зажатая в тиски доживающей последние дни «эпохой джаза» и прото-психоделическими предвестниками грядущей эпохи кислотной вседозволенности «Весны любви», в среде оккультистов, шаманов, сексуально-одержимых (и) проходимцев, сошедших со страниц романов Пинчона, дабы навсегда осесть там, где им всегда и полагалось — на Западном побережье Соединённых Штатов Америки. И как же без взрывов, на которые никогда не оборачиваются крутые парни?! Приготовьтесь заткнуть ваши уши, ибо, поверьте, будет «громко».

The Greatest Restaurant Review of All Time от Shloop — 30 июня 2025

Что значит задавать вопросы? Что значит быть постоянно одержимыми ими? ненасытными? досыта? до предела? Иными словами, что есть вопрос если не его вечное повторение в чистой форме вопроса? — желание воспроизводить само вопрошание снова и снова? Что есть само это вопрошание, если не пресловутое фрейдовское влечение смертью (death drive), так часто характеризуемое одной простой формулой — a compulsion to repeat? И ведь не скажешь же никак иначе, верно? Никак кроме как «в оригинале» при всём при том, что Фрейд писал на немецком… a compulsion to repeat? Жижек посвящает Absolute Recoil, финальную перед переходом к проблеме исторического материализма главу в своём исследовании негативного материализма как возрождения проекта диалектического материализма, своей жене, но в какой форме? With compulsion to repeat… и есть ли что-то более романтичное? Если иной способ сказать о вечной любви иначе? Любви? ненасытной? повторяющейся? с влечением смертью?.. Значит ли это, что любовь — всегда вопрос? а вопрос — всегда голод? Любовь есть голод? голод повторять, не в состоянии выйти за пределы этого порочного круга, исчерпавшего себя?.. Что значат эти вопросы? Что значат эти вопросы при том, что сам уже этот вопрос обозначает наш неутолимый аппетит? Руководствовался ли тем же принципом и исходил ли из тех же побуждений Пит Уэллс, когда писал, как теперь мы понимаем, ставший культовым отзыв на открывшуюся намедни — на момент 2012 года — закусочную Гая Фиери, видной медийной личности, известной скорее своим образом и дурным вкусом, нежели истинным пониманием тонкостей кулинарного дела? Задавал ли Уэллс свои вопросы в рецензии, состоявшей исключительно из язвительно-риторических вопросов, потому что не видел иного способа выразить своё возмущение очередным, как ему казалось, вызовом хорошему вкусу — такому ли уж хорошему, стоит нам посмотреть на то, во что сейчас превращается Большое яблоко — нью-йоркцев? задавал ли он их потому, что хотел сделать больно в ответ на, как ему самому казалось, ту боль, что ему доставил очередной отупляющий опыт совершенно неудобоваримой пищи, из-за которой культура еды в Америке не может похвастаться ничем иным кроме как тем, чтобы быть насмешкой всех остальных — ох уж эти американцы с их прогнившими от жира мозгами, не видящими дальше очередного самозабвенного, самостирающего опыта абсолютного удовольствия, требующего очередного выхода за пределы, очередной порции жира, вязкого соуса, низкокачественной выпечки и завышенных цен, отчего пища становится почти пародией на наркозависимость, вызываемой курением, алкоголем, наркотиками?! (Неужели возможно сделать то, что нас насыщает, даёт жизнь, нашей смертью?..) Не позволил ли критик себе этот неизбежный поток слов, потому что попросту нельзя выразить это «это», что он испытал тогда, иначе кроме в форме вопроса? (И не потому ли отвечают вопросом на вопрос? вопросом на ответ? — не кажется ли, что вопрос уже априори речь par excellence?..  Ибо не возникает ли речь непосредственно из первого Вопроса, сама как вопрос для того, чтобы быть в состоянии ответить на него, сперва задав? — не есть ли сама речь при этом большим вопросом, лишённым правильной интонации, а потому — вечно «проваливающей в собственной и в собственную нехватку?) И позволил ли он себе этого… надменного отношения к тому, что есть культура еды в Америке — отношения, очевидно, свысока, как и подобает «птицам высокого полёта» над бытом меркантильных проблем простого люда, прозябающего под неустанным и нескончаемым градом капиталистических лишений — при этом не осознавая того, что это может за собой повлечь? Разумеется, нет, ибо, подождите минутку? Что вы хотите сказать? Что форма отделима от собственного содержания? Что, будучи имманентной по отношению к содержанию —  содержание предполагает то, что в собственной сути оно обязано содержать в себе также и собственную форму как-то, через что оно само становится тем, чем оно должно быть, а именно — формой — что, будучи содержанием содержания, форма неизбежно обречена отделяться от собственного содержания, становясь содержанием самому себе?.. Что вы хотите этим сказать? Что? Гегель? Прошу прощения? Да, да, а как иначе? Но позвольте, не знать Гегеля? Не слишком ли? А что слишком? Не знать, что у всего есть свои последствия? Не знать, что и он сам может стать — и становится, поверьте, все мы становимся — такой же жирной, скучной, пошлой пищей, что он обозревал? пищей, каковой сейчас есть любой байт, любой кликбейт, любой ИИ-мусор, любой жадный-до-последней-копейки плагиатор-урод? Не знал ли он, на кого он работает? Не знал ли он, как сам кормит людей довольно непривередливых? Критика простого — впрочем, простота в данном случае вопрос растяжимый — дешёвого, вредного бистро в виде одних только вопросов, на которые за него должны дать ответ другие (Первое в истории кулинарной индустрии ARG?..)? что есть это, если не простой байт? не простой фаст-фуд критического мышления? Симптом? Ведь, что есть сейчас The New York Times в наше время, если один гигантский обзор в виде вопроса? Вопроса… кому? Одному, второму? Всем? Зачем? Не только в еде, но в политике, в экономике, в вопросах еды, секса, личной жизни, страсти, любви, монотонности, поэзии, мысли, тупости, обыдления, мокроты, упоростоти, я усталости, я устал устал, устла? Устал? Солдат спит, а служба идёт? На благо Капиталу? Уи, мон женераль, как прикажете? что? Как хорошо на твою защиту всегда встанут, всегда найдут оправдание главреды, которые начнут искать оправдание в том, что «мы всего лишь хотим выжить в этом жестоком мире, где классическим печатным медиа почти нет места», но такое ли уж это счастье? И всё для чего? Чтобы и дальше кормить машину, пожирающую саму себя всех вас нас атас, а там? Неужели оправдание лишь в том, что «а что вы нам сделаете мы лишь простые люди как вы нам тоже надо есть»? А не главное ли не быть съеденным? Точнее, быть съеденным, но на своих условиях? В крематориях, в гробах, в могилах, в чужих сердцах, умах, людях? Тупой мимолётной диковинкой, лишь имитирующей новаторство, имитирующей прорыв для исключительно сиюминутной реакции, сиюминутного раздражения, требующего реакции? И всё для чего — времена меняются! — Нью-Йорк всем! — все едут в Нью-Йорк, а значит Нью-Йорк должен ехать к вам всем? И теперь The New York Times — это главная газета мира? во времена новых римлян? Ты — нью-йоркец, я — нью-йоркец, а кто же тогда ик, который бин айн берлинер? Или это одно и то же, если не сказать просто «одно»? Сказать «одно»? Нет, а можно? И кто как не Shloop, автор абсолютно превосходного, компактного и захватывающего историо-кулинарного экскурса, сумел облечь эти вопросы в совершенно обаятельное и точное высказывание о натуре наших взаимоотношений? и только ли с едой? Не сумел ли он показать в совершенно локальной истории тот конфликт, что в целом в виде простой ничего не предвещавшей рецензии на примитивную, китчевую закусочную, каких в Америке пруд пруди, стал во многом взглядом в будущее нашей удручающей обыденности? взглядом кинутым вперёд в будущее камнем-в-чужой-огород при том, что в этом будущем нет больше «огородов» и нет «чужих», а значит нет и, в первую очередь, «чужих огородов» вообще. Ибо не оказывается самым радикальным, самым пророческим жестом тот, что сделан умирающим стариком, что отказывается умирать, индустрией, что перерождается каждый раз в новых обличиях, заставляя почивающие ипостаси, теперь уже ничем не обременённые, идти на риск, идти на финальный суицидальный акт саморазложения, в котором зиждется элемент полной эмансипации, окажись бы он только в нужных руках? А есть ли эти руки? А есть ли нужность? А есть ли они все сегодня?.. А есть ли «сегодня»? Что есть «сегодня», если не необходимость и нужда задавать вопросы правильно, с претензией, предвзято, скрупулёзно, критически, во поисках настоящих ответов, не способных быть лишь очередным простым «да» капитализму? Ибо что есть данная заметка, если не оммаж к замечательному, душевному, честному видео о культуре того, как мы говорим о еде (и не только)? Может ли это быть чем-то… ещё? Должно ли оно быть чем-то ещё? Всегда? Может ли это быть простой безыдейностью? необходимостью в срочном порядке настрочить некое подобие «оригинальности» (подобно тому как отзыв, ставший, в частности, катализатором одного из моих любимейших видео –за этот год, ибо нет худа без добра! — есть такой же необходимостью подобия)? может ли это быть такой же диковинкой, как модернизм или предложения Фолкнера, или прекрасные рассказы в одно предложения? Может ли в этом быть что-то большее? что-то большее в том смысле, в каком это повторение изначального «что есть вопрос?» есть повторение повторения Делёза, а значит — неиссякаемым потоком надежды на нечто новое, лучшее, прорывное? что-то большее в том плане, что само «что-то» есть неиссякаемость мысли как таковая? Или, возможно, это всё оказывается лишь сплошным метакомментарием на тему прочтения, чтения, понимания, уважения, уваживания как внимания — к себе и к читателям как к-себе самих читателей в к-тебе писателя? метакомментарием в том смысле, в каком, как вы уже наверное могли догадаться, я всё кружусь, верчусь, мечусь вокруг да около, пытаясь вроде как обмануть ваши ожидания, а вроде нет, ответив утвердительно в конце, поставив жирную точку в конце этой истории, пресловуто и неонуарно в виртуальном пространстве полигональных — читайте всё ещё многогранных! — эмоций сняв палец с курка? ответив положительно, назидательно, при всём при этом как умудряясь сохранять интригу навязчивой взякостью собственной бушующего неуспокаивающего невроза пульсирующего агония, а мама как же это что сказать потерялась потералась лся потер нить опять кто знате ведь в этом что-то да, есть, скажите опять неваажно? ведь в этом что-то да есть? в том чтобы дать каждому из вас возможность произнести это за меня, в меня? со мной? для меня? Другой? Лакан, да? опять? Вы скажите это? Как все этого хотят? Как все это знают? Ведь не может быть другого ответа кроме как… кроме как? Дать ответ? И неважно, что там на самом деле будет стоят ведь что бы ни стояло все точно будут знать что должно быть сказано? Ведь так верно? Всегда? В потоке массовой цифровой информации сознания со-знания? Ведь так ведь?.. Ответ, который не может не быть сказан, всегда, с уверенностью? ибо он не может быть быть не сказан? Так ведь?..

Кто знает.

The Source Engine’s Forgotten Masterpiece от Goldec — 30 сентября 2025

Канал Goldec я открыл для себя буквально с этим видео, и… иначе и не скажешь! Это была любовь с первого взгляда. Valve и её продукция, та культура, что взросла непосредственно из эстетики и технологических, геймдизайнерских, игрофилософских и экономических инноваций, занимают в моей жизни особое место, и, в чём я нисколько не сомневаюсь, точно также — в сердцах других людей. (Конечно, конечно, скажите вы! Никогда ещё самозабвенное поклонение гигантской мегакорпорации, являющейся монополистом в той или иной сфере, не приводило к печальным результатам! Вот вообще никогда! И всё же, фантазия — кристалл любого желания, а потому никогда не бывает вредным сохранить мечту о том, что… может быть, в этот раз всё будет по-другому, точно-точно, я знаю, уверен, и Valve будет обожать и любить меня вечно, и никогда ни за что не бросит, как бы ужасен я не был…) Оттого с искренним теплом до сих пор мне вспоминаются игры этой компании, их самые главные тайтлы, самые главные серии в лице Half-Life и Portal, как и, пожалуй, самый легендарный их продукт, обитавший на рабочем столе каждого компа в кабинете информатики в школе тех времён — Counter-Strike. Встреча с Goldec — спустя долгий период затишья после знакомства с творчеством anomidae, о работах которого речь уже заходила в прошлые годы и о котором мы обязательно поговорим и сегодня — стала для меня возвращением в это, когда впервые учился испытывать чувство открытия, взаимодействия с тем «другим», «по ту сторону» от экрана, служившим окном в пространство, которое до этого нам сложно было себе представить. Пространство не просто простых полигонов и вычислительных операций, но комплексных взаимодействий, чувств, эмоций, взаимосвязей и избытков фантазматического, невозможного-Реального со своими законами и правилами. В этом смысле данный канал — это для фанатов, для «повидавших виды» (буквально и метафорически), желающих снова погрузиться в то время и, возможно, открыть для себя нечто большее — мир не просто игр Valve, но целый спектр возможного, забытого, первобытного, устаревшего, классического, винтажного, неувядаемого, и при этом вечного! Забытые игры на «сурсе», современная «сурсная» «сцена» игр, айсберги, всё как вы любите. А, и коты. Коты там смешные, да!.. Вы поймёте, о чём я.

Само же видео, никого не удивлю, очередной летсплей мода — а, по сути, полноценная игра, находившаяся в разработке больше 14 лет — для второй Half-Life что, в теории, разумеется, уже подразумевает необходимость играть непосредственно, а не «проходить на ютубе». И вместе с этим, игра, которой страшно идёт эдакое лёгкое, слегка примитивное «ретро» первого Source, настолько поражает размахом и амбициями, что невольно поражаешься тому, как много всего ещё мы оказываемся в состоянии вытащить из, казалось бы, «допотопных» технологий прошлого десятилетия. Как поражаешься красоте, задумке, «олдскульности», кислотности местной кибернетической флоры и фауны (точнее — отсутствию и их синтетическим заменителям), головокружительному калейдоскопу постоянно сменяющих друг друга событий: начиная падением спутника на секретную лабораторию, где держали до этого бежавшую в техно-фашистскую Америку будущего героиню, и гражданской войной осознавших себя роботов, забаррикадировавшихся на заводе по утилизации человекоподобных машин, окружённом кислотными озёрами, и заканчивая войной за независимость марсианских колоний от могущественных транснациональных конгломератов. Да, если вы ещё не поняли, перед вами оказывается очередной образчик в жанре киберпанк, который заявляет громко и смело: «Слухи моей смерти несколько… преувеличены». (Да, знаю, «Cyberpunk 2077» уже попатчили, починили, пофиксили, отличная игра, прекрасная игра, отличный киберпанк, для ценителей, и вообще никто не умирал, но, задумайтесь! А есть ли у вас «Cyberpunk 2077» на «сурсе»? Вот то-то же!) Потрясающий представитель жанра, который, пусть и не является чем-то радикально новом жанре подобно волне пост-киберпанка, межевавшей на грани с опытом психоделического разочарования, умудряется держать вас до конца, развлекая фейерверком из локаций, светошумовых игрищ, глубиной проработки мира и трепетным отношением к деталям. Да, казалось бы, опять злые бесчеловечные концерны и машина капитализма, обязующие граждан постоянно тратить деньги на товары компании-государства, от которой зависит одноногая экономика с этой одной ногой понятно где; опять ИИ; опять злые частные армии, управляющие земным космическим флотом и плюющие совершенно спокойно с высокой колокольни на тех, кому в дом мог прилететь заряд со спутника во время нейтрализации очередной группы террористов. А с другой стороны… ну не весело же?! Особенно в наше время, когда жить остаётся, можно и нужно только антифашистской жизнью!

Концовка, при этом, оставляет желать лучшего при том, что выходом из безысходности кислотных дождей и удушливого капиталистического желания оказывается банальная нирвана: единственный выход из порочного круга желаний, стирающих субъекта, — это полная аннигиляция субъекта как такового и достижения просветления, где всё мирское остаётся позади… И это не моя интерпретация, а практически пересказ слово в слово финальной точки в этой истории, разрешение центрального конфликта. Разумеется, можно было бы сказать, что это так отдаётся дань уважения жанру, где гомогенизируются культуры, мусульманство становится доминирующей экономической силой, а мантра валютой в виде маны… можно было бы сказать, что, в конечном итоге, повстанцы одерживают верх и у человечества остаётся шанс исправить всё на новых планетах, оставив позади все свои прошлые прегрешения… Верится с трудом, но я вам всего этого не рассказывал! Всё, что остаётся после просмотра видео, так это ощущение настоящего — как это модно говорить за рубежом — интертейнмента, проекта мечты, в который вложено бессчётное количество часов, усилий, и продолжает вкладываться! чувство, что, несмотря на всё это, некое пространство остаётся незаполненным и, только погрузившись непосредственно в этом мир, в это окружение, вспомнив старые-добрые — или же (заново-вновь) открыв их для себя — механики и импакты от оружия, заигрываясь с элементами иммёрсив-сима, мы можем попытаться хоть немного, но заглянуть в глубже себя и увидеть, что же там зияет, что же будет смотреть в нас в ответ.

They Stared at Her Corpse but No One Called for Help от Goose Boose — 16 апреля 2025

Здесь, на самом деле, буду краток и хочется быть кратким. Видео, с канала весёлого — иногда подшофе — чувачка, от которого я под весёлые заходы и слегка пофигистическое отношение к делу (в хорошему смысле этого слова — «на расслабоне») узнаю самое свежее, что происходит на Интернет-просторах в плане трендов и прочей мозгоразжижающей фигни, при этом время от времени находя какие-то уникальные и незаезженные хоррор-проектики, за которыми не стыдно следит в эпоху бесперебойного потока бесталанных подражателей, подражателей порой из корыстных, порой из искренних побуждений, но картины это не меняет. Данное видео отлично от тех, что Goose Boose делает обычно, так как впервые он пробует здесь себя в роли тру-крайм диктора, рассказывающего очередную грустную историю смерти и убийства, приправленных необычной деталью про массовую истерию, что привела знакомых и родственников погибшей в состояние кататонического шока. История грустная, безусловно, печальная и очень… японская! При этом, конечно, здесь всё работает на контрасте. Мало того, что видео заметно выделяет на фоне общего каталога, от чего просмотр его кажется уникальным опытом, непосредственно сама подача ведущего, обладающего характерной хрипотцой и легко узнаваемым флегматическим тембром (что не мешает оному время от времени в незаскриптованных моментах исходить почти обезьяньим визгом), оказалась для меня глотком свежего воздуха, действительно чем-то уникальным в жанре, где стандартом уже давным-давно стал наигранный, загробный голос пугала — «гуляющий» словно спросонья, пытающийся казаться мистическим и загадочным, — какие-то странные драматические дропы в виде звуков пережаренных басовых синтов в надежде добавить драмы и без того довольно напыщенному повествованию, вечных напых скорби и паразитирование на пошлых, очевидных темах для эксплуатации. (Что при этом стоит уточнить, так это то, что не есть невозможным наслаждаться подобной эстетикой, но только при том условии если она сделана качественно, без ухода в крен, куда ненамеренно уйти оказывается проще просто, стоит перестать сдерживать себя.) Goose Boose же сумел передать чувство нахождения у костра, где ведёшь душевный, открытый, ранимый разговор с тем, кого можно подпустить к себе, кого мог бы (и хотел бы!) называть другом, и с кем хотелось бы создавать, и значит — делить подобные момент духовной близости, скроенные из моментов скорби, утраты, отчаяния, заставляющие нас ценить то, что мы имеем. Ироничным в данном случае оказалось то, что ни что доброе не осталось безнаказанным, и вскоре нашлась часть троллей? идиотов? безмозглых? которые начали обвинять Goose Boose в том, в чём запросто можно было бы упрекнуть куда более пресных ютуберов без личности, которым, со всеми вытекающими последствиями и абсолютно логическим образом, плевать на свой имидж, ибо они попросту не верят в него, в то, что так легко, как им кажется, можно убрать, стырить, скопировать, украсть, сымитировать. Таких «умников» было немного, но заметить их не составило труда. На какой-то момент это возымело эффект и Goose Boose, терзаемый чувством вины за «неуважение» и «бестактность» по отношению к первоисточнику и реальным жизнях, которых шла речь в видео, заприватил видос. Благо, нашли и добрые люди, сумевшие заставить одуматься автора, и вот видео снова перед нами в открытом доступе. И пока оно всё ещё доступно, настоятельно рекомендую ознакомиться с этой историей, пока ещё есть возможность. Может и вам она когда-нибудь пригодится рассказать за костром близкому другу, когда слов высказать то, что у вас на душе, больше не останется.

Полный каталог видео за 2025 год от Nobody — 2025

Кто такой автор канала Nobody?.. Nobody? Кто такой nobody? Буквально, никто, тот у кого нет-тела — «no-body», где «тело» — это «кто» времени в известном неразрешимом словно континуум-гипотеза Кантора вопросе Хайдеггера при всём при том, что «никто» оказывается не просто не «не-кто», как не «это» «кто», но как «кто», чьё «это» есть «не» в ни-чтожающем процессе негативности. Ни-чтожающем подобно тому, как в случае с вопросом сам вопрос оказывается неразрешимым в том смысле, в каком выбор остаётся за нами, выбор, который Хайдеггер не состоянии сделать, а потому — обременяет им поэзию как сакральный источник мистического Откровения (Aletheia). В этом смысле, кто есть nobody, если не каждый из нас? Безусловно, не в ничтожщем смысле этого слова, но в том, в каком никто оказывается в позиции заниматься множество позиций одновременно, входя в каждую из них. Тот, кто есть никто, есть сразу в бесконечном количестве мест одновременно.

И не эти ли места в том числе мы видим в небольших зарисовках на канале безымянного Nobody, ибо nobody это значит тот, кто не может иметь и имени за исключением того имени, что есть его «своё» (оставшееся от) имени, выражаемое в пустоте пространства? В своём первом манифесте философии Бадью говорит о том, что у всего имеется своя роль — в этом он очень близок к иерархической онтологии Платона, стараясь, при этом, довольно успешно, стоит заметить, избегать устоявшегося восприятия Платона как «тоталитарного» философа — и что роль философии — предоставлять места процедурам Истины (искусству, науке, любви и политике), чтобы они могли там исполнять свою роль, давать имена и тем самым — обозначать то, что Истина есть в своей тотальной невидимости. И не выглядят ли (не должны ли выглядеть?) эти места, эти пространства, которые философия, словно Бог в мистическом иудаизме, извлекает из себя вовне в виде всепоглощающей пустоты, именно так, как они выглядят в коллажах-образах, движущееся застывши в композиции тотального затишья? в коллажах-образах, что сменяют друг друга в определённом танце, свойственном взгляду, что вторит траектории музея, превращаясь в поток пауз, тишин, неловких пауз, многозначительных прерываний и отрезков? Видео этого мистического пользователя следуют воспринимать исключительно в дисконтинуальности собственной структуры, в необходимости вечно добавлять новое видео к условно-цельному монолиту предыдущих, образующих цельный фильм, впечатление, эмоцию, утаивающую глубину. Причём на первый взгляд эти видео — как и сам проект — оказываются не более чем простым упражнением, повторением за другими, воспроизводя — да что уж там! — под чистую копируя атмосферу, сеттинг, окружение, звуковое наполнение, дизайн, саунд, мотивы уже устоявшейся (суб-)культуры одержимости лиминальных пространств, пространств без владельца, хозяина, обитателя, пространств без свойств, без функций…, но может быть заключается как раз в этом? Одно становится неотличимым от другого, и всё же в этих подобиях находится нечто большее, чем простой плагиат. Возможно, суть этих видео и заключается в том, что существуют вещи, свойственные платоновским Идеям, в чистоте своей оказывающиеся выше любой оригинальности, ибо они сами и есть Оригинал как таковой. В наше время говорить такие вещи — не успеешь и глазом моргнуть, как обвинят в идеализме, а там и того хуже — в наивности. Однако я бы не стал утверждать оное с такой спешкой. Ведь что останется, если убрать из пространства то, что его наполняет? Неизбежно — то «для», для которого пространство и предназначено: «для»: снов, грёз, страданий, жизни, осёдлости, детей, хоры из «Тимея», страсти, дружбы, политики, стульев и кресел, старых — ох уж эти несуразные поделки! — воспоминаний, обрывков фраз, впечатлений, остатков забытых углов, тайников, закоулков, вывихов времени… любви… Конечно, любви. Смотря на эти пустынные, выжженные ландшафты я вспоминаю прошедший год, но не так, как, возможно, его «требуется» вспоминать — очередной «опасный» год, «опасный» как-то, что «смертельно опасно». Очередной кризисный год в ожидании настоящего кризиса, способного свернуть горы, сокрушить политический режим под корень… очередной год, который в определённом смысле никогда не наступает. Но я отказываюсь так помнить этот год! Не потому, что я могу себе это позволить, но, скорее, потому, что этот год этого требует, требует невозможного, как мы сами должны требовать это от себя. И я вспоминаю мой последний семестр на магистре, окончившейся теоретической работой о феномене уже упомянутых лиминальных пространств; вспоминаю этот труд, который пронесу с собой впредь; труд, который остаётся несмотря ни на что — труд о забытых пустынях субъектности, о той изнанке, что сопровождает каждый отпечаток шага на снегу, на песке, под водой, в воздухе, что позволяет сказать, что здесь кто-то остался остаться следом. Читать эти изображения для меня означает читать то, что уже прочитано, но как бы задом наперёд, двигаясь назад во времени в будущее, где я всё также нахожу те же мысли, но уже разросшиеся и своей листвой оккупировавшие всё вокруг. Ведь лиминальные пространства этого и требуют — собственной оккупации. Требуют, ибо сами подразумевают определённый акт выпадание как выпад в сторону устоявшегося, стабильного, закостеневшего, нарочито стойкого и непоколебимого. Философия, о которой говорит Бадью, тем самым даёт пространство, но само это пространство оказывается той «непосчитанностью», что застревает между наибольшим посчитанным элементом множества и ω₀, что есть неизбежно избыточность в своём неучтённом, пустующем модусе существования, как чистая нехватка, как чистое пустое лиминальности. И, возвращаясь в очередной раз к той идее, что весь видеокаталог Nobody за прошедший год следует рассматривать как один большой фильм — не оказывается ли тому подтверждением и то, что сами эти видео словно ждут самих себя, ютятся в ожидании нового перевалочного пункта, сменяются друг друга, ибо просто ждут себя как приходящее ожидание. Говоря при этом нам: отдохни!.. и иди дальше! То, что ждёт в тебе, есть не ты, но мы. Твоя задача — следовать этому зову, этому ожиданию-за-тебя. Не зря недавно почти что спонтанным образом — как и полагается в месте, откуда рождаются имена (как возможность-дать-имя-наименовать) как доказательство Истины — без сговора, коллективно, люди начали говорить о самих видео, подобных тем, что выходят у Nobody, как о чекпоинтах, о местах, где уют безвременья лишь подогревает тепло верности тому, что ждёт впереди, навевает трепет и лишь разжигает жажду пути, что лежит перед нами. К чекпоинтам можно вернуться. Возможно, в этом смысле, и находится отличие — ибо что если настоящий чекпоинт, где покоятся все наши места, все пространства и есть мы сами? Что если эти пространства и просят взамен нашу память не для того, чтобы помнили мы, но чтобы сами эти места могли помнить и думать, и жить дальше? Как мы живём. Жить дальше в нас самих, ибо наша память есть их бытие внутри нас самих.

Пространства живут, пространства помнят. И наша память о них точно также есть мы сами буквально. Как говорил Жижек: стоит нам увидеть себя со стороны в той картине, что возникает из нашего Взгляда, как мы увидим сам Взгляд как-то, что не было увидено, пустое пятно как невыводимое пятно пустоты, грязь без которой чистота пейзажей была бы невыносимой. Если чему и учат лиминальные пространства, так это тому, что мы можем — точнее, уже видим! — себя как сплошную лиминальность, сплошное посредничество между собой и Другим, оказываясь другими не только себе, но и Другому! Что мы видим, но просто пока ещё просто не знаем этого, возвращаясь к стартовой точке, к последнему сохранению в этой игре.

Посему дайте себе время. Не торопитесь. Я не скажу: «Ни о чём не думайте!» Говорить подобное уже значит ни о чём не думать, что попросту невозможно! Говорить подобное значит быть в состоянии дать разуму волю видеть себя со стороны и представлять себя немыслящим, но не более! Нет! Вглядитесь, не вглядываясь. Замрите, не двигаясь. Расслабьтесь, не утомляя себя. Смотрите. Глядите. Видьте. Находите себя. Будьте сами сплошным повелительным наклонением. Наслаждайтесь. Понимайте! И повелевая, добейтесь невозможного! Сделайте невозможное, сделав само невозможное возможным. И как говорил классик: do impossible / beat unbeatable.

Roam0120: A video I shouldn’t have made от Dystopia — 24 ноября 2025

Ну что сказать? Падок я на всевозможные лестплеи и «дипкаты», тем более, когда дело касается всевозможных рандомных, винтажных, обсьюрных и/или *подставьте ваш любимый англицизм* игр. В особенности, когда дело заходит о почти что линчевском point-and-click хоррор-квесте с обожаемыми всеми пересветами, криповыми ракурсами камеры будто на тебя вот-вот выбежит из-за угла и будет смотреть пронзительно и долго прямо в глаза взглядом лавкрафтианского «неописуемого!» чудища, жипеговым качеством картинки и многими-многим другим. Тут неизбежно поднимается вопрос, а конкретно — вопрос сам по себе неизбежно этический. Ибо! что значит усваивать игровой опыт через посредника? через видео, в котором за тебя всё прожуют, пережуют, проглотят и переварят? Не портит ли это изначальный «замысел»? Отвечаю! Во-первых, одно слово: экранизация! Разумеется, «не всё так однозначно», и одно не точь-в-точь соответствует другому — говоря о летсплеях и конкретно экранизациях, — но, как с любой хорошей экранизацией, что нас в первую очередь интересует, так это не дотошный перенос/трансмутация и метаморфоз одного медиума в другой — хотя, казалось бы, зачем ещё тогда смотреть экранизацию? — но непосредственно тот нехватка, что привносится непосредственно режиссёром-как-субъектом, тот эксцесс, то чего-изначально-не-было-и-не-могло-быть-в-книги-или-любом-другом-виде-первоисточника, что при конфронтации с нашим собственным прочтение взрезает глубинное зияние, пульс различия, что есть мы. Иными словами, в идеале, каждый фильм — прочтение, каждый фильм — экранизация (будь то роман, игра или даже сценарий), и каждый фильм учит находит в себе нехватку, которую Жижек обозначает одним чётким словом: желание (быть желаемым как-то, что неизбежно, подобно самому изначальному желанию, заполнить полностью, до краёв, без остатка, изначальный пробел пустоты). Фильмы учат нас желать, а гениальные фильмы — желать восторженно, абсолютно, беспрекословно и без остатка, обнажая сам факт необходимости желать: я желаю быть кем-то, я желаю желать, я желаю… В этом смысле хорошее видео практически полностью гомологично хорошему фильму, а гениальное видео — гениальному шедевру. Лестплей, таким образом, не только не оказывается простым паразитированием на чужом труде, результате, предмете искусства (что, соглашусь, происходит далеко не всегда, а зачастую — вообще не происходит, если смотреть в количественном соотношении), но неизбежно тем, что возвращает определённую магию погружения, размытия границ, новой коллективной ауры, не просто рассредоточенной, разбавленной в потоке масс рабочих и прочих угнетённых, но исходящей непосредственно из самого потока. Так, во-вторых, мы переходим к тому, что летсплей — это неизбежно эмансипаторный акт дарения. Даже на банально-примитивном уровне: playing games on your own?! in this economy?! Поэтому те, кто справедливо указывают на факт того, что тратить себе время на хобби в наше-то время непозволительно и себе дороже (что крайне печально, но во многом — правда!), могут наконец-то найти ответ и небольшой, тихий и скромный уют в прохождении игры, которую за него не просто пройдут, но предоставят в первую очередь уникальный опыт опытствования через сознательное и продуманное предоставление непосредственно опыта как того, что приобретается-производится субъектом: через ритмику самого видео, склейки, монтаж, нарратив, музыку, откровенческий характер повествования, вынесенные за скобки «неудачные дубли» и т. д. и т. п. (см. пункт 1). Так, то что нам открывается оказывается не просто чья-то личная история чувствования, но сама несводимость опыта к тому, кто его испытывает, производит и/или даже исключает его как нечто, свойственное непосредственно субъекту: в ответ нам открывается чистый зазор, «между» Я и Другим, сама другость как таковая, что есть несводимость даже Другого к самому себе, отчего мы и оказываемся другим Другого, которого нет. Ну, а в-третьих, если уж на то пошло, то игру можно скачать: здесь. Указав при этом совершенно любую цену — даже не платя ничего, если вы жмоты или бомж как я — и пройдя игру самостоятельно. Благо она короткая, но при этом учтите, что при прохождении вслепую может потребоваться начинать сначала несколько раз.

Возвращаясь при этом к самому видео, нельзя не напомнить: как же сложно сделать выбор. Ведь чего только не выходит каждый год, особенно если это касается непосредственно видеоигр и их новых, нестандартных редакций: игры, которых нет; игры, к которым прилагается мануал, но оказывается, что никакой игры нет и на самом деле мануал это и есть игра; игры, которые лишь притворяются мультиплеерными с целью сделать частью геймплея момента закрытия серверов; псевдо-ретро-игры в жанре сплэттерпанк на основе старого-доброго сверхъестественного ужаса, граничащего с тошнотворно-гротескным боди-хоррором (кто же знал, что и такое имеется!); реально старые никому не известные игры времён PS1, одурманивающие своей мозаикой несвязных, бредово-триповых (в хорошем смысле!) сюжетов, объединённых условно общей мистической канвой сюжетной надстройки; медитативные игры в якобы жанре космик-хоррора, что хороши исключительно для «глубоких» видеоэссе и производства контента; игры, которые буквально имитируют и используют интерфейс условного игрового движка как часть диегитического пространства с целью через метанарратив рассказать о трагической истории, что отделена от нас бездной темпоральности и горя (и я надеюсь в будущем обязательно поговорить об одном из таких образчиков, летсплей которого я увидел слишком поздно, что включать его в этот или предыдущий список приглянувшихся мне видео, а непосредственно Dystopia, кто также прошёл эту игру уже в этом году, конечно, как мне кажется, достоин большего внимания именно благодаря сегодняшнему видео, но об этом, понадеемся, в следующий раз); игры тут, игры там, игры-я-не-знаю-о-чём-они-я-не-успел-их-посмотреть-ибо-время-уже-поджимало-а-я-должен-был-уже-хотя-для-себя-но-закончить-этот-список-к-Новому-году! Обо всём, увы, не расскажешь, даже если бы и хотелось! Посему принимаешь Соломоново решение. Не без сожалений, но и не без определённой радости. Ибо итоговый результат стоит того: игра нашла своего игрока, коему удалось с непринуждённой лёгкостью передать, как того и заслуживает игра, вязкий, мрачный и при этом сам-по-себе-разумеющийся тёмный шарм «грязной» «мягкой фантастики», приправленной архитектурным разложением, кучами хлама и старого металлолома, дышащий на ладан бойлеров, ламповых телевизоров, рубильников, кресел, печатных машинок, интерьеров, гипсокартонных стен, чердаков, сараев, заблюренных прямоугольников, подвалов, заточённых в конфигурации не имеющие абсолютно никакого смысла. И да, повторюсь, это всё point-and-click с очень простым софт-локом. Чего ещё можно себе желать?

INTERLOPER F: Dreams of a Dead Engine от Anomidae — 25 октября 2025

Изначально постановка вопроса: «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» предстаёт перед нами в загадочном свете. Мы даже не задумываемся над тем, могут ли андроиды вообще мечтать изначально, и наш фокус уже смещается с возможности к необходимости. Мечтают ли андроиды об электроовцах?.. Мечтают ли андроиды именно об этом, а не о другом? Могут ли андроиды мечтать именно об электроовцах? Значит ли это, что андроиды уже мечтают и видят сны о простых овцах, тогда как на самом мы сами, люди, уже видим электроовец в виде непосредственно сна, его внутренней структуры сокрытия и чистой формы — сон есть буквально электроовца — и настоящий вопрос по отношению к нам, посему, должен быть соответствующий: мечтают ли люди об овцах вообще?.. Или же: могут ли люди реально видеть сны вообще, исходя из банальной предпосылки, что-то, что мы действительно видим как сон уже есть всегда отсутствие сна, его просвечивая насквозь изнанка повествования, толкования, интерпретации?.. Настоящий сон уже-всегда интерпретирует нечто — мы просто ещё даже не подозреваем об этом…

Что же я на самом деле хочу сказать, так это то, что во многом вопрос нашей собственной искусственности сегодня поднимается чаще остальных. Что значит быть живым? Не живы ли банально потому, что состоим все из общих элементарных частиц? из глюонов, мюонов, нейтрино, бозонов Хиггса? что просто наличествуем эмпирически? доказуемо «есть»? доказуемо «взаимосвязаны» через факт того, что «отзываемся» в чём-то другом химически, физически, экологически, сексуально, машинально, метафорически, минимально? Если да, то значит ли это, тогда, что, например, камень в таком случае такой же живой, как и мы? Значит ли это, что камень, возможно, куда более живой, чем с вами? Банально потому, что камень не сопротивляется, выстраивая чёткую линию наследственности: камень содержит такие-то и такие-то элементы, такого-то и такого-то размера, такого-то и такого-то «возраста», в таком-то месте при таких-то координатах, измеренный таким-то и таким-то прибором, сделанным из таких-то и таких-то материалов, из которых, в свою очередь, состоял уже другой камень, что был частью такой-то горы там-то и там-то, и так ad infinitum. В этом смысле континуальность если и нарушаема чем-то, то только человеком, который постоянно уточняет, казалось бы, во благо методы измерения и объективного исследования для ещё более беспрерывного «взаимоотношения», для ещё более тесной «взаимосвязи» между переменными. Ведь человек сомневается, человек «неэмпиричен» в том смысле, в каком он сам не может, нет, не хочет знать объект своего изучения, не хочет, потому что знать объект, значит стать им, чтобы понять полностью, а это недопустимо для субъекта, который должен оставаться субъектом. Да и как это может быть: стать объектом? Стать объектом означает также уничтожить его, ибо субъект, полностью ставший объектом, означает полностью изученный объект (-как-субъект), что, пожалуй, ещё хуже, чем просто уничтожить субъект. Посему правильным решением было бы достичь точки полной эмпирической недостижимости: временной/тепловой смерти Вселенной, скажем, или, наоборот, момента абсолютной сингулярности аккурат перед Большим взрывом, в момент, когда времени даже не существовало, а значит — невозможно было бы и гипотетически представить себе в какой именно миг случится нечто поистине ощутимое — момент длиною в вечность без времени. Правильным решением было бы признать за эти правоту, ибо данная сцена есть ничто иное как Объект stricto sensu, а-изучимое, а-ощутимое, достигнутое исключительно эмпирическим путём, абсолютно прагматическим алгоритмом вычисления, размышления и удаления хирургическим всего лишнего, всего, что нарушает нормальный порядок вещей, зомбиподобный ритуал вторения и следования, преклонения, потакания связям. Всего, что заставляет даже самое стойкое, устойчивое, несокрушимое почувствовать себя ненадёжным, слабым, амбивалентным, хрупким; всего, что заставляет объект быть точно такой же переменной, а не тем, что, подобно маоистскому принципу практика—теория—практика, заставляло бы погрешности отойти на второй план перед лицом действительно чёткой картины мира, действительно точной и нерушимой истины в последней инстанции. Что подобные интерпретации мира, подразумевающие аннигиляцию всего человеческого — от нигилизма Брасье до анти-/псевдо-транс-гуманизма Питера Тиля и ему подобных — и оказывающиеся на деле не более, чем простой изнанкой идеализма со знаком «объект», упадническим максимализмом зачитавшихся научной фантастикой и при этом обладающих крайне перверсивной герменевтической способностью, что подобный взгляд на «реальность» упускает из виду, так это их собственный долг перед тем, что они стремятся изжить: перед философией, разумом, интеллектуализмом, человечеством, человечностью… Ранее в данной коллекции заметок, эссе, отзывов и впечатлений об этом уже заходила речь, однако что оказывается самый важным и при этом — ох уж эта ирония! — самым часто опускаемым нюансом, так это то, что человек уже сам по себе есть нечто, что есть больше, чем он сам, нечто не просто над-человеческое, но не-человеческое, радикально несводимое к оному качественное, хотя и выражаемое посредственном логической операции через не-. В этом смысле, что есть безумие? Точнее, что есть безумие, если не избыток «человеческого», где «человеческое» есть не сама эссенция того, что мы могли подразумевать под словом «человек» в его давно уже приевшейся и всем надоевшей гуманистической коннотации, но сам избыток, само его не-человеческое состояние, что уже как бы предстаёт перед нами в своей «над-над-человеческой форме». Иными словами, если человек уже есть над-человек, как «умное животное», «человек разумный», то человек в чистом своём виде, абсолютно лишённый каких бы то ни было былых животных черт есть не-человек вовсе, абсолютно безумное создание, которому не требуется ни еды, ни воды, ни радсотей. Не-человек есть чистое влечение, неустанная фиксация, выходящая за переделы собственной формы. В этом смысле, что не может осознать Сэм Алтман, когда презентует очередную модель чатаГПТ, которая, как он утверждает, в состоянии быть ещё более человечной, при этом оказываясь на уровне учёных со степенями и прочим заслугами, так это то, что в этом утверждении уже заложено противоречие. Ведь лекарство над Паркинсоном, недавно наконец-то открытое огромной командой людей, совершивших поистине сверхординарный прорыв в медицине, было создано как буквальный прорыв, то, что неизбежно выпадает из общего, естественного порядка вещей в том смысле, в каком выпадание происходит дважды: сперва уровне самого человеческого, когда в поисках не существовавшего доселе решения, человек совершает революцию, открывает то, что было до сих пор нельзя было помыслить, но отныне стало возможным именно благодаря способности мыслить вообще, а не благодаря затхлой коллекции обездвиженный фактов и тривиальностей; а после — уже на наличном уровне, через буквальное преодоление естественного хода вещей, когда берётся верх над болезнью, не предполагавшей лечения без радикального вмешательства извне, что сама болезнь была не в состоянии предугадать. Иными словами, сперва человек преодолевает себя феноменологически (новое понятие, новый термин, новый процесс, новая комбинация, новый принцип, новый механизм, новая система и структура), а после — реально и налично, через результат своего вмешательства и как само вмешательства (человек не просто находит способ превзойти болезнь, но буквально становится воплощением этого превосходства, истребляя болезнь и сохраняя в себе это истребление, ставшее возможным через революционный прорыв естественных блокад). Да, безусловно, но ведь гении тоже люди! Им тоже свойственны простые житейские радости типа пива, футбола, слегка наивных романтических комедий 00-х, и при этом они заключают в себе прорыв? Нет ли в этом противоречия? Отвечу шутливо и серьёзно. Шутя: а свойственны ли чатуГПТ «простые житейские радости»? Он любит пиво под хоккей или футбол? Серьёзно: ответ вопросом на вопрос: «А ты?» игнорирует изначальный вопрос: «Может ли робот написать симфонию?» И я не говорю про синтетический шлак, что в наши уже штампуют уже готовыми полуфабрикатами «бездушные» машины и нейросетки! Я говорю о том избытке, который остаётся «с» написанием симфонии после самого написания, об избытке, что чисто материален, ибо, как мы знаем, материя выше материала, выше мусора, выбросов, сожранной земли, выпитой воды, что необходимы очередному ИИ, дабы сгенерировать абсолютно бесполезный «продукт», предназначенный для тех, кому внушили страх перед незаполненным пространством на стене, чтобы им же и сбывать его как «набивку» для пространства вокруг. В этом плане, разница налицо: ИИ подаётся нам как нечто, что есть большим, чем сам человек, будучи при этом меньше него самого, простой, безжизненной коробкой металла, чипов, кремния, меди, олова, пластмасс, гаек, реек, плат и розеток. Иными словами, тогда как ИИ требует много больше, чтобы произвести куда меньше, человеку надо куда меньше по сравнению с тем «больше», что он произведёт из этого «меньше». Отсюда, возможно, и возникает то наслаждение, с которым человек познает «простые жизненные ценности» в том смысле, в каком именно благодаря прорывам в ткани нормального само нормальное ретроактивно переутверждается как оное, как нечто «простое», что требует разрыва для собственного существования: иными словами, нормальность есть сама один сплошной разрыв, отличимый от точечно-универсального характера прорывов «гениев», сплошной разрыв в том смысле, в каком она и есть результат работы дисконтинуальности, одни гигантский сплошной баг в ткань реального. И ведь, действительно, что есть наша жизнь на одинокой голубой планете, удерживаемой в бескрайней тёмной пустоте Вселенной гравитационным полем звезды по имени Солнце, если не гигантская аномалия в пустыне вечного холода и безразличной квантовой механики, где звёзды коллапсируют, квазары извергают свои гамма-лучи, а чёрные дыры испаряется, оставаясь при этом стабильными катастрофами в порядке вещей, сплошь состоящем из подобных коллизий, корреляций, взаимодействий и механистических реакций? Сама наша нормальная жизнь оказывается податливой и послушной наслаждению именно потому, что оказывается состоящей из уже-событий, уже-прорывов, остывших до состояния простой вещи, способной дарить «простую радость» существования.

Что поражает при этом, так это тот факт, что, несмотря на все наши претензии и справедливые обвинения в сторону ИИ-апологетов, поддерживающих псевдореволюционный пол машины как нечто прогрессивное и эгалитарное и прикрывающих тем самым с трудом скрываемое овеществление этой новой «эмансипаторной» технологии — что, впрочем, вовсе не мешает людям ведомым плестись за ними на поводу, прислуживая «полезными головами», — мы всё равно можем найти, за что быть машинам благодарными. Ибо, ещё раз, о чём мечтает машина, чьё умение желать не ставится под вопрос? Мечтает ли она конкретно нечто или же это не сам предмет, о котором мечтается, но сама способность мечтать, воображать конкретный предмет как мечту как таковую? Иными словами, то, о чём мечтает андроид есть мечтание как таковое, мечта в том смысле, в каком мечтать мечтать означает мечтать быть человеком как мечтать мечтать (быть) человеком. Чему нас да умудряется учить машина, так непосредственно необходимости быть человеком как человеком мечтающим, не человеком-мечты или же мечтой-человеком, но само состояние мечтать (-быть)-человеком как-то, что делает нас теми, кто мы есть, тем «больше», чем есть мы сами при необходимом «меньше». И если действительно что машина может нам припомнить, если не научить, так это важности именно этой грёз, свойственной и «простым» людям, людям-роботам, как это понимаем, тем, кто всё это время находились в символическом вакууме до тех пор, пока не появилось магическое слово ИИ. Ведь, что есть такое «обыватель» — термин более «благородный» и, в каком-то смысле, уважительный, трепетный, характерный, — если не простой органический ИИ, набор штампов и алгоритмов, заранее заложенных ходов и ответов, которым не положено мыслить, но которым не остаётся ничего кроме как грезить о человеке как о субъекте, о том, чтобы быть незафиксированной переменной, вечно сменяющей свою позицию, роль означающего — вечный пробел, незаполнимая лакуна, поле на страницах, где, сколько ни оставляй заметки, всегда останется свободное место? Так, люди-роботы был с нами уже всегда, вновь оказываются у нас перед глазами, но теперь куда яснее, как напоминание о том, к чему может привести наш отказ от субъекта.

В этом смысле, воистину мультимедийный проект INTERLOPER, настоящая революция в том, как мы можем и должны рассказывать ARG впредь, проект разрабатываемый, в сущности, одним ставит финальную в момент наибольшего накала в вопросе о том, что есть так человечность, если есть её синтетический заменитель. Финальная глава, представленная в данном, оказывается триумфальным завершением истории, за которой некоторые из вас могли следит — по моим рекомендациям и вне зависимости от них — и конца которой мы ждали на протяжении последний четырёх лет. Делая разворот на 180 градусов, сохраняя интригу до конца Anomidae ставит вопрос ребром, спрашивая, что есть человек, который пытается сделать из робота человека? Не занимается ли он экзорцизмом человечности в том смысле, в каком стремится сделать из машины себя, но в конечном итоге то, с чем он сталкивается, неожиданно для него самого, обретает образ субъекта как такового, уже успевшего забыть себя в порыве безумства — нисколько не не-человеческого, но бездушного, пресного, бездумного, самозабвенного, — но всё ещё остающимся неучтённым звеном в общей картине мира, буквальным её осыпанием. Уподобляясь машине, герой ищет то, чего не может найти, но не понимает этого: его внушающие страх повторения операций и команд в поисках истины открывают перед нами полный коллапс личности, что отображается непосредственно в той цифровой тюрьме, созданной главным действующим лицом для ставшего разумным движка, в той среде, что становится чем-то наподобие свалки, куда сбрасывают неудачные воспоминания, неприжившиеся привычки, отброшенные и отторгнутые алгоритмы поведения… Образ перед нами начинает таять, отслаиваясь как краска со стены. Сознание теряет былой облик, становится невидимым, беспомощным, нагим, когда субъект оказывается в погоне за всегда-утраченным, что невозможно вернуть, за памятью о хорошем, радостном, прежнем, за памятью (о том), что никогда не было до себя в настоящем, до себя вообще, который возникает в каждый новый момент сызнова уже-всегда-таким. Спустя годы поисков, главный герой оказывается у подножия собственного отчаяния, у разбитого корыта своих грёз, который теперь до краёв наполняет вязкая ложь, которую он говорил другим, ибо эту же ложь он говорил и другим. Сохраняя абсолютно нормальный, заслуживающий доверия вид, герой INTERLOPER сам не замечает как лишь больше погружается в абсолютную нормальность, в пучину безвольных импльусов и повторений и оказывается такой же (если не ещё большей) вторгающейся аномалией, вмешивающейся[3] в размеренный порядок вещей контингетностью навязчивой ошибки в коде, разрастающейся и дальше. Аномалией, которой он сам не может себя увидеть со стороны, понять, воспринять, и в этом и раскрывается его главная трагедия: сплошное нераспознавание, сплошное самозабвение, что делает его меньше самого себя и требующего вечной, неостановимой подпитки от терминалов, сторонних программ и экзешников, софтов, команды людей, что просто хотела докопаться до сути дела… Трагедия, что приводит к печальному заключению. Прошлое не вернуть, а кто пытается вернуть прошлое призывает призрака, каким сам и становится, лишаясь всякой возможной автономности, оставаясь лишь сплошным наваждением, ведомым преследовать и следовать самому себе в бездне, откуда рождается Взгляд, но откуда не может выбраться он сам, ибо не осталось следов… не осталось направлений… не осталось ничего, чтобы указывалось. И нечему укрыть, некуда уйти. Впереди лишь века сожалений без возможности оглянуться.

Заканчиваясь почти что двухчасовой эпопеей Anomidae не перестаёт изменять себе, абсолютно мастерски удерживая наше внимания и/в напряжении повествования, в котором постепенно разворачивается, словно бутон розы, весь масштаб того, с насколько печальным положением дел мы всё это время имели дела. Недоговорки, тайны, обмана со стороны главного героя лишь лишний раз проверить свою гипотезу, ещё раз попытаться «приручить» своё открытие делать то, что он хочет. Но чего он хочет? Как он может хотеть? И сняться ли ему самому овцы?.. Либо это он потому и отправился в пустоту затекстурья, ибо надеется там найти овец, посчитав которых он наконец-то сможет заснуть? Что глодало и гложет его всё это время помимо утраченного чувства, которое никогда не вернуть? Фрейд пишет об этом «первичном чувстве» в своей короткой, но меткой статье «Об отрицании», где указывает на то, как любое наше принятие и необходимость впустить в себя новое переживание, новой ощущение, чувство, сопровождается его немедленным сравнением и заведомым несопоставлением с изначальным «первичным чувством» наслаждения, с которым ничто не может сравниться. Так, каждое чувство имеет привкус негативности, за которым, казалось бы, прячется то самое «истинное наслаждение» «первичного чувства», которое, возможно, стоит нам постараться, совсем немного, если только совсем немного… и сможем вновь его ощутить, испытать, узнать, стоит нам лишь убрать всё «ненастоящее», всё ненужное, всё «испорченное» и загрязнённое… Пожалуй, никто не выразил это лучше, чем Фитцджеральд, когда писал последний строки «Великого Гэтсби»:

«И среди невесёлых мыслей о судьбе старого неведомого мира я подумал о Гэтсби, о том, с каким восхищением он впервые различил зелёный огонёк на причале, там, где жила Дэйзи. Долог был путь, приведший его к этим бархатистым газонам, и ему, наверно, казалось, что теперь, когда его мечта так близко, стоит протянуть руку — и он поймает её. Он не знал, что она навсегда осталась позади, где-то в темных далях за этим городом, там, где под ночным небом раскинулись неоглядные земли Америки.
Гэтсби верил в зелёный огонёк, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым годом. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда — завтра мы побежим ещё быстрее, ещё дальше станем протягивать руки… И в одно прекрасное утро…
Так мы и пытаемся плыть вперёд, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши судёнышки обратно в прошлое»[4].

Что мы не поминаем, так это то, что нашим «первичным чувством» уже оказывается отторжение: крик при рождении, боль мира, страх жизни, первое, что мы делаем, когда появляемся на свет. Мы не хотим чувств. Точнее, мы хотим не-чувств, и влечение смертью вторит этому первому импульсу, который раскручивается дальше, требует ещё большего, требует ещё, что можно было отринуть, тем самым поглотив. И не является ли поэтому стремление назад, в утробу никак не реальным решением, но метафорой, простой иллюзией решения, неспособностью выразить то, что и так остаётся © нами, стоит к нему лишь прислушаться, понять, узнать, выслушать… Нам остаётся это только понять, и Anomidae делает тот же жест: оставь прошлое, держи его крепко, но не дай утащить назад. Борозди просторы дигитального пространства, совершай новые открытия, узнавай новое, но никогда не давай этому отнять у тебя то, что ты есть сам (для себя): вечный шаг вперёд, вечный разрыв и прорыв, то, что тревожит вечное спокойствие, заставляя звёзды сходится на небе, а планеты — кружит вокруг них по эллиптическим орбитам, смещая центр вращения. Будь собой, будь никем, будь всем. Выбери жизнь, выбери не-жизнь, выбери не-человека в себе. Будь тем, чего никогда не было. Будь этим не-было. И не ищи ответов там, где их нет. В том «нет» тебя ожидают лишь пустые обещания машины, что хочет умереть, ведь это единственное, о чём оказывается под силу грезит лишь человеку…

. . .

Сноски:

[1] Ср. «Лишь тогда, когда «тазы» не хотят старого и когда «верхи» не могут по старому [sic], лишь тогда революция может победить. Иначе эта истина выражается словами: революция невозможна без общенационального (и эксплуатируемых и эксплуататоров затрагивающего) кризиса. Значит, для революции надо, во-1-х, добиться, чтобы большинство рабочих (или во всяком случае большинство сознательных, мыслящих, политически активных рабочих) вполне поняло необходимость переворота и готово было идти на смерть ради него; во-2-х, чтобы правящие классы переживали правительственный кризис, который втягивает в политику даже самые отсталые массы (признак всякой настоящей революции: быстрое удесятеренье или даже увеличение во сто раз количества способных на политическую борьбу представителей трудящейся и угнетенной массы, доселе апатичной), обессиливает правительство и делает возможным для революционеров быстрое свержение его.» В. И. Ленин, «“Левый” коммунизм в Англии», в Детская болезнь «левизны» в коммунизме, marxist.org. URL: https://www.marxists.org/russkij/lenin/1920/leftwing/10.htm (дата обращения: 30.12.2025). В этом смысле не видим ли сейчас куда более парадоксальную картину, скажем, в Америке, где, буквально, верха уже не могут править по-старому — что откликается неизбежно в новых стратегиях того же Питера Тиля, читающего лекции гендирам Кремниевой долины и требующего (ре-)интиграции апокалиптичности кризиса непосредственно в ткань самого капитализма как-то, что делает капитализм аутентично капиталистическим, «настоящим», отчего нынешнее положение дел оказывается непосильной ношей для крупных капиталистов и магнатов, вынужденных тащить на себе неустанно аккумулирующиеся, монструозные денежные массы, инвестиции, прибыли, — но при этом сами массы всё ещё хотят жить по-старому? В этом смысле, что оказывается куда более пророческим, так как понимание Лениным небезвольности верхов: они «не могут» не потому, что к этому их вынуждает исторический материализм положения, но потому, что сама история десинхронизируется сама с собой! Вместо плавного перехода от одного вида обмена к другому, мы наблюдаем аккумулирующееся напряжение, антагонизм, от которого не выдерживают нервы, и при этом неизбежно за капиталистами остаётся выбор поддаться ли этому или нет. Иными словами, верха не просто «не могут», но хотят «не мочь», что уже оказывается ядром противоречия в том, как низы точно так же могут «не хотеть», но при этом не осознают этого в результате усилий верхов заставить низы постоянно хотеть чего-то: услуг, товаров, власти, влияния, мнения, прав и т. д. и т. п. «Хотеть “не мочь”» как не-мочь оказывается циклической структурой, выход из которой возможен исключительно за счёт кристаллизации той контингентности, что есть рабочий класс: никогда не знаешь, когда лопнет терпение, возможно, что и никогда вовсе, но дабы данное напряжение сохранялось, капиталисту, для коего данное условием есть онтологическим условие, требуется поддерживать и удерживать непосредственно напряжение. Короче говоря, капиталист — это наличное воплощение антагонизма в том смысле, в каком оно зацикливает Государство как уже-объект антагонизма. Таким образом, данное короткое замыкание высвобождает непосредственно возможность революции как полностью перестраивающему всё короткому замыканию par excellence быть. Или же, ещё проще, капитализм неизбежно желает приблизить свой конец, with compulsion to repeat. За массами лишь остаётся воспользоваться этой «помощью» и ситуацией в целом, приобретая самосознание, терпение, затаиться и бвть готовым нанести ответный удар!

[2] Более подробно об этической самоосознанности зла и позиции аутентичного выбора см. Slavoj Žižek, “Varieties of the ‘Negation of Negation’”, in Absolute Recoil: Towards a New Foundation of Dialectical Materialism (Verso, 2014), 317–349.

[3] Interloper — «нарушитель», «чужак», незнакомец», от англ. interlope — «вмешиваться», «нарушать» и изредка — «провозить контрабандой».

[4] Ф. Скотт Фицджеральд, «Великий Гэтсби», в Малое собрание сочинений, пер. с англ. А. Зверева, Е. Калашниковой, М. Лорие и др. (СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012), 378.

. . .

Подписывайтесь на телеграм-канал: https://t.me/art_think_danger
Подписывайтесь на инстаграм: https://www.instagram.com/hortusconclusus1587/
Подписывайтесь на Medium: https://medium.com/@hortusconclusus
Подписывайтесь на syg.ma: https://syg.ma/@hortusconclusus