В морском деле rendez-vous — это место, которое было назначено для встречи судов или соединений кораблей в море, а также сама эта встреча. У нее есть начало и конец, так что встреча — еще и размолвка. Нижеследующие материалы проливают свет на рандеву не-философии Франсуа Ларюэля и теоризма, а затем и антифилософии Жиля Греле. Данный сборник не претендует на исчерпывающее его представление. Часть материалов, которые можно было бы сюда отнести, переведена отдельно, напр. проспекты первой Теории-восстания и тексты из второй, а другую часть — трактаты «Сын человеческий, брат народа: берегись теориста» и «Антифеноменология» Греле и главы из Борьбы и утопии Ларюэля 2004 года etc. — еще только предстоит перевести на русский (однако все это будет проделано в свое время); ну и многое, к тому же, осталось за кулисами. И тем не менее по сборнику можно примерно сориентироваться в истории не- и антифилософской мысли; истории, включающей в себя как согласия, так и прения (приведшие к роспуску первой ONPhI и формированию второй), как успехи, так и провалы или брошенные начинания (как, напр., сб. Христо-восстание. Покушение, о котором идет речь в конце). Особенно характерным оказывается эпизод с потерей помещения для семинара движения sans-philosophie в связи с «опасение[м], что в рамках этого семинара будут развиваться работы, не относящиеся непосредственно к „критическому мышлению“ (в частности, касающиеся гнозиса)». Что ж, долгие лета критическому мышлению (т.е. здоровья погибшим). Многие из текстов (первая часть первого раздела, весь второй раздел, два трактата из третьего) ранее публиковались мной в переводе, но разрозненно, а теперь более-менее помещены в контекст, в котором они создавались. Но и новых хватает. Также здесь имеется много картинок.

2000 — Материалы Les Cahiers de la Torpille n°4

Ж.Г. Вот те теория! (предисловие к беседе)

«Что это за новая обескураживающая теория? — Любое мыслительное предложение, выходящее за рамки таблицы умножения, лишает тебя дара речи, Лефунест!» (Грег, Ахилл Талон и дух Элуа).

Эта заметка допускает некоторые вольности в рецепции. Во-первых, попросту уже потому, что в ней представлена не-философия, эта мысль сумасшедших, душевнобольных, скажем так, людей, которые не в своей тарелке и которым, как следствие, мы не можем посвятить четверть часа наказания без грандиозной никчемности. Во-вторых, это представление ни в коем разе не «нейтрально» и не озабочено верностью, а вполне себе ориентировано и утверждает ориентацию: в самом деле, я даю здесь описание не-философии с точки зрения не-религии, над которой работаю, — в итоге возникающие недопонимания меня не волнуют. И, наконец, связывая все воедино, читатель, несомненно, обнаружит, что его мучает то, свидетельством чего выступает данная заметка, — еретический аффект собственной персоной, аффект отъединения от Старшинств или Авторитетов, чья формула такова: я могу и должен авторизовать себя только от самого себя.

Отсюда, конечно же, не следует, будто я могу говорить все что бог мне на душу положит, отдаваясь на милость переменчивой мысли. Это также не означает, что понимание сказанного Лаканом об аналитике (что он уполномочен только собой, авторизован только от самого себя) подразумевает, будто бы любой может стать психоаналитиком. Или, опять же, по словам Ги Лардро:

…говоря: „Пусть каждый мыслит!“, мы не имеем в мыслях, что это уполномочивает кого угодно. Наш посредственный успех будет заключаться в том, что мы заменим гораздо худшее чем-то другим: принципами очищения, которые были нам даны.

Легко увидеть опасность: не-философ берет на себя некоторые вольности и, отказываясь от них, делает это на манер радикального неудобства, но, конечно, не любого — неудобство затем быстро оборачивается, и оно не только испорчено, но зачастую становится все хуже и хуже. Авторизовать себя от себя для не-философа, таким образом, никак не значит предаться становлению-мнением мысли и предложить себе некий дифференциалистский и партикуляризирующий суп, который под именем «не-философия» то и дело возникает без всякой иной цели, кроме как поставить посуду перед хозяином — как я понимаю, хозяин тут тот, кто живет вечно в состоянии ситуации (помимо реформизма, гуманитарного реформизма в частности). Короче говоря, если не-философия и раздражает мир и его обитателей, так это тем, что она не играет в его игру, не подчиняется его правилам, даже если это происходит под видом их оспаривания или ниспровержения. Точно так же, как человек авторизует себя только от самого себя — будем ясны и чисты, рискуя нарваться на пошлость, — не-философ есть тот, кто, не ставя посуду на стол, кладет в нее ноги.

Согласно ларюэлевскому открытию Реального, которое управляет пуском в ход, не-философия — это мысль, которая, запрещая (себе) пускаться в ход, притязая на достаточность по отношению к Реальному, с одной стороны, и к себе, с другой, действительно кладет ноги в посуду, поскольку круговая мысль есть не что иное, как мысль о мире, мышление в соответствии с формами и употреблениями, полученными в мире и во имя их увековечивания для кого угодно. Не-философия не запрещает мирской мысли быть мирской и, следовательно, не запрещает ей оборачиваться. Не-философия отказывает мирской мысли в повороте, отказывая ей в том, что существует мысль, которая не поворачивается: она отказывает философии, ее притязаниям на исключительность в вопросах мысли, которая, как следствие, должна сводить всякую мысль — между безумием и мистицизмом, а часто и в отрицании гнозиса — к миру.

Но это еще не все. Положив ноги в тарелку круговой мысли, не-философия не снимает лишь только эксклюзивность и авторитарность, благодаря которым — под эгидой того, что я называю принципом самодостаточной с (п)екулярности, сокращенно СС — она самоуверенна и уверена в сущих, которые, давая миру свою веру, оказываются направлены обратно, будучи подвергнуты [хирургической] операции, превращены в мирских субъектов, в сущих-в-господстве, в порабощенных миром и его очевидностью. Более того, не-философия определяет открытие «нового» континента мысли, несводимого к географии мира, и именно по этому континенту не-философия призвана идти в одиночку — изобретать пути мысли, отъединенные от мысли мира и Старшинств, или мирских Авторитетов. Отделенных — т. е. в строгом смысле еретических. В заключение, если заметить, что путь по-древнегречески называется μέθοδος, мы увидим, что не-философия пускается в ход в своем бытии-еретической как метод: не-философия — это методическое изобретение, т. е. изобретение путеводителей по континенту, освобожденному (без освобождения, однако) от господства и его силы с (п)екуляризации.

Именно на этом континенте еретики нашли — в той мере, в какой они его изобрели и продолжают изобретать, — свою родину, окончательно «вычтенную» из приманки гетеродоксии маргиналий. Этот континент, который можно считать односторонним или не смешанным, все еще остается поименованным своим методическим пусканием в ход — что, по причинам второго плана, я предпочитаю гораздо больше «практики» — методическим пусканием в ход теории: как хорошо говорит Гюг Шоплен, «свободной теории философии». Вот те теория! Это мысль, которая не заимствует пути — философские пути — мира. Это мысль, которая не играет в мирскую игру Старшинств и Авторитетов и, следовательно, не притязает на то, чтобы их ниспровергать, а оспаривает или служит им. Это мысль, короче говоря, которая не производится в рамках этой с (п)екулярности, где происходит фашизация разума и, что более актуально, но также и прежде всего — более радикально: его фасцинация¹.

Не-философия восстанавливает грозное усилие вырваться из-под владычества с (п)екулярного правила — будь то остаток, контингентность, необходимость или абсолют, — следствием которого является освобождение если не мысли, то хотя бы чего-то мыслительного из тисков мирского режима. Только что-то мыслительное, ибо не-философия ни в коем случае не подменяет собой мирскую мысль, так что теория не запрещает фасцинацию, которая де-факто и даже по необходимости упорствует в своем бытии как адекватная мирскому режиму и его господству. Просто не-философия пускается в ход вне своего авторитета и тем самым даже передает за свой счет знание, которое позволяет нам использовать его для достижения континента теории. Мы должны оценить это не-философское употребление философии: оно означает, что господство радикально необходимо при разработке ереси. Говоря иначе, не-философия — это восстание, порывающее с господством, в котором она производит теорию. Более того: именно это восстание, порывающее с господством (а не иллюзорно притязает, в угоду Господину, на разрыв господства), тем более берет господство в качестве целевого предмета.

Такой удар по мысли неминуемо приводит философов в недоумение (более того, в ярость): не-философия обескураживает людей-от-господства, всех этих Иларионов Лефунестов, которые навряд ли видят дальше носа своего расчета (хотя, безусловно, имеются и великолепные исключения). Когда дело доходит до теории, философы считают себя единственными ее держателями. Сказать им, что существует не только другая теория, несводимая к философии, что есть теория, которой не владеет мирская сила фасцинации, но более того, что эта теория такова, что имеет философию в качестве объекта, — да как философы могли бы поддержать это?

Вскоре они пытаются защищаться, полагая, в частности, что эта теория обескураживает не так, как та «теория», что известна по многочисленным высказываниям в самой философии. Они могут ссылаться на Альтюссера (а его очень любит цитировать сам Ларюэль) или на Ленина:

По моему мнению, именно Ленину мы обязаны возможностью, дорога к которой, вероятно, была проложена еще раньше, но которая от этого не перестает быть бесценной, — возможностью завести предварительный разговор о том, что однажды, надо полагать, станет не философской [non philosophique] теорией философии.

«Не философская» (а не не-философская), т. е. научная по Альтюссеру — и, следовательно, с не-философской точки зрения, совершенно философская. Тем не менее Альтюссер видит лишь относительное, когда догадывается, что «[д]ля философии нестерпима сама мысль о теории… способной коренным образом изменить ее традиционную обрядность. Теория может оказаться смертельной для философии, ибо философия живет за счет ее отрицания». Поправим это (что будет правомерным ответом философам): не-философия живет за счет отрицания — сопротивления, — которое противопоставляет ее философии, а не философия умирает, когда не-философия берет ее в качестве предмета…

Как бы то ни было, объявление теории отныне неуместно, поскольку возник континент: согласно своему открытию, Ларюэль изобрел его и дал нам ключ. Он говорит нам (или мы говорим это за него): вот те теория, чтобы каждый увидел, хочет ли он избавиться или продолжать избавляться от мирского (а мирское должно существовать на определенном плане и в определенной степени — дабы создать образ: способ банального существования). Мы поставлены перед альтернативой: либо идти по путям теории, чтобы безостановочно изобретать и исправлять, выходя за пределы чистой умопостигаемой «истории», либо заимствовать избитые и заезженные тропы мира и его логики.

Рассмотреть эту альтернативу (чей первый термин не исключает второй, а порешает его) и вывести из нее следствия значит очистить землю от слепней, наполняющих воздух вокруг нас (и все остальное) своей «критической» трансценденцией, из которой не вытекает ничего, кроме увековечивания господина. Как пишет Лардро:

Если слепни нас достают, то для того, чтобы заслонить единственно верный, отчаянный спор, этот спор в том уникальном смысле, что мы ведем в наших сердцах с единственным, кто сегодня мыслит, единственным, кто никогда не лжет: с Лаканом, этим мерзавцем-браконьером [le chasse-canaille].

По крайней мере, можно быть уверенным в другом: истинный «спор» мысли сегодня — тот, который мы должны вести с единственным, чьи тупики никогда не являются просто проходами, не принадлежащими (к) Единому: Ларюэль, наш еще более радикальный Лакан, потому что он не только никогда не лжет, но и говорит то, что всегда делает.

Мы знаем слова Леона Блуа (Неблагодарный нищий):

— С вами ничего не поделаешь, — сказала мне одна дама. — Вы ходите, облаченный в Абсолют.
— А в чем вы хотите, чтобы я ходил? — ответил я.

Что ж! Ларюэль ходит в радикальности теории, которая — к его чести — для всего мира выступает дерьмом. О да, разумеется, говорят об этом редко: мы сворачиваем комплиментарное дерьмо, надеваем перчатки, даже пытаемся «собрать» и «переработать» его во имя ресайклинга; разве цивилизация не определяется, по Батаю, своим обращением с потерями, отходами и экскрементами?.. Итак — теоретическое дерьмо, особенно когда ты — слепень. Нам нужно знать, как от него избавиться.

Насмешка над мирской достаточностью в его работах, к которой Лакан, как известно, частично приклепал свой гвоздь. Что до Ларюэля, то он вбивает гвоздь до упора. Теория, которую он нам дает и посредством которой мы с ним спорим, является для Ангела благодатью — даже пропорционально тому, что происходит с Ангелом в мире.

Примечания

¹ В Ангеле есть фраза, которую необходимо процитировать здесь. Как пишут Жамбе и Лардро о постмодернизме как бандите мысли:

Все это не теория [Tout ça, c’est pas d’la théorie], а программа: программа фашизации ума.

Как я добавляю, это фашизация в той же мере, что и фасцинация, поскольку внимательный читатель заметит, что от одного издания к другому в оригинальном издании можно прочесть «фашизация» [fascization], а в массовом переиздании 1989 года — «фасцинация» [fascination]…

Ф.Л. Беседа с Les Cahiers de la Torpille

[С Ларюэлем беседовали редакторы этого выпуска C.T., в том числе Александр Вон и Жиль Греле. — А.М.]

Cahiers de la Torpille: В начале своей последней книги Этика чужестранца вы объясняете, что «мы унаследовали от XX века три этических — наполовину политических, наполовину юридических — понятия; по правде говоря, это скорее непонятные аффекты, нежели понятия». Среди них — «права человека». Итак, вопрос крайне общего характера: права человека — это права на что, права чего и, прежде всего, права кого? Или, коли вам так угодно: с вашей точки зрения, о чем именно мы говорим, когда говорим о правах человека?

Франсуа Ларюэль: Самая интересная часть вопроса — это «права кого» и отношение между человеком и идеей прав, т. е. вопрос о том, имеет ли человек права или же имеет отношение к правам, а не обладает ими.

C.T.: Пожалуй, вам следует уточнить, что для вас значит «человек».

Ф.Л.: Я часто говорю, что человек не существует, потому что для меня жизненным центром человека служит то, что я называю Единым, т. е. радикальная имманенция или, опять же, Эго (реальное Эго, а не трансцендентальное Эго), и что Единое не существует в том смысле, что оно не имеет места в бытии, а значит, не имеет места, топики, топологии, и потому в определенном смысле можно сказать, что человек не существует. Человек утопичен — но не в смысле воображаемого, не в смысле реальности, выходящей за пределы эмпирического. Скорее, человек — это реальное предположенное, как сказал бы Маркс. Человек не существует именно в той мере, в какой мы можем через человека мыслить. Если это может шокировать многих, тем лучше, но именно потому, что человек не существует, возникает проблема прав человека.

C.T.: Отвергается вопрос о существовании человека. «Если это человек» заменяется на «потому что это человек».

Ф.Л.: Да. «Потому что это человек» не означает бытие человеком. «Потому что» указывает на причинно-следственную связь. И причина здесь — Реальное в том смысле, в котором я его понимаю, хотя оно и не имеет места в бытии. Реальное — то, что позволяет нам мыслить. В проблеме прав человека меня всегда сдерживало то, что применяется к отношениям, в которые вступает человек, схема, которая лежит в основах грамматики, речевой деятельности, если не в лингвистических основах (подлежащее, сказуемое, возможно, атрибут или дополнение) и которая составляет абсолютно фундаментальную матрицу для философии (когда веришь в грамматику, веришь в человека метафизики). Ну что ж, это мы и должны отложить в сторону. Прежде чем задавать вопрос о правах человека, мы должны задать вопрос (если это вопрос): что такое человек? Даже говорить о правах человека довольно неудовлетворительно, потому что постулируется, что человек обладает сущностью онтологического типа, что человек сам по себе полностью состоит из атрибутов, к которым можно добавить среди прочего юридический атрибут. Но для меня человек не более юридическое животное, чем говорящее [langagier], политическое, религиозное — метафизическое животное в целом. Именно потому, что человек — не будучи инаковостью, не будучи, например, Бесконечным Другим — не имеет места в бытии.

C.T.: Вместо «прав человека [homme]» или даже человеческих [humaines] прав не предпочитаете ли вы говорить о «правах с точки зрения человека»?

Ф.Л.: Во-первых, действительно, гораздо лучше поднимать вопрос о правах в пользу человека, и это правда, что в большинстве своих текстов я говорил, что мы должны использовать то, что предлагает философия, с точки зрения или в пользу человека. Однако эта формула также очень опасна, поскольку она представляет собой своего рода разворот: человек был в определенной степени эксплуатирован законом и в общем плане философией, поскольку, с моей точки зрения, она организует эту эксплуатацию человека, и тогда у нас появляется тенденция возвращаться к вещам; теперь мы заставим закон работать в пользу человека.

C.T.: Вы говорите о философии как о Капитале в мышлении…

Ф.Л.: Надеюсь, это не краткая критика Капитала или философии, потому что человек, каким мы его можем себе представить в этой проблематике, не сводится к тому, что можно назвать человеком par excellence, а именно Эго-Реальным. Человек в некотором смысле артикулирован. Мы заменяем — дуализируем — массивное, однородное, более или менее метафизическое понятие человека двойным понятием Эго и субъекта, разделяя Эго и субъект в противоположность метафизике (которая более или менее разделяла их, но не радикально). Я разделяю Эго и субъект следующим образом: Эго по необходимости реально и не трансцендентально, оно реально, т. е. имманентно (к) себе, не Реальному, а себе как Реальному. Или, иначе говоря, Эго — это Единое, или Видение-в-Едином, или Единое-в-Едином и т. д., можно варьировать первые термины в рамках аксиом. Тогда субъект, всегда трансцендентальный, по необходимости детерминируется Эго, а Эго не детерминируется субъектом. Между Эго и субъектом существует асимметричное, унилатеральное отношение. Субъект фундаментально открыт или варьируем, а не замкнут подобно субстанции, или деградации субстанции, или, точнее, Эго (хотя Эго, как я его понимаю, не было бы закрытым именно потому, что существует радикальная имманенция). Субъект фундаментально открыт, потому что он немного похож на функцию мира под константой Эго и, в частности, на функцию философского субъекта. Субъект не насыщен, как объект или как философская система: он по определению открыт со стороны материи, т. е. со стороны мира или философии, которые он использует, и он не замкнут, а константен со стороны реального — потому что Реальное это человек, это Эго внутри человека.

C.T.: А стало быть, с точки зрения этих двух полюсов — субъективного полюса и полюса Эго — как переводятся права?

Ф.Л.: Итак, вопрос о правах или законе становится двойственным: кому в целом принадлежат права, есть ли авторы, агенты закона, является ли человек просто «приемником» или бенефициаром закона или, наконец, имеет ли человек обязанности по отношению к закону? Мой вывод, скажу сразу, заключается не в том, что человек не имеет обязанностей по отношению к закону, а в чем-то, не имеющем к этому отношения. Что человек может сделать лучше (а это и есть субъект, потому что субъект — то, что в определенном смысле активно, а не Эго: Эго — это неизбежное условие субъекта, но, строго говоря, действует не Эго), так это спасти закон от его использования философией, от самоэксплуатации и эксплуатации человеческого субъекта. Поэтому вопрос о законе, как мы уже говорили ранее, является разделенным.

Необходимо рассмотреть несколько проблем. Во-первых, «человек»: является ли человек Эго или субъектом? Затем, «имеет ли человек»: является ли это вопросом обладания, т. е. присвоения прав Эго или субъекту? Существует сфера, в которой ставится проблема присвоения прав «человеку», очевидно, это всефилософская сфера, которую я, со своей стороны, называю миром — философия предполагается как форма мира par excellence. Именно в этой сфере всегда существуют отношения, которые в некоторой степени зеркальны, отношения конвертируемости между человеком (который в этих рамках представляет собой именно смешение Эго и субъекта) и правами. Вне этой сферы, если «внешнее» вообще существует (а его именно что не существует), вопросы полностью изменят свой смысл.

Ведь в не-философии мы не идем от мира к Эго, или радикальной имманенции; мы не выходим из мира, мы ни в коем случае не платонизируем — потому что, с моей точки зрения, платонизм как раз и есть форма мира.

Проблема не в том, чтобы, например, выйти из марксизма, а в том, чтобы идти к марксизму. Мы не выходим из философии. Все дело в том, чтобы идти к ней.

C.T.: Идти к философии — невольно напоминает поход на рынок… Несмотря на проект, не следует ли таким образом указать, что не-философия «подает суп» основополагающему индивидуализму обобщенного рынка?

Ф.Л.: Я должен уточнить, что движение «к» — вовсе не точная противоположность движения «от». Это не приход и уход. Выход из философии к утопии в плохом смысле «не-философского» термина, к инаковости в отношении философии, — путь, который был перенесен из философии или, скорее, из философского убеждения; в конечном итоге это все еще философский идеал. Напротив, то, что я назвал переходом от реального предположенного к осуществлению конституции субъекта как мышления мира или философии, — это не путь, который повторяет обратный путь. В противном случае с данной точки зрения нет пути: есть только пути от философии. Ее пути могут никуда не вести, это другое дело, но как только человек оказывается «нигде», то нет пути, ведущего к философии. Именно здесь я ввожу понятие клонирования: отношения без отношения или опыта мира, который функционирует как аргумент под константой Эго. Это Реальное клонирует, вызывает появление, манифестирует новую инстанцию, которая будет субъектом, через мир: пусть X будет миром, пусть будет Единое/Одно, субъект является функцией X под константой Единого.

Во-первых, конечно, можно вернуться к проблеме прав человека во всех возможных смыслах, но я не нахожу это очень интересным, как раз потому, что можно вернуться к ним со всех возможных сторон. Поскольку мы остаемся в рамках философской проблематики, очевидно, что можно вводить нюансы, сдвиги, нюансировать атрибуцию, нюансировать количество, природу и происхождение прав, а затем также нюансировать в соответствии с тем, что мы понимаем под человеком, метафизическими предпосылками, которые скрываются за гуманизмом… Это работа, которую мы можем выполнять, она очень полезна и в любом случае соответствует тому, что требуют юристы и что они делают стихийно (и что, на мой взгляд, не требует участия философов…). Мы должны это делать, потому что мы должны философствовать, продолжать философствовать, не отдавая свою веру философии. Просто мы должны также знать, как не прекращать эту работу — речь не идет о прекращении или сдерживании, например, или о полном сдвиге, — но мы должны знать, как совместить философскую работу — философско-юридическую, между человеком и законом, различные возможности — с этим другим путем, который не есть путь, мы должны включить ее в это другое отношение, потому что в любом случае нельзя обойтись без философии, как нельзя обойтись без юридической составляющей, ни без права философии, ни без права на философию, ни без философии права (потому что за вопросом о правах человека стоит также право на философию). Мы не можем обойтись без этой работы, но мы должны быть способны включить ее в определенный тип отношений, которые больше не являются философскими и в которых Реальное играет роль неотчуждаемого предположенного, т. е. последней инстанции новой практики прав человека. Точнее, не прав, не человека, а соотношения прав и человека.

В пределах философского горизонта, именно поскольку, поскольку это горизонт, всегда существуют закон и человек, которые влияют друг на друга. За каждой концепцией закона стоит идея человека. И каждая концепция человека влечет за собой также изменение — относительное, а не абсолютное — закона. Это философские соотношения, которые по сути являются обратимыми (со множеством нюансов в зависимости от философов, весьма разнообразных: со сдвигами, задержками, различиями, ускорениями…). В философии права человек фетишизирует свой объект, изолирует одну часть от других, чтобы затем соотнести эту часть с остальными. И затем предполагается некая идея человека, которую, как правило, не объясняют, или на которую ссылаются, прибегая, к примеру, к некоторым древним или современным философам, но суть которой на самом деле не видна: готовится своего рода философский ужин… Но для нас проблема в другом, потому что с этой точки зрения надо как будто подняться на ступеньку выше или на дополнительный уровень. Объектом действительно выступает выражение «права человека». Наш объект в конечном итоге — это «права». И то, как закон и человек вписываются друг в друга в этом соотношении.

C.T.: В самом деле, вопрос о правах человека рассматривается не-философией как факт, а не как вопрос: права человека существуют, есть закон, имеется философия права.

Ф.Л.: Абсолютно верно, это наша данность.

C.T.: Которую вы не ставите под сомнение.

Ф.Л.: Нет, я не ставлю их под сомнение, это не моя проблема. Напротив, моя проблема заключается в том, что в определенном смысле вопрос о правах человека может рассматриваться как вопрос только через реальное предположенное, которое не подлежит сомнению. Человек не подлежит сомнению. Я часто говорю: человек не составляет вопроса. Реальное не подлежит сомнению. Есть вопрос о другом, и в частности, большой вопрос: как осмыслить это не подлежащее вопрошанию, это а-вопрошаемое? Как задавать вопросы (но тогда что вообще такое вопрос?), как осмыслить соотношение, это минимальное утверждение, через инстанцию, которая не является человеком, которая была изъята из «прав человека», из метафизики или права? Какой способ изобретения мысли был бы адекватен, с одной стороны, этому сложному объекту, более сложному, чем объекты правовой философии, потому что речь идет об объектах правовой философии и вдобавок о самой правовой философии, и который, с другой стороны, свидетельствует о реальном предположенном?

Проблема не в управлении правами человека, не в их реформе. Она заключается в изменении границ области, поля, потому что «права человека» воспринимаются как утверждение в некотором неделимом смысле. Речь идет о том, чтобы лучше очертить поле и поставить проблему, очень сложную, — проблему борьбы или противостояния сопротивлению или философскому притеснению человека как реального предположенного. Всё сводится к тому, чтобы сначала спросить себя, в какой степени философия прав человека со всеми ее возможными вариантами обязательно оказывается вытеснением, даже отбрасыванием человека-Реального как Эго, отказом признать радикальную автономию Эго (смешивая его, например, с субъектом)? И, во-вторых, в какой степени появление не нового права человека, а новой теории прав человека, которая была бы одновременно тем, что я называю прагматикой этих прав, может послужить способом оттолкнуть отчуждение человека философией?

Сосредоточиться на правах человека значит сделать прыжок веры в сторону философии.

В этом прыжке веры отчуждается, очевидно, не человек как Эго, а субъект. Только субъект может отчуждать себя или отчуждаться этой верой в окончательную состоятельность философии.

Эго по существу неотчуждаемо: это совершенно противоречит марксизму, потому что в марксизме, как кажется, все еще существует очень гуманистическая, крайне монолитная концепция человека, и, следовательно, в соответствии с Гегелем, человек в целом отчуждаем, но в то же время может быть спасен от отчуждения. Реальное ядро человека [тем не менее] неотчуждаемо. Что касается субъекта, который Эго в последней инстанции обусловливает или детерминирует через мир, то он частично неотчуждаем через свою причину, но он вполне отчуждаем не своими объектами, а непосредственной верой, которую подразумевает отношение к его объектам, т. е. к миру. Субъект всегда вовлечен в нечто, выходящее за пределы самого себя, в эту философскую веру в мир… Всегда можно переистолковать не-философию — т. е. субъект, который возникает как клонированный между Эго и миром — через философию, ре-философизировать ее, попытаться увидеть ее как модус, более или менее непрерывный или дифференцированный, но в конечном счете всецело модус мира. Но отчуждает не мир, а вера в окончательную состоятельность мира.

C.T.: Но если вопрос о правах человека в последней инстанции вас не волнует, то не потому ли, что ваш человек в своей неконсистентности не является одним человеком? И зачем все еще держаться за это слово, «человек», когда речь идет о сущности (которая не есть сущность) человека? Поскольку эта сущность является своего рода аксиомой, зачем называть ее «человеком»?

Ф.Л.: Вы сказали мне следующее: вопрос о правах человека вас не интересует, но вы по-прежнему говорите о нем косвенно… Один из результатов не-философии заключается в том, что мы можем говорить философски только в краткосрочной, долгосрочной или среднесрочной перспективе. В любом случае мы будем говорить о философии, единственном языке мысли, который у нас есть, официальном, признанном языке, почти здравом смысле. Философия — действительно то, что дано нам, чтобы говорить между собой, чтобы по крайней мере создать консенсус (который, как и любой консенсус, заканчивается войной…). Потому что Реальное в некотором смысле не существует в том смысле, что оно не имеет онтологической консистентности: пародируя Лакана, можно сказать, что имеется нечто от Единого [il y a d’l’Un], и даже лучше: есть Одно, но оно не существует… Я бы не сказал, что имеется нечто от Единого, это «от» — лакановское.

C.T.: Здесь было бы лучше сказать «Вот Одно» [Y’a l’Un], не так ли?

Ф.Л.: Да, конечно!.. Вот Одно, но Единого нет (поэтому мы не должны говорить, что Единое — это ничто, потому что ничто все равно было бы привязано к Бытию). Поскольку Одно не часть Мира, оно не вносит ничего, кроме реального предположенного, в котором оно состоит, вот и всё. Как следствие, если у нас есть язык, мы обязательно вводим его в философию, и в частности, быть может, в философию прав человека. Я мог бы рассматривать права человека как материал. Вполне возможно создать не-легальность или что-то подобное.

C.T.: Именно это и создает проблему в других местах, это безразличие, проявляемое не-философией по отношению к любому материалу — этот не-философский подход, согласно которому все материалы ценны, все они не интересны — или очень интересны, — все можно разбирать одинаково…

Ф.Л.: Сказать, что нам нужен материал, какой угодно материал, — это важно; такова подлинная, почти функциональная универсализация. Не-философствуют через философию. Это первый путь, подлинный путь, который вынуждены заимствовать, даже если где-то его блокируют как путь посредством клонирования. Вы по необходимости заимствуете этот путь и этот язык, и тогда, с этой точки зрения, все еще есть языки, которые более интересны, чем другие, в чем и заключается вся проблема конъюнктуры. Я систематически использую конъюнктуру и, по правде говоря, я всегда размышлял через конъюнктуры. Очень интеллектуальные конъюнктуры: письмо, власть, теперь этика или событие, вещи, которые все еще относительно остры, несмотря ни на что.

C.T.: Но когда вы говорите «конъюнктура», не означает ли это, что вы беретесь за модные темы?

Ф.Л.: Допустим, я берусь за модные темы. Если я преобразую их не-философски, остаются ли они модными? Есть ли в не-философии мода или не-мода — которая не была бы отсутствием моды, отрицанием моды?.. Я считаю, что это [вполне себе] задача — мыслить в соответствии с конъюнктурой, и с осторожностью бы относился к тому, кто не мыслит в соответствии с ней. Это немного марксистское видение: конъюнктура, просто как материал, является, однако, фундаментальной.

C.T.: А если кто-то мыслит против конъюнктуры? Если кто-то говорит, например: права человека, быть может, дико хороши, но их недостаточно…

Ф.Л.: Против конъюнктуры? Конъюнктура — это философия!.. А если этого недостаточно, то это не-философия.

C.T.: Ну разумеется, но я не об этом спрашиваю: я говорю о том, что по необходимости нелегко соотнести конъюнктуру с господствующим идеологическим решением.

Ф.Л.: Фактически, в этом и заключается вся первоначальная проблема выделения конъюнктуры, ведь есть аспекты, которые заражают конъюнктуру… Но мыслить для конъюнктуры — не значит принимать ее идеологически.

C.T.: А если конъюнктура является негационистской…

Ф.Л.: В своей книге по этике я немного говорю о негационизме и ревизионизме… Я говорю, что философия является ревизионистской. Это принесет мне несколько друзей! Ревизионистской в крайне широком смысле этого слова, разумеется, но очень глубоко ревизионистской. И не только когда речь идет об онтотеологии и теодицее… Мы должны объяснять и критиковать конъюнктуру с помощью не-философии.

C.T.: В не-философии все еще есть предпочтения?

Ф.Л.: С точки зрения Реального, нет абсолютно никаких предпочтений: Реальное в-Едином, Единое в-Едином… Вот что я называю реальным безразличием. Реальное безразличие [Эго] толкает к мистическим темам, и я очень захвачен мистицизмом. Субъект также безразличен, вот только это трансцендентальное безразличие, индифферентность в самом отношении к миру.

Однако нам нужен мир, какой угодно мир — но точно не: любое содержание мира (потому что мир есть нечто другое — это сама форма, которая является философией).

C.T.: У меня сложилось впечатление, будто бы вы полностью владеете спекулятивным ландшафтом в гуманитарных науках, как и в других областях, и я бы сказал, что ваша позиция, не желающая быть позицией, имеет амбицию систематически рассматривать всю текущую и историческую конфигурацию мысли, дабы вырваться из нее. Как будто вы последний, кто пришел, и вы предлагаете — в очень гегельянском стиле в других местах — своего рода философский разум, который положит конец корпусу мысли и завершит его.

Ф.Л.: Человек, который принимает реальное и «детерминацию в последней инстанции», — последний ли он человек, является ли этот человек окончательным мыслителем? Имеет ли это смысл в данном случае? Я точно определяю универсальность человека тем фактом, что человек выступает последней инстанцией. Но отчего «человек»? Вас интригует употребление слова «человек» вместо «X»… Я готов сказать, что человек — именно X, великая Неизвестность, ведь человек не имеет консистентности. Тем не менее я должен использовать философский лексикон, за исключением перехода к квазиматематике. В других местах несколько человек пытались математизировать меня… В любом случае, это прежде всего не гегельянство и не конец философии.

C.T.: Полагаю, что вы охотно поддаетесь этой квазиматематизации…

Ф.Л.: Меня она не тревожит, а скорее умиляет. Я люблю отчаянные возможности и отчаянные риски…

C.T.: …ведь ваше исследование носит отвлеченный характер, оно абстрактно.

Ф.Л.: Нет… скажем, бессознательное абстрактно?

C.T.: Нет, это научная гипотеза.

Ф.Л.: И для меня оно тоже гипотеза, я бы сказал: «отвлеченное-без-отвлечения». Это гипотеза, которая имеет нечто очень особенное. Это не агипотетическая гипотеза… Реальное — не дело решения. Оно есть само Неразрешаемое. Вот Неразрешимое. Но здесь мной уже слишком много сказано, вот я заговорил и уже использовал философский язык. Таким образом, я доказал решение, но я не ставлю себя на план философии или под ее власть, потому что я начинаю с того, что приостанавливаю философию. Потому что в исходной точке я полагаю аксиомы, в которых философские термины употребляются, будучи уже лишенными своего философского значения, и они написаны полностью как лишенные философского смысла. Если я говорю, к примеру, «данное без данности» (на самом деле это сокращение от «данного без смешения данного и данности»), «манифестированное без манифестации» — то почему «без»?.. Таковы первые термины, которые выдвигаются посредством абстракции, которая, по-моему, носит скорее аксиоматический, чем метафизический характер, и, следовательно, я всецело выговариваюсь в письме. В отличие от философии, которая оставляет часть тайны, несказанного, немыслимого и т. д., мы начинаем с того, что полагаем всё, более или менее эксплицитно, это правда, более или менее интуитивно, но мы должны быть в состоянии всегда полагать аксиомы, которые ясно и определенно говорят, в рамках их аксиоматической валидности, что это Реальное выступает причиной — но «Реальное» также является метафизическим термином, мы должны варьировать термины… Не-философия — своего рода символизация и формализация философии: мы лишаем термины их философского значения, но мы обязаны употреблять эти термины…

C.T.: Но разве в самом выборе термина «человек» нет зависимости от…

Ф.Л.: Старого гуманизма, о да… И тогда мы должны сказать, что в философии есть термины, которые особенно нагружены, и я принимаю их во внимание. В не-философии даже есть стратегия. Всё безразлично, но как только появляется материал или возможный выбор между двумя материалами, обязательно возникает одна стратегия.

C.T.: Не происходит ли на этом уровне некое изменение вашего проекта?

Ф.Л.: Изменение моего проекта… Я спрашиваю себя, понял ли кто-либо «свободу» моего проекта… Все же, если и происходит изменение моего проекта, это не моя проблема. Это проблема тех, кто слушает, кто понимает — кто понимает вещи философски, конечно. Я тоже понимаю эти вещи философски.

Я понимаю себя философски.
Но я сам стараюсь практиковать не-философски. Не-философия — вопрос практики.

Кто понимает, должен писать аксиомы, а затем делать выводы в отношении той или иной области исследования (скажем, прав человека). Вы тоже, вы привилегируете, вы принимаете в расчет свою философскую историю, всецело нашу философскую историю, разумеется, вы приписываете метафизическую особенность слову «человек». Я не говорю вам, что не делаю этого, как все остальные, но если посмотреть на то, что я делаю, на то, что я практикую, я думаю, что в моей практике есть что-то, что также приостанавливает это…

C.T.: Есть один вопрос — очень ориентированный — который я бы хотел вам задать. Можно восстановить в вас волю к не-автофилософскому господству и, следовательно, меньшее влияние спекулятивной конъюнктуры и [стремление] выйти за пределы этой конъюнктуры, которая развивается для него. Я бы перевел это здесь как волю быть злым — во всех смыслах слова, а именно в смысле наиболее злого: провокации и иронии по отношению к философам, над которыми вы теоретически доминируете, потому что вы знаете, что делаете и что говорите, в то время как есть те, кто не всегда знает, что делает, и в любом случае не говорит об этом, — но также и зло, возможно, в религиозном смысле лукавого… Разве это не игра в дьявола или, как бы то ни было, не игра в его игру, где это господство (без господство) философии — т. е. самой формы мира — задействуется под видом практики, если учесть, что творимое подобием [semblant] есть именно практика? Не находим ли мы здесь — в этой квазиволе играть в дьявола — ядро не-философского безразличия: не поддерживать существующее подобие, а создавать новые, чтобы более надежно доминировать над миром, а затем фактически над любым таким миром?

Ф.Л.: Знаете, кто самый злой? Это Деррида или Гегель. Но такой подход ловушка как для вас, так и для меня. Вы путаете меня с идеалистом, таким как Гегель. Я категорически отказываюсь от любого автофилософского господства. Для меня субъект в основе своей практика. Я называю субъект унилатеральной дуальностью, а не Реальным. Реальное, вызывая появление субъекта или клонируя его, осуществляет синтаксис унилатеральной дуальности. И именно эту унилатеральную дуальность я называю практикой, потому что она рушит любую систему (в т. ч. и диалектику). Но я также называю субъект теорией — и я известен как одержимый теорией… В небольшой рукописи о не-марксизме я говорю о практике скорее как о последней инстанции теории (в отношении Альтюссера)… Я определяю субъект скорее как практику, т. к. мой материал марксистский. Очевидно, эта «практика» беспокоит многих людей… Задайте себе вопрос, не беспокоит ли это вас как философа. Я написал книгу скорее о «теории», Начала не-философии, книгу об «этике», которая очень отличается не по синтаксису, а по тематике (о радикальном злосчастье, человеке-жертве или человеке-в-злосчастье, Чужестранце, Ближнем, Этике-Мире и т. д.), несколько рукописей о «не-марксизме», о «мистицизме», а сейчас я пишу, среди прочего, об «эстетике». Все это разные материалы и разные обобщенные разломы. Меня нельзя классифицировать по этим философским категориям… Но, кстати, о какой практике вы говорите, когда заводите речь о подобии?

C.T.: Я говорю не об эмпирической или полуэмпирической практике, в рамках которой можно было бы осудить подобие с точки зрения философской умопостижимости, а о не-мирской практике, радикально несводимой к философии и ее врожденному идеализму, которая открывает континент теории, но не без того, чтобы, по моему мнению, в том же самом жесте (поскольку именно этот жест является практикой) замыкать его на его ангельской реальности. Я говорю о практике, которая, поскольку она, на мой взгляд, стремится к чистому господству для недоступных философов, отказывается возвращаться к чистой наивности теории, переживаемой как любовь, как нечто иное, нежели умопостижимое, или, что уж там, как не-варварская ненависть, потому что она радикально еретична или отделена от выживания… Короче — я говорю о практике как о том, что вызывает теоретистское отклонение того, кто играет роль Дьявола по отношению к теористической ереси и играет роль Ангела (и если вы считаете данный вопрос низким и глупым, это нормально — это в порядке вещей…).

Ф.Л.: Злокозненный гений, очевидно, — это чистый дух. А вот чистый ли я дух? В отношении философского эмпиризма — да (и тем не менее видение-в-Едином не интеллектуальная интуиция)… Но все это заслуживает достойного ответа, который мне сейчас трудно дать.

C.T.: Ваша «историческая обусловленность», ваша привязанность к конъюнктуре и, таким образом, к видению человека просто как «в-злосчастье», к видению неразделенной реальности и, следовательно, поистине нераздельной — не демонстрируют ли они, как ни странно, вашу привязанность к наивным верованиям: вере в индивида и, следовательно, политической, религиозной, протестантской вере в человека, который постоянно погружен во Зло? В противном случае очень странно, что во введении к Этике чужестранца вы не говорите о человеке-в-счастье, что человек исключен.

Ф.Л.: О, абсолютно. Вслед за этим текстом есть целая критика счастья… Это Зло, счастье и, наконец, «рациональное счастье».

C.T.: Да, но разве именно здесь нет трансгрессии не-философии в сторону наивной веры в мнение, которое было бы личным?

Ф.Л.: Я этого не отрицаю. В силу этого первого пути, который является единственным путем, о котором я говорю, я колоссально вкладываю личные вещи в не-философию, несмотря на ее квазиматематическую привлекательность, как могли бы сказать некоторые. В частности, вещи мистические, религиозные, протестантские (не католические!) и вещи гностические. В работе по этике много страданий и грёз, но все это в то же время приостановлено, это своего рода самоанализ. Можно ли этого избежать? Я спрашиваю себя, какая не-философия смогла бы пройти через это… Или же мы должны найти математические формулировки, но возможно ли это? Одно можно сказать наверняка: те, кто пытается ее практиковать, идут в очень разных направлениях. Они пытаются точно использовать то, что я называю органоном, и используют его, пожалуй, с превеликим безразличием, по сути, как своего рода универсальную отмычку… Быть может, с определенным формализмом. Например, тексты по эстетике, которые были написаны, охраняются теоретизмом, и, возможно, в не-этике есть этическое или моральное отклонение, но я стараюсь этого избегать. Я очень чувствителен к такого рода марксистским аргументам. Существуют очень однообразные применения не-философии к регионам опыта, и к ним нужно относиться с опаской…

Но вернусь к исходной проблеме прав человека: я также говорю, что человек — как субъект, а не как Эго, — имеет обязанность, которая в каком-то смысле заключается в том, чтобы помогать философии, помогать миру, т. е. избавлять мир от его собственного очарования, от его самопрестижа, от его достаточности. Поэтому речь не идет о том, чтобы отвергать закон или права человека. И не в том, чтобы отрицать философию. Дело в том, чтобы освободить философию и права человека в некотором смысле от их собственного плена. И мы освобождаем их, манифестируя либо субъект, чей аргумент этический, либо субъект, главный аргумент которого юридический либо эстетический и т. д., потому что субъект по определению открыт и не насыщен.

C.T.: Что позволяет вам идти навстречу миру, чтобы таким образом спасти его?

Ф.Л.: Здесь все просто: Реальное может лишь послать нас в мир. Если кто-то хочет куда-то идти, то он по необходимости идет в сторону мира. Однако, как я уже сказал, путь к миру не один, это вовсе не нисходящая диалектика… То, что я называю унилатеральностью или унилатеральной дуальностью, не есть отвержение мира, не некая новая трансценденция, примененная к трансценденции мира. Нет, этот жест, который является нередуцируемым практическим ядром субъекта, заключается в том, чтобы не отдалять мир, как я говорил в прошлом, которое все еще было очень метафизическим, а скорее как у Гуссерля: больше не мыслить мир в мирской установке.

C.T.: Термин «помощь» вызывает беспокойство, коль скоро мы говорим о социальной помощи, об оказании помощи инвалидам… Не является ли это все еще чем-то наподобие снисхождения мысли, которая была бы абсолютно чистой или очищенной от всяких подозрений?

Ф.Л.: Вспомните Маркса. Пролетариат — это тот, у кого больше ничего нет, у кого действительно нет ничего, кроме своей рабочей силы, и тем не менее он вынуждены ее продавать. Однако он поистине лишен всего. Как говорит Балибар, пролетариат находится на грани самоотрицания. Пролетариат — нулевой класс, и я даже полагаю, что Балибар говорит, что пролетариат — это не-класс всех классов. То, что я называю Эго, или, скорее, субъектом, потому что мы говорим о мире, — не-мир всех миров, ради всех миров. Так же как пролетариат спасает историю, субъект, или Чужестранец, спасает мир.

C.T.: В тот момент, когда кто-то пытается быть снисходительным, вы приходите, чтобы показать, что на самом деле то лишь смирение… Разве вы не признаете, что ваш проект заключается в том, чтобы использовать философский материал и возвращать его по своему усмотрению? Например, вы возвращаете философскую идею стремления к Добру, говоря, что можно рассматривать Зло как принцип этики, не зависящий от дуальности Добра и Зла…

Ф.Л.: Обратите внимание: чтобы спасти себя от дуальности Добра и Зла, я беру из Единого в качестве философско-лингвистического символа Зло, а не Добро. Но я не оставляю это зло как Зло: я просто использую его как символ, который я дефилософизирую, и затем перехожу от Зла к радикальному злосчастью, которое я полагаю и определяю посредством аксиом. Что касается смирения и безразличия, то это соединяется с мистицизмом, и фактически моя работа по этому вопросу начинается с темы бедности, которая резонирует со всем, что следует за ней для меня, и из которой я пытаюсь выйти достаточно систематично (одна из моих больших амбиций — создать мистицизм для нас, я не осмеливаюсь сказать «для современного человека», потому что вы скажете мне, что у меня слишком много целей, связанных с конъюнктурой, но с целью восстановления содержания мистического опыта, чтобы приписать его каждому человеку). Точно так же книга о марксизме начинается с того, что мы не должны философски обогащать марксизм, что является капиталистическим подходом, но что мы должны полностью обеднять его, мы должны привести марксизм к обнищению. Марксизм станет по-настоящему философией пролетариата, или же не-философией пролетариата, когда он будет абсолютно беден самой философией. Беден не только Гегелем, но и тем, что осталось от Гегеля в Марксе.

C.T.: В заключение — в какой степени Чужестранцы (которыми, по вашим словам, мы все являемся) имеют права, именно в той мере, в какой они являются Чужестранцами?

Ф.Л.: Я не очень хорошо знаю, имеет ли субъект как Чужестранец право или обязанность, потому что их пропорции и дозировку можно обсуждать в зависимости от аргумента мира, который предлагается Чужестранцу и через который он конституируется, однако Чужестранец имеет право и обязанность оказывать помощь и содействие закону не против философии, а против окончательной и единственной власти философии, так как Чужестранец имеет право и обязанность помогать философии против юридической власти и, таким образом, даже имеет право и обязанность быть Чужестранцем. По существу — и на данный момент — я знаю только одно не-этическое (а не не-правовое) решение этой проблемы: быть Чужестранцем и поступать так, как желаешь.

Ж.Г. Строго гностическая теорема

Чтобы человек имел нечто наподобие прав, необходимо, чтобы были разом отменены оба следующих высказывания:

Высказывание I: Реальное — это человек.
Высказывание II: Реальное — это война.

Реальное в обоих высказываниях имеет разный статус. Это соответственно Реальное-Одно, то есть неделимое, чей опыт составляет немирская «сущность» человека, его радикальная неконсистентнось, и Реальное-Два — иными словами, магистральное разделение всей реальности на то, что относится к истине (бесконечному, бессмертному), и то, что относится к Иллюзии (т.е. то, что вытекает из согласия с реальностью такой, какая она есть, ее умертвляющее управление под эгидой тезиса об обобщенной конечности, который было бы преступно опровергать, даже во имя истины). Открытие радикальной имманенции первого детерминирует изобретение не-философии, этой неслыханной мысли, которую сегодня очень немногие сумели оценить по достоинству, в то время как возвращение к абсолютному императиву второго ориентирует и поддерживает гностическое или мессианское вопрошание, о котором мир, в котором мы живем, в массовом порядке не желает ничего знать. Между ними существует противопоставление проблемы и вопроса или, что равносильно, строгости и светскости: Реальное высказывания I не подлежит вопрошанию, оно ускользает от всякой спекулярной детерминации, даже в (циклическом в конечном счете) режиме трансисторичности Реального высказывания II, т. е. конфликта, не имеющего иного основания, кроме самого себя (себя, существующего только в будущем своего собственного разделения); отсюда оно способно детерминировать, по оказии той или иной светскости (коль скоро общая форма мира соотносится с Философией-с-прописной-буквы [la philosophie]), одностороннюю мысль, т. е. проблематизирующую или теорематизирующую, а не двустороннюю, вопрошающую или спекулярную.

Не-религия — это организация в качестве строгого гнозиса отношения — невероятного, несообразного, как вам будет угодно — между этими высказываниями. Между Реальным-Одним (которое есть Реальное-ничто-кроме-Реального) и Реальным-Двумя (или Реальным, с коим вся реальность соотносится в виде своего бесконечного деления), т. е. между человеком par excellence и миром par excellence, рождается трансцендентальная структура — Бунтарь и Ангел — которая заменяет не-философскую практику консюмеристского объяснения страстью к консумированному отделению от мирского. Определяющая трансценденцию как религию (или Культуру), чей окцидентальный или агностический полюс составляет не желающая ничего знать об этом философия, не-религия является методом гнозиса, человеческой реализацией гностической войны, а не слишком простым и в конечном счете мутным не-философским отказом от конфликта, сведенного к «идеологическим» измерениям внутренней войны философии. Два взаимосвязанных понятия делают возможным если не обобщение, то по крайней мере ангелическую интенсификацию не-философии: понятия не-с (п)екулярности и односторонней троицы. Первое вырывает религию из статуса материала согласно тринитарному порядку, чья радикальность такова, что растворяет окцидентальную амфибологию трансцендентального, затрагивающую не-философию; оно позволяет порвать с провокационным безразличием, которого требует в отношении мысли структура односторонней дуальности, не впадая при этом ни в какие полурадикальности, составляющие структуру одностороннего тождества (философии радикальной имманенции). Вместо господства (без-господства) мира и его объяснения, априорно чуждого водоразделу между теми, кто боится смерти, и всеми остальными, не-религия различает в соответствии с порядком (от) человека-Реального: 1) чистое трансцендентальное не-религиозного субъекта, также называемое любовью (к) [(d’)la] теории; 2) трансцендентальное не-тетическое (к) себе [(de) soi] (т.е. методическое, а не методо- или ангело-логическое) Ангела; 3) трансценденцию Господина, радикально проясненную в его принципе самодостаточной с (п)екулярности, СС, иными словами, отождествленную с абсолютносительным [absolu-relatif] царством смерти, чья гегемонная конфигурация сегодня заключается в правах человека — не-религия, таким образом, является восстанием против трудов смерти (философии выживания, а также ее светских противоядий), которое развертывается в виде теории-метода, реализующей трансценденцию не-тетическую (ангелическую ТНТ). Вопрос о возможности прихода Ангела (как вопрос неразрешимый, обреченный на двойной тупик ограничения и принуждения [forçage]) замещается проблемой реальности Ангела в теории: от автономно-сдерживаемой войны, возвращающейся [revient] к Культуре (культурное восстание, в рамках которого всегда в итоге приходит не Ангел, а Господин), мы «переходим» к строгому восстанию, простой ненависти к выживанию, из-за которой Ангел приходит [vient] в теорию. А посему за счет придания Ангелу любовной точности, о которой мир не имеет представления, и воплощения его в теории, где любовь составляет радикальный очаг между энтузиазмом и меланхолией, смерть побеждается, поскольку она со своей силой фасцинации, т. е. со своим нигилистическим господством, оказываются «разделены» [divisée] друг от друга без возврата. Таков минимальный алгоритм строго гностического способа мышления, также называемого теоризмом, в коем Ангел непогрешимо отделяет Ангела от Господина: Высказывание I ⟩ Теория (Бунтарь / Ангел) ⇒ Высказывание II.

В любом случае, для прояснения ситуации скажем, что права человека суть следствие отлучения [forclusion], которое двояко: 1) имеется первичное отлучение (которое, несомненно, ничем не обязано миру, но тем не менее ставит человека в зависимость от него) Реального высказывания I; отсюда следует, что человек этих самых прав не распознает всякую человечность, всякую радикально не-мирскую конечность: как только высказывание I перечеркнуто (т.е. перечеркивается не отлучение человека-Реального само по себе, а его «аксиоматическое открытие»), человек оказывается под вопросом, он никогда не стоит у отправления мысли, никогда не детерминирует ее вместо того, чтобы всегда детерминироваться ею, и тем самым не отчуждается от мирского, и т. д.; 2) вторичное отлучение Реального высказывания II: всякое разделение всегда уже устранено во имя консенсуса и общественного перемирия, необходимого для божественных Деяний [Affaires], чье торжество способствует войнам, вполне эффективным, хотя и замаскированным под орудия их противоположности, и т. д. снова. Все, что остается от человека, — это уплощенная эмпирическая конечность, чье саморефлексивное миротворчество порождает рыночные демократии, увенчанные, таким образом, моралью прав человека.

Теорема: Человек обладает правами только из-за отсутствия человеческой строгости и ангелического острия.
Обратное утверждение: Во избежание нигилизма прав человека нам нужны и человечность (высказывание I), и Ангел (высказывание II).

Что означает высказывание II без высказывания I? То, что в спекулятивном гнозисе является апорией или, еще хуже [ou pire], искусно поддерживаемой двусмысленностью: защиту прав Ангела как императив бесконечного против пацифистско-нигилистического долга конечности, т. е. невозможное предписание перевернуть окружающую нас либерально-умерщвляющую посредственность мессианическим величием, которое в финале столь же мертво в силу того, что спекуляция нескончаема… А высказывание I без высказывания II? «Прагматико-мистическое» безразличие образа мышления, который запрещает (себе) — из-за недостатка любви или, что-то же самое, из-за чрезмерной воли к господству — любой доступ к гностическому острию, любую способность отличить ТНТ Ангела от СС Господина и, следовательно, иметь что-то вроде антифинального решения.

Королларий: Светскому гнозису не хватает строгости, не-философии — острия; не-религия, вызывая [convoquant] первую в соответствии с открытием во главе второй, составляет программу, столь же чреватую западнями и отчаянную, как мы предполагаем, теории-восстания, которой они обе — ибо таков их гений, благодаря коему, несмотря на всю отвратительность той самой «мысли», что сопровождает права человека, эпоха, отводящая этим правам «позиции» даже чрезмерно пунктуально, не менее достойна, чем любая другая, — дают средства.

2002–2003 — Материалы ONPhI

Ж.Г. Тракт (ат) 11. Нантерская защита

Есть четыре момента в моей работе или связанные с моей работой, на которые я считаю целесообразным обратить ваше внимание [диссовет: Стефан Дуайе, Франсуа Ларюэль, Мариза Денн, Егор Резников] сегодня утром. Эти моменты либо недостаточно четко сформулированы в диссертации, либо вообще не затронуты.

1. — Сначала я хочу сделать одно предуведомление: несколько фраз, которые от меня ожидают, больше похожи на оборону [défense] диссертации, как говорят англичане, нежели на защиту [soutenance] в прямом смысле слова. Я имею в виду, что они ближе не к подлому договорнячку крышуемых с их сутенерами [souteneurs], а к заостренности [tranchant], присущей тому, что можно было бы назвать военной операцией.

1.1. — Не то чтобы я предполагал, что вы враждебно относитесь к тому, что я делаю, просто сам формат защиты представляет для меня проблему (так же как и формат диссертации в течение некоторого времени представлял ее для меня), и я не вижу возможности без последствий подчиниться ему, как ни в чем не бывало.

1.2. — Поэтому я скажу вам, — и это будет первый из пунктов, которые я хотел бы затронуть, — что настоящая защита диссертации, которая по правде является обороной моей работы, в реальности является нападением на Университет; это что-то вроде обязательства, надеюсь, не слишком одинокого, по отвоеванию Университета с помощью и в рамках системы преподавания, основанной на исследованиях, которые сами детерминированы в последней инстанции, а не оставлены на произвол стихийной вампирической достаточности.

1.3. — Отсюда вытекает не столь анекдотическое следствие: я не взираю на Университет с отвращением, пораженчеством и утилитаризмом, как-то делает большинство из тех, кого он принимает и обеспечивает по жизни, но желаю внести теоретически и методически строгий вклад в борьбу против согласованного разрушения институции, которая, как мы видим каждый день, не перестает отрицать и уничтожать сама себя, ставя себя на службу тем, кто абсолютно презирает ее и хочет ее смерти в среднесрочной перспективе, то есть тому, что я называю обществом обормотов и упырей. (Однако для того, чтобы этот вклад обрел действенность, необходимо, чтобы какой-нибудь факультет или кафедра возымели добрую волю меня нанять…).

2. — Второй момент, на который я хотел бы обратить ваше внимание, касается моей работы в ее двойном отношении к Университету и не-философии. Если, как я уже указал, я защищаю свою диссертацию не столько ради нее самой, сколько ради Университета, то это потому, что я способен — на что? на отношения с академией, которые сами по себе не академичны, но не-академичны. И их мне позволяет не-философия.

2.1. — Иными словами, если я с удовольствием ставлю свои отношения с Университетом под эгиду слов из Законов нашего председателя Платона: «Без оглядки беги общества дурных людей» (IX, 854c), — то следует сразу же добавить, что это бегство представляет собой нападение, радикальную атаку, то есть атаку действительно без оглядки (на себя), в которой нет с (п)екуляризации, в которой нет ни малейшего остатка взаимности, записываемой в ходе конвертации с защитой (и я пишу «с (п)екулярность» с буквой «п» в скобках, чтобы показать, что это не имеет отношения к истории…).

2.2. — Но внимание: если не-философия позволяет мне работать одновременно на Университет и вне академической достаточности, то это в той мере, в какой моя работа, то есть теоризм или строгий гнозис, опирается на не-философию, чтобы исправить ее и сделать работоспособной, операциональной.

3. — Это наш третий пункт, который формулируется следующим образом: теоризм односторонне проясняет и борется на практике с общей матрицей подобия и Господства, которую он охватывает [enveloppe], причем последняя находит свое ультимативное воплощение в не-философии, не исправленной под руководством теоризма.

3.1. — Здесь необходимо внести уточнение. Не-философия и теоризм — это два направления мысли, которые развиваются на одной и той же опоре, а именно с опорой на Реальное, строго проясненное как Единое-ничто-(иное)-как-Единое, то есть радикально Имманентное (прояснение или открытие, которым мы обязаны Франсуа Ларюэлю). Другими словами, не-философия и теоризм имеют одну и ту же рабочую опору; оба они говорят:

3.1.1. — Существует последняя инстанция, которая является Реальным-ничем-кроме-Реального (то есть Реальным, не смешанным ни с чем иным — или с тем же самым!).

3.1.2. — Существуют инстанции, которые составляют реальность, чьей формой является философия (или религия) как мысль-мир (или как практика-мир).

3.1.3. — Согласно Реальному, существует такая односторонняя, невзаимная детерминация реальности (или мышления-мира), что происходит производство мысли, которое не относится к философии (или религии), но и, напротив, не притязает на ее отрицание, и которое, следовательно, должно быть названо не-философским (или не-религиозным).

3.2. — До сих пор все понятно. Дела усложняются, как мне кажется, когда мы рассматриваем не-философскую мысль, которая является одновременно тремя вещами: она трансцендентальна в качестве субъекта, клонированного согласно Реальному; она трансцендентально-априорна в качестве силы (-)мысли; она априорно-трансцендентальна в качестве односторонней практики теории. Необходимо понимать, что если мы можем таким образом различать не-философские «слои», отсюда вовсе не следует, будто каждый из них можно взять в отдельности от двух других: напротив, не-философская мысль в последней инстанции является одновременно субъектом, мыслью и практикой.

3.3. — Именно здесь все идет не так, и теоризм в некотором роде берет верх. Ведь что происходит при этом отождествлении субъекта, мысли и практики? Не-философия становится неспособной быть чем-то иным, кроме теоретизма [théoricisme] — конечно, радикального, а не мирского и пропитанного философской самодостаточностью, но, в конце концов, с точки зрения надежд, которые можно возложить на наконец-то изобретенную строгость в произведении [à l’œuvre], разница не так уж и велика.

3.4. — Теоризм отделяет в последней инстанции субъект от мысли и тем самым делает теорию способной действовать в трансценденции, не мирозатворяясь, через имманентное посредство трансцендентального метода. Теоризм служит радикальной пролетаризацией и милитаризацией теории, а не ее теоретистской Реформой в последней инстанции.

3.4.1. — Это мышление, способное порешать [trancher] в мысли-мире в той мере, в какой оно растворяет из своей односторонней троицы дуалитарное смешение субъекта, мысли и практики, эту не-философскую амфибологию, согласно которой клонированный субъект есть тождественно сила (-)мысли, а сила (-)мысли сама по себе есть тождественно унилатеральная практика.

3.4.2. — На что Франсуа Ларюэль отвечает, что односторонняя троица содержит лишний термин, который пришел неизвестно откуда и чересчур попахивает Платоном (что, кстати, мне кажется скорее ошибочным, нежели оскорбительным, но неважно).

4. — Что важно и что я хотел бы подчеркнуть, так это разногласие между не-философией и теоризмом. Не для того, чтобы решить его здесь, а для того, чтобы подчеркнуть, что я извлекаю из него в плане работы. Это мой четвертый и последний пункт, который касается недавно начатого проекта с Франсуа Ларюэлем, одно из достоинств которого, на мой взгляд, состоит в том, что он придает форму и плодотворность нашему разногласию.

4.1. — Этот довольно амбициозный проект касается создания Международной не-философской организации (Organisation non-philosophique internationale, ONP[h]I). Не то чтобы я чувствовал в себе призвание «управленца» мировой не-философии, но все же я считаю необходимым дать не-философии организацию, которая будет следовать ее принципам, как их оттачивает и делает операциональными теоризм.

4.2. — Вместо того, чтобы ходить вокруг да около или перефразировать себя, я предпочту прочитать непосредственно статью временного устава Онфи, которая касается ее цели.

Ст. 2. — Целью организации является продвижение теоретической и методической плодотворности и строгости последней инстанции, которую несет в себе не-философская дисциплина.
Ст. 2.1. — Разрывая с морально убогой и теоретически несостоятельной максимой (теория и мораль выражают друг друга) „такие дела, что уж тут…“ [sékommça, que voulez-vous], под эгидой которой не-философы, полагающиеся на свою практику, слишком часто и даже почти всегда недалеко уходят от истины, [Онфи] существует для того, чтобы утвердить в порядке метода (или методов) и не-философского производства (или производств), что существует последняя инстанция и что все остальные (по отношению к ней) автономны и консистентны; точнее сказать: что, поскольку существует последняя инстанция, все остальные (относительно) автономны и консистентны.
Ст. 2.2. — Речь идет о том, чтобы придать не-философской радикальности ее видимость и действенность (ее неограниченное и необоюдное острие), с тем чтобы трансцендентальное железо теории-метода было навсегда вколочено в достаточную эмпирическую плоть практики-мира. Таким образом, цель организации состоит в том, чтобы вырвать не-философию из полумирской самодостаточности ее практики, организуя ереси (которые представляют собой различные не-философские устройства [dispositifs]). Не то чтобы нужно было ограничивать или «контролировать» не-философские инстанции (ереси), но, напротив, нужно дисциплинировать их в последней инстанции и привести в (односторонний) боевой порядок, чтобы повсюду в мире и во всех мирских дисциплинах, где трудятся не-философы, указанная работа могла вестись по отдельности сообща, а не разрозненно и подвергаться стихийной мирской суете.

5. — Тогда, я полагаю, мне зададут следующий вопрос: почему ты помещаешь эту организацию под эгиду не-философии, вместо того чтоб создать, собственно, какую-нибудь, там, Международную теористическую организацию (Organisation théoriste internationale, OTI [или ORTIE (фр. ‘крапива’), по удачному предложению Дидье Мулинье])? На что я отвечаю, что это очень плохой вопрос, ведь он не учитывает того, что теоризм — это не-философия, исправленная в том пункте с субъектом и методом, т. е. избавленная от того последнего остатка господства, который я обозначаю как ее либерализм последней инстанции.

6. — Этот теоретизм стихийной (или дезорганизованной–дезорганизуемой) не-философии, который обрекает строгую теоретическую работу на постылый «выбор» между методической и тем паче организационной импотенцией (из опасения вновь впасть в светскость), с одной стороны, и теоретической непоследовательностью (где не-философия охотно смешивается с философией, зачастую под «педагогическими» предлогами), с другой, требовал лечения.

7. — Именно над ним (помимо прочих вещей, конечно, но все же в первую очередь) я и начал работать в своей диссертации.

14 декабря 2002 года

Ф.Л. Отцеубийство, или Как Святой Жиль с мечом наперевес исправляет не-философию

Онфические не-философы прочли введение Жиля Греле (Святого Жиля, очевидно, в память о Святом семействе Карла Маркса) к его защите диссертации. Его публикация на сайте соответствует уставу Онфи. Поскольку я собираюсь ответить на критику Жилем того, что называется мною «не-философией», я хочу отметить объективность и преданность, с которыми он выполняет свою работу в нашей организации и которые не могут быть поставлены под сомнение, в то же время надеясь, как и каждый из нас, дать ему правильный импульс. Точно так же как рядовой член Онфи, а не как его Председатель [Président], я хочу с такой же энергией оспорить его направление — ориентацию, которая кажется мне проблематичной в его аргументации, намерениях и последствиях. Для начала мы должны постепенно понять почему, раз это ориентация, и не факт, что проблема Онфи заключается в ее ориентации. Что значит ориентироваться [s’orienter] в Онфи? Опасное напоминание, отчего б не спросить, что значит оксидентироваться [s’occidenter] в Onphi? Я бы предложил схематично разделить пространство материала Онфи, но не неделимую причину его употребления, и что в этом смысле не может существовать несколько «не-философий» (в буквальном смысле слова «уни-латерально» — УНИ-ЛИТЕРАЛЬНО?). Поэтому в случае Святого Жиля я буду критиковать серьезную путаницу между задействованиями и интерпретациями его аксиом. Мы внимательно проверим, является ли это предуведомление новым ортодоксальным замыканием или же, напротив, строгое соблюдение стиля нф [= не-философии] — способ как можно в большей степени освободиться от оков этой высшей доксы, дабы лучше отделиться от религиозного.

Контекст интервенции, о которой говорит Святой Жиль, не столь метафоричный в его понимании, — это война с Университетом и в его интересах. Сюда входит и война по той же модели с нф и в ее интересах. В каком виде? В философской и психоаналитической традиции такой поступок не имеет другого названия, кроме «отцеубийства». Этот термин, очевидно, подходит для платоника. Конечно, для того, чтобы имело место отцеубийство, должен быть отец. Но в этой традиции именно отцеубийство создает отца или же открывает его. Волей-неволей я принимаю на себя эту функцию, которую мне поручает Ж.Г., даже если позднее придется уточнить, в какой степени собственное имя изобретателя еще может быть связано с нф. Будучи операцией символической во всех смыслах слова, отцеубийство имеет свои преимущества: оно оставляет после себя небольшое, но полезное доктринальное наследие (ценно только «открытие» Реального), которое можно употребить и, главное, воспользоваться им лучше, чем Отец, который не сумел его приумножить, а также оставляет вакантную, по крайней мере, доктринальную власть, которую можно вновь взять на себя. Кто станет новым главой не-философской фратрии, той, которая посвящена задачам теоретического порядка, разумеется, даже теористического [théoriste] — я не говорю об Onphi и не путаю ордена. Но в этом ордене он объединяет орду не-философских братьев (и сестер, я полагаю?) войной всех против всех или каждого против каждого. Отсюда его жалоба на определенный пацифизм и, что еще более отвратительно, на мягкий либерализм нф. Старая диктатура пролетариата, теперь принятая на себя Христом с мечом наперевес… Лично я, помимо безусловного (антигегельянского) отказа от войны как чего-то Реального или как Последней Инстанции, не вижу в нф ничего либерально-пацифистского, то есть в субъекте, особо определенном как [находящийся] «в-борьбе» [en-lutte]. Какой смысл в борьбе, если она не является освобождением, в отличие от либерализма как разотчуждения Мира [Monde]? Святой Жиль делает вид, что не замечает, как я тоже использую гнозис, который, без сомнения, отличается от гнозиса «новых философов» [Жамбе и Лардро] и от того, что в нем осталось «пролетарского». Гнозис по сути своей не принадлежит к какой-либо доктрине (отсюда и проблематичность его употребления в качестве единственного материала), и ересь, которую он допускает, не может служить для идентификации (в обычном смысле этого слова) мысли или личности, нового святого семейства. Гнозис — это скорее фактор или показатель философского материала, «закваска» или «соль», фермент, который призван «поднимать» борьбу, превращая ее в восстание. Что касается вывода из этой дискуссии, то он будет заключаться в том, что не-философия не может совершить отцеубийство, которое она в каком-то смысле считает невозможным или галлюцинаторным в самом его понятии, зная об Отце или Мире [Paix] только как о Человеке, а не Боге, и о преступлении только как о преступлении субъекта-в-мире против другого. Со Святым Жилем мы находимся здесь на уже вполне известной территории, которую я продолжаю называть «платонической». В нф тоже много платонизма, хотя, пожалуй, и не больше, чем в любой иной философии, не говоря уже о том, что именно Платон и послужил предвестником божественной философии или ее главным противником, первым в длинной очереди, замыкаемой Гегелем с Ницше.

Аргументация Святого Жиля, учитывая обстоятельства, может быть, разумеется, только полемической и стратегической, но тем не менее она теоретически очень жестокая. Она складывается из трех частей, что никого не удивит.

а. Общая цель, по-видимому, состоит в том, чтобы избавить Онфи (которая здесь выступает в качестве причины и места сетевой публикации текстов, а также их адресата) от опасности появления какого-либо официального учения, поскольку нф рискует стать «ортодоксией». Для этого он сводит ее к интересу простого открытия, открытия Реального — кстати, с моей стороны чуть ли не невинного, как если бы однажды утром я наткнулся на неожиданный и, надо признать, немного незаслуженный клад. Какая удача ему выпала! Находка, сделанная почти вопреки его воле! Даже имя его «изобретателя», того, кто клад открыл [invention во фр. праве означает обнаружение клада. — Прим. пер.], упоминается лишь для того, чтобы быть помещенным в скобки. Таким образом, лишенная автора и, что более важно, философской случайности, нф сводится к трем относительно формальным и нейтрализованным аксиомам, подобно пульту или паспарту. Против риска слишком известной «ортодоксии» — подлинной головы Медузы, с помощью которой не-философы пугают друг друга и, возможно, утверждают свое стремление заменить одну ортодоксию другой — Ж.Г. устанавливает эквивалентность интерпретаций с опорой на Реальное, ставшее абстракцией, пустой и универсальной оболочкой, к которой, кстати, язык стал безразличен. Если он безразличен к Реальному, то он не безразличен к своему наименованию в нф, и если Реальное не выкупается именем «Ларюэля», то его наименование, то есть сама нф, от него не отлучена [forclos]. И вот почему я не могу быть полностью безмолвным и вынужденным притворяться мертвым (хотя мне этого не хочется), когда говорят на… моем языке, как я говорю на языке Платона, Канта, Ницше и т. д. Даже открытия математиков и физиков, а также психоаналитиков («будьте лаканистами, коли хотите, я же — фрейдист»), имеют собственное имя, а не только романы. Не говоря уже о философах, ведь Система Абсолютного Знания тоже носит имя Гегеля. Само собой разумеется, я не верю в идею нф как нейтральной теоретической дисциплины, противоположной личному творчеству, все это воображаемо, что не означает, будто у нее нет теоретико-дисциплинарного аспекта, который нужно развивать. Пользуясь случаем, я хочу поприветствовать Жиля Греле, которого я очень уважаю, автора не-религии… Именно на основе этого формализма мы позволяем себе поставить знак равенства между различными возможными «нф» и, в частности, между существующей нф и не-религией.

b. Но этот формальный мир [paix] был лишь клочком бумаги, потому что все переворачивается, и это первоначальное сокращение не-философской самодостаточности было лишь подготовительной операцией, которая позволила под названием нф проскользнуть другой интерпретации, а именно не-религии. Я достаточно часто осуждал в своих лекциях политику кукушки — политику философии по отношению к науке, — чтобы не удивляться последнему «куку!» не-религии. Внимание! Ребенок «за спиной» или замена ребенка в колыбели, как угодно! Если язык выбирается, несмотря ни на что, как у Святого Жиля, по критериям заостренности [tranchant] и способности к разделению, если он становится детерминантом для самого Реального, то тогда Реальное становится тайно ангажировано, задействовано, а не нейтрально, как предполагалось, это Реальное как «имманентное разделение» — что это означает, мы видим постоянно. В конце концов, существует иерархия словарей, и не-религия противопоставляется (без прохождения через работу над объединенной теорией) нф и считается более эффективной в борьбе с Миром [Monde]. Эквивалентность была уловкой, чтобы избавиться от нф и утвердить превосходство не-религии. Это главная тема «исправления» нф. Очевидно, что это не исправление, а новая интерпретация всех аксиом, которая позволила сию замену, тревожное выправление мечом…

c. Наконец, что может последовать за этой диадой противоречивых позиций, упрощением или эквиваленцией, а затем оценкой религии? Третий термин, очевидно, синтез системы. И, как мы понимаем, именно термин нф выполняет эту функцию, но это полностью сверхдетерминированный и несогласованный термин, который должен сохранять преимущества «классической» нф и не-религии, таким образом объединенных. И вот мы снова оказываемся в лоне системы. К этой двусмысленности присоединяется отказ говорить «Бог» заместо «Реального», но прежде всего концепция «ориентальной философии» или религии, которая то исключает окцидентальную философию, то включает ее как неполный момент. «Религия — это скорее мысль-мир, нежели философия» (Святой Жиль)? Нет, она более угрожающая и преступная (а стало быть, и гнозис тоже?), но она не дает ни адекватного словаря, ни критической техники, которые предоставляет философия и которые требуются, чтобы говорить о не-религии от имени Реального. Так что это была философская операция. Ее другие названия: «таскать каштаны [из огня]» или «разделяй и властвуй»… «Многообразие нф», «течение» или «мода» Ларюэля, «вариант Ларюэля» (формулировки, взятые наугад из бесед с различными интер-не-философами) — эти формулы имеют смысл уже приблизительный, только для задействований, и не могут означать интерпретации. Необходимо, в частности, прояснить терминологию не-религии и не принимать ослепительные огни ориентального просвещения за слепую ночь не-знания. Нф не является ни «философией с широко закрытыми глазами», ни «ослепленной» философией.

⁂

Давайте разберемся в сути [fond] проблемы. В чем заключается основной аффект, πάθος Святого Жиля? Это платонический χωρισμός (раздел и размещение), который перешел в гнозис. Однако нф является тем, чем она является, только радикально различая χωρισμός, который подразумевает созерцательный надзор [survol] разделения, и имманентное бытие-отделенным или без-отделения. Унилатеральность, если угодно, это χωρισμός, который «стал» радикально имманентным или, точнее, отделенным-без-χωρισμός (поэтому она избегает антиплатонического возражения Аристотеля) и требует серьезной редукции платонизма и гнозиса. Аргументационная техника Ж.Г. состоит в надзорном разделении, в разделении против фетишизированного тождества, но разделении, которое он рассматривает как имманентное. Взятое как реальное, разделение имманентно, о чем он прекрасно осведомлен и говорит об этом, но речь идет о полуимманентности. Сущность философа заключается в том, что, говоря об имманенции, он продолжает рассматривать ее как Логос, вместо того чтобы практиковать ее имманентным образом. Отсюда и теоризм, и последняя экстериорность разделения. В этом заключается источник 1) его пафоса остроты и строгости, 2) его критики тождественности (?) трансцендентального и субъекта, 3) его призыва к односторонней троице и четырем отдельным терминам. Будто он еще раз на посошок, в последний раз разрезал радикальную имманенцию и разбил на отдельные или полуотдельные части. Тогда все становится ясно по-другому, менее формально и субъективно, но более платонически, а именно: отцеубийство касается не столько «открывателя»-не-философа, сколько Реального или Единого. Нф это не философия Парменида, несмотря на их радикальное тождество, которое больше не является тождественностью Бытия-Единого и которое открывается, не трансцендируя, как Одно-сторонность. Но и здесь ему нужно было убить Реальное, чтобы сформулировать троицу или четвертование инстанций и поместить в нф если не жизнь, которую Платон хотел поместить в Пармениде, то по крайней мере острие или лезвие меча. Когда, напротив, радикальная имманенция больше не является предметом созерцания, когда она является слепым или неученым [indocte] детерминантом практики, между ней и ее разделением (свойством, которое все еще воспринимается извне) имеется строгое тождество, но не разделение, а Одно-сторонность, которая приобретает свой истинный смысл и более не является предметом созерцания. Необходимо перестать тайно представлять себе в последний раз Единое и разделение; именно Единое отделено своей имманенцией, является «Иначе-чем…» трансцендентности или односторонним по имманенции, а не по трансценденции. Иными словами, Святой Жиль, как и все философы, которые апеллируют к имманенции, в последний раз созерцает, но созерцается им по-прежнему разделение, бытие-отделенным как разделение. Отсюда и маоистские формулы, которые он критикует, но только наполовину: Единое делится на Два, Два объединяются в Одно. Именно с помощью таких формул философия просто противостоит Гегелю, вместо того чтобы утвердиться в имманенции, которую можно назвать радикальной, то есть радикально высказанной в том смысле, что само высказывание имманентно, хотя и пользуется трансценденцией Логоса. Я считаю, что эта платоническая отсылка, далеко не ошибочная и даже не оскорбительная, поскольку она исходит вовсе не от антиплатоника, является ключом к пониманию ностальгического проекта Святого Жиля.

Эта тождественность (себе) имманенции не разделена ни внешне, ни внутренне, она в любом случае исключает амфибологию внутреннего и внешнего. Именно таким образом нф, не без труда и колебаний, пришла к унилатеральной дуальности как имманентной, а не созерцаемой. Отсюда и происходит различие? нет, именно унилатеральная двойственность узлования (эксплицитно выраженная у Ницше, Лакана, Бадью) и клонирования как фундаментальных операторов, один из которых принадлежит философии, а другой — нф. Узлование использует трансцендентные части или части, находящиеся в процессе разделения, и связывает их узлом, который сам по себе трансцендентен, хотя и включен в узлование наряду с любой другой частью. Клонирование — это лишь соблюдение «закона» радикальной имманенции для любой инстанции в отношении (или, скорее, не-отношении [non-rapport]) к Реальному. Клонирование не накладывается на дважды трансцендентные инстанции (сами по себе и в соответствии с их отношениями), а на инстанции, которые оно уже единоразово преобразовало в трансцендентные, то есть относящиеся к радикальной имманенции, которая распределяет это «единоразово». В свою очередь, односторонняя дуальность клонирования (самого по себе являющегося такой дуальностью) и философско-мирского узла не является узлом философии и нф. Последнее является клоном первого. Нф посвящает себя производству клонов в своем собственном смысле, в этом состоит его «восстание».

Поскольку речь зашла о собственности и несобственности, несколько уточнений. В любом случае, я не изобрел «Реальное», ни Единое, ни человека (все философы…), ни даже идею или готовое выражение «радикальной имманенции» (Мишель Анри и, возможно, другие; Мен де Биран? Маркс?). Ни даже идею структуры-треножника (в конце концов, Маркс и Лакан тоже уже это сделали…). Зато я изобрел несколько вещей, которые, с моей точки зрения, характерны для нф и действительно отличают ее от философии. Это восемь способов редуцировать радикальность или радикализацию к Радикалу, поставить примат Радикала над радикализацией, или Единого над односторонностью, что можно было бы поспешно назвать логикой радикальности или унилатеральности, но что составляет инстанции ее практики, условия ее реальности, а не существования. Это

1. полный смысл имманенции как сугубо реальной, а не трансцендентальной;
2. необходимость рассматривать имманенцию через имманентность, на имманентный манер, как нечто неподвластное надзору или обзору [survol] философа, то есть полный смысл ее радикальной, а не абсолютной природы;
3. бытие-уже-данной философии в Едином, ее вклад или ее единосторонность;
4. структура реальной имманенции как односторонности или Иначе-чем…;
5. пара детерминации и детерминации-в-последней-инстанции (клонирования) и отождествление второй с понятием Маркса;
6. односторонняя дуальность Человека и субъекта, устранение их смешения;
7. радикальная имманентность или Одно-сторонность как человеческая мессианичность или имманентное будущее, как бытие-обращенным-в-сторону-мира, призвание нф к утопии и фикции;
8. не-философский дискурс или субъект как объединенная теория математического (аксиоматического) аспекта и философского или оракульного аспекта.

Все эти характеристики обрисовывают утопию Человека как негативную tabula rasa (в противоположность утопиям как позитивным и смертоносным tabula rasa), которая принимает вид человеческой математики (в противоположность «божественной математике» Лейбница и любой философской математике, такой как платоническая).

Точка, в которой сосредоточены сопротивления, несомненно, заключается в изобретении человека как Имени-Человека [Nom-de-l’Homme], первого имени для причины мысли. А то, что вызывает споры, — это стиль нф как идентичность стиля, который имеет двойственный аспект: дисциплины и произведения [œuvre], теоремы и оракула. Но истинная трудность в понимании не-философии глубоко скрыта в самой философии. Дело в том, что от Парменида до Деррида и даже до Левинаса она не перестает преобразовывать тематическое содержание своей трансценденции, забывая при этом преобразовать также операциональную или формальную трансценденцию, то топологическую, то логическую, в которой она разворачивает свои операции и ткет свою традицию. Философия тоже имеет два уровня: условия жеста и поверхностную тематику. У нее имеется пресуппозиция, но она игнорирует ее или же стирает в том единстве видимости, которое зовется Логосом. Не-философия рискует пойти по тому же пути и довольствоваться работой на тематическом уровне философии — только не над ее поверхностными объектами и болтовней (мы уже давно не говорим об этом, и в любом случае это сугубо сырье, материалы для преобразования), но над формой-трансценденцией ее объектов. В конце концов, она рискует поспешно унаследовать от философии ее задницу: еще более глубокую, нежели игра трансценденций, пресуппозицию. Именно это и означал императив радикальности имманенции: обращаться с имманентностью на имманентный манер, не превращать ее в новый объект. Отсюда и не-(философия), и отказ от платонического χωρισμός, символа всякой философской абстракции.

Вы все вправе [en droit] (то есть «уполномочены» [en pouvoir]) лишить меня иллюзий, которые я создал себе из-за чрезмерного нарциссизма. Вплоть до моего имени, которое, как я замечаю, здесь и там все больше отрывается от нф и становится акциденцией в его истории. Правда, я назвал «нф» этим термином, чтобы освободить ее от себя и освободить себя от нее, но не следует забывать, что по крайней мере было крещение, и что воленс-ноленс я «отец» и «священник» безбожной конфессии, а не просто носитель аксиом в этом человеческом деле. Не стоит питать иллюзий, наследие разлетится на куски и интерпретации. Но трудно не указать в первый раз, в чем сущность распри [différend]. Мы смешали — и Святой Жиль больше всех, но и с большей решимостью, нежели другие, — многообразные проявления нф, возможные и необходимые, с ее интерпретациями. Не-философская свобода задействования и философская свобода интерпретации. Задействования требуют пересматривать нф с нуля с точки зрения ее философского материала и, следовательно, также формулировать ее аксиомы, придерживаясь этих пределов, но ни в коем случае не давать сразу же расходящиеся интерпретации ее аксиом. Расходящиеся, поскольку не учитывают материал, из которого эти аксиомы происходят в нф, и поскольку они сами не видят, что служат симптомами другого видения мира. Однако я должен признать себя виновным в неточности: утверждения не-философии — не чисто математические аксиомы и теоремы, они имеют только математический аспект. По своему происхождению или источнику они являются математическими и трансцендентальными. А по своему функционированию, детерминированному в-Реальном, внутри не-философии они есть идентично-в-последней-человечности сущности [entités], имеющие аспект аксиомы и аспект интерпретации (или оракула, как я теперь люблю говорить), которые так и манят, и я сам поддаюсь этому искушению, изолировать их и преобразовать в полную свободу интерпретации.

Я повторюсь, что Святой Жиль четко разграничивает свою работу в качестве руководителя Онфи и свою личную позицию в теории, и я отвечаю ему только по последнему пункту. Но этот конфликт в любом случае затрагивает судьбу Онфи, он не может не надеяться направить ее по теоретическому пути (по пути теоризма). Сколько авторитарного платонического идеализма в этом притязании, уж не город ли это Законов, пересмотренный гнозисом? Все это, конечно, по-своему логично. Я вижу большой талант в его попытке и восхищаюсь смелостью такого решения. Но оно кажется мне чуждым «духу» и, прежде всего, плодотворности нф. В конце концов, отцеубийство, хотя и является традицией, происходит только один раз или лишь в одном смысле. Это было возможно для Платона и представляло собой возможное обогащение Парменида, вводя Иное как небытие и язык, но возможно ли это с той же плодотворностью в не-философии, на сей раз со введением и с примешиванием (не-)религии, иначе, нежели как философский и религиозный ресентимент? Если философия начинается с преступления, то, без сомнения, она обязана следовать дальше по тому же пути, так что преступления философии, после того как было совершено основополагающее преступление Платона, являются реакцией и самообороной. Отсюда, без сомнения, Маркс, история начинает трагедией, а повторяет или завершает комедией.

Наконец, я бы сформулировал просьбу о не-философской этике дискуссии.

Что меня утомляет, признаюсь, так это постоянное использование под видом аргументации т. н. реторсии (самодовольный — нет, ты! ортодоксальный — опять ты! мирской — да сам ты…! господин — ты, снова!)

Нужно было придумать этот жанр парирований, основанных на смешении задействований нф и ее глобальных интерпретаций! Реторсия — это закон, но, как и любой слишком человеческий закон, он должен приобрести измерение, которое его смещает или, скорее, ставит на место и лишает его авторитета, но не всей действенности. Если не-философ авторизует лишь себя самого, но в пределах Реального-последней-инстанции, пускай он помнит, что его критика других не-философов может прибегать к реторсии только в тех же самых пределах Реального-последней-инстанции.

3 октябра 2003 года

Ж.Г. Тракт (ат) 13. Борьба на два фронта

1 — Не-философия выходит из состояния конфиденциальности: она была ярлыком одного труда, а именно — труда Франсуа Ларюэля; теперь она начинает существовать как дисциплина.

1.1 — Международная не-философская организация приспосабливается в последней инстанции к дисциплинарному существованию не-философии.

1.2 — Факт остается фактом: дело продвигается медленно, встречая большое сопротивление как вовне, так и изнутри не-философии; плодотворность исследований и достойный уровень соперничества еще не достигнуты.

2 — У этого, вне всякого сомнения, имеется главное объяснение: в отличие от философии, не-философия, предоставленная сама себе, — это расходник [dispensable].

3 — Здесь уместно напоминание. Точно так же, mutatis mutandis, как не требуется изучать физические науки, чтобы иметь отношение к физическому миру, не требуется мыслить в не-философии, чтобы быть философом.

3.1 — Так уж вышло, что люди Западные [les Occidentaux] обязательно философствуют, причем философия — не столько дискурс западного мира среди прочих, сколько мир-дискурс Запада, то, через что и в чем, начиная с Платона, западный мир состоит, творит Мир и увековечивает себя как таковой.

3.2 — Не-философия, со своей стороны, не является дискурсом и не соперничает с философией: она не призвана заменить ее, утверждая необходимость «большую» или «лучшую», чем ее собственная, но существует, чтобы освещать и сопровождать не-необходимым образом свой объект, который является философским или греко-библейским уделом западного человека.

4 — За исключением того, что это освещение в той мере, в какой оно имеет расходный характер, имеет свои последствия: стерилизуя философию в той же мере, в какой оно ее проясняет (априорно) и употребляет (экспликативно), оно обобщает ее — и генерализует вместе с ней техно-либеральное господство глобализованного Запада, обрекая не-философскую мысль на машинное безразличие, а субъекта не-философа — на прагматико-мистический индивидуализм и стихийную организационную светскость.

5 — Именно на основе этого наблюдения была создана Международная не-философская организация, целью которой было продвижение и укрепление не-философской строгости в максимально широком масштабе, но прежде всего обеспечение того, чтобы не-философская дисциплина не поддалась мерзкой светскости, бесплодию и отсутствию остроты, предлагаемых мышлению гипер-деконструкцией как его всеобщим эквивалентом и базарным местом для беспрепятственного обмена мыслей.

6 — С этого момента Международная не-философская организация может быть определена как боевая организация. Сражаясь на два фронта, она стремится вырвать философов и не-философов из достаточности (мирской или не-мирской, империалистической или миноритарной, авторитарной и культурной или безразличной и стерильной) их соответствующих стихийных практик.

7 — В качестве противовеса нерасходному практицизму [praticisme] философии и расходному теоретизму [théoricisme] стихийной не-философии (а также их полурасходным контрфилософским посредникам) Международная не-философская организация намеревается развивать воинственность теории, которая, с ее ненавистью без примесей к мирской философии-форме, дает не-философии ее окказиональное и нерасходное организационное острие.

8 апреля 2003 года

Рэй Брассье. Недостаточность не-философии

1. Хуже философского самодовольства [suffisance] может быть только не-философское самодовольство.
1.1. Тот факт, что философия уже не-философски дана как оказия [occasion], не означает, будто бы уже существует не-философия, автономная и независимая от всякой философии.
1.1.1. Не-философия возникает лишь как принятие-к-сведению само-достаточного [auto-suffisante] сопротивления радикально данному: а именно сопротивления, передаваемого самим не-философом.

1.2. Только потому, что существует философия — в стихии [или начале, élément] коей уже свернута всякая мысль, — может существовать не-философия. (Именно философское «уже» является не-философски «уже-данным».)
1.2.1. Утверждать обратное — значит верить, что мысль есть уже-данное, а следовательно, соучаствует в конституировании радикально данного; значит погрузиться в гипофилософскую иллюзию достаточности не-философии.

1.3. Эта путаница лежит в основе самодовольства, проявляемого не-философами, когда они думают, что не-философу не нужно быть философом.

1.4. Философы — не имбецилы [imbéciles].
1.4.1. Утверждать обратное — значит впадать в гипо- или антифилософское самодовольство.

1.5. Деконструкция — это философия, которая функционирует как претекст [prétexte, также ‘предлог, отговорка’] для гипофилософского самодовольства.
1.5.1. Не-философия — это не деконструкция.
1.5.2. Философия-как-материал [philosophie-comme-matériau] не есть «текст» [texte].
1.5.3. Тот, кто начинает говорить о «тексте» или «текстуальности» применительно к философии-как-материалу, — не кто иной, как позорный деконструктор.
1.5.4. Деконструкция лишена ставок [enjeux].

1.6. Тот факт, что не-философия освобождена от всякой философской телеологии, не означает, что не-философия, будучи теоретической практикой, лишена ставок.

1.7. Для того чтобы иметь полномочия [pouvoir] мыслить на уровне не-философии, необходимо мыслить на уровне философии.
1.7.1. «Не-философ», неспособный мыслить на уровне философии, попросту гипофилософ.

1.8. Выказывает себя имбецилом вовсе не философ, занимающийся философией на самодовольный манер, а скорее не-философ, который в притворном достатке верит, будто бы в его власти не делать ставку на философскую строгость, а равно и на не-философскую строгость.

14 апреля 2003 года

2005–2006 — Ж.Г. Материалы sans-philosophie

Нижеследующее — тексты Жиля Греле, носящие одновременно теоретический (или теористический) и организационный характер, с ныне почившего сайта sans-philosophie.net, который он вел как соредактор (наряду с Ларюэлем и Брассье) книжной серии Nous, les sans-philosophie изд-ва L’Harmattan.

Тракт (ат) 17. Пусть наши знамёна развеваются на ветру!

[1] Те, кто без-философии, гностики и материалисты в радикальном смысле (т.е. в смысле, избавленном от товара, что всегда идет внагрузку к мистико-иллюминатскому «гнозису» и историко-энциклопедическому «материализму»), безусловно, глупы [bêtes] до слез.

[2] Но внимание: не так глупы, как их ноги. Ведь все-таки не следует путать глупость духа времени, глупость — как у коров, что жрут сено, — думать ногами (в смысле Ницше, а не Лакана), с глупостью тех, кто без-философии, которая берет начало в их отвращении к сделке, уступке или компромиссу как таковым и в их слабости, заставляющей их краснеть от стыда во всех смыслах этого слова.

[3] Если же те, кто без-философии, глупы, то это в силу их методической ориентации: они считают, что ноги — или жизнь, реальность, короче говоря, все то, для чего, по мнению интеллекта и тупоумия, его тени, с которой тот сочиняет (некий мир и даже, с помощью философии, Мир как таковой), мы созданы — нам не нужны.

[4] Так что они никоим образом не стремятся встать на ноги — проявить себя через сочинение произведений или систем, — распространяя высказывания, которые они могут и должны предлагать по случаю: устройство без-философии, которое включает в себя, в частности, настоящую электронную платформу, сборник (изд-во L’Harmattan) и семинар (в Université Européenne de la Recherche), публикует краешки теории, чья строгость сосредоточена в надежде-императиве для всех и каждого (вновь) расправить крылья. 

[5] Все это — пролетарская гласность [publicité] или, лучше сказать, теористическое восстание в рамках временных ограничений простой огласки.

[6] У этого есть только одна цель, которая делится или, скорее, неизбежно диализируется: напомнить, что в конечном счете ноги суть практика и что в практике живет смерть (и всегда побеждает в конце); призвать к методу, к крыльям, которые дает метод, когда, пронизанный радикальным манантом, который является материей en personne, человеком-первоматерией [l’homme matière première], он призывает к теории.

[7] Да здравствует слабость теории! Долой силу практики и сделки разума! Настал час тех, кто без-философии!

25 сентября 2005 года

Бюллетень n°1

«Мы ежедневно умываемся, подметаем пол для поддержания чистоты, для удаления пыли» (Мао Цзэдун, Маленькая красная книжка).

[Бюллетень: небольшое письмо, в котором описывается состояние дела, представляющего общественный интерес; хроника сражения, военной операции.]

[1.1] Из инструмента восстания, предписывающего не-философию, и теористического требования быть одновременно стрелой и мишенью Международная не-философская организация (ONPhI) с первого года своего существования превратилась в полупустую витрину, в которой постепенно скапливалась пыль… Параакадемическая махина [machin (e)], которая в течение двух лет призывала лишь к разрушению — хорошему подметанию. 21 января — дата станет переломной, если перелом вообще возможен, — это будет сделано: ONPhI, двусмысленная антиципация устройства и движения тех, кто без-философии, сегодня готовых к бою, будет официально распущена (чтобы, по всей вероятности, быть пересформированной вокруг веб-сайта www.onphi.org как инструмента продвижения не-философии).

[1.2] Рэй Брассье больше не желает быть связанным с руководством серии Nous, les sans-philosophie, разделяя радикальную приверженность sans-philosophie только в виде критической поддержки. Он согласился прояснить и обнародовать здесь свою позицию в ближайшем будущем.

[1.3] Активация плана Вижипират после введения чрезвычайного положения во Франции, по-видимому, привела к замораживанию — в целях тщательной проверки — деятельности, находящейся под контролем Министерства науки, в частности деятельности Université Européenne de la Recherche. Отсюда и постоянные задержки с началом Семинара тех, кто без-философии, который принимала ассоциация под председательством Жана-Пьера Фая. Можно надеяться, что недавнее снятие чрезвычайного положения вскоре разблокирует ситуацию и позволит нам наконец начать нашу работу на 2005–2006 годы (которая будет открыта для всех).

[1.4] Большой антиэкономический диптих Жака Фрадена, состоящий из Скудного пути восстания (224 стр., формат 15,5×24, 21 €) и Науки бедных. Трактата о смертном богатстве (400 стр., формат 15,5×24, 32 €), только что вышел в свет в серии Nous, les sans-philosophie (L’Harmattan). Его тезис: для человека не может быть экономики, демократия по-человечески требует отмены экономики.

12 января 2006 года

Тракт (ат) 18. Регулировка

[1] Не уступать двойное требование в-реальном дисциплины изобретения и организации ереси — вот что движет теоризмом. 

[2] Вот что определило в последние 7–8 лет работу — окказиональную — по исправлению-интенсификации не-философии и изобретению-направлению ONPhI.

[3] В этом ключе sans-philosophie, как устройство и как движение, в 2005 году взяла на себя ту эстафету, которую сделали возможной продвижения антифилософских исследований и которую сделала желательной ситуация в области не-философии и ONPhI. 

[3.1] Продвижения антифилософских исследований, а именно прежде всего: открытие того, что теоризм называет радикальным манантом, открытие, которое позволяет ему избавиться от радикальной имманентности и ее «индифферентистских» следствий. 

[3.2] Состояние не-философии и ONPhI, а именно: артистизм, к которому она приводит, и параакадемизм, в котором она увязает, — две тяжелые тенденции, взаимно укрепляющие друг друга и усугубляющие всеобщую виктимизацию.

[3.2.1] Артистизм, а именно в основном: культ творца, защита произведения и одержимость его завершением. 

[3.2.2] Параакадемизм, а именно: удушение энтузиазма, редкость действий (рискованных или нет), рекуперация-стерилизация проходящих идей и забота о демонстрации, о респектабельности, о мирском статусе.

[4] Не-философия теперь занимает в податливой структуре — в «гибкой» организации — без-философии место ключевого партнера теоризма, своего рода главного союзника. 

[4.1] Отсюда и совместное руководство двумя полюсами или направлениями деятельности устройства, инициативу в которых, как и в случае с ONPhI, взял на себя теоризм. 

[5] Обратное не совсем верно: Франсуа Ларюэль, говоря недавно о «связях», которые он хочет «установить» через «вторую ONPhI» между не-философией и «параллельными, отличными и иногда конкурирующими попытками, антифилософией, sans-philosophie и т. д.», тем самым ставит свой дисциплинарный труд (или свою частную дисциплину) вне движения без-философии.

[6] Однако не стоит удивляться или возмущаться, ведь правило взаимности — в войне, в любви, в теории — всегда было лишь зловещим фарсом, ловушкой для дураков.

[7] Единственный критерий: изобретательность, острие ее передовой. Изобретай, решай и делай что хочешь — это касается и союзов, и партнерств.

21 января 2006 года

Бюллетень n°2

«Идиотия, умственная нищета. Если человек становится писателем, то не из-за легкости, ловкости, таланта — и не потому, что слова облегчают ему жизнь, — а скорее потому, что язык поражает его ошеломлением и он порой неделями остается в оцепенении» (Валер Новарина, Lumières du corps, § 65).

[2.1] В Официальном журнале от 26 февраля 2006 года было опубликовано уведомление о роспуске Международной не-философской организации. ONPhI, бывшая мертвой, теперь похоронена. Ее призрак отныне имеет полную свободу действий.

[2.2] Семинар без-философии лишился убежища (виртуального, никогда не обновляемого по «техническим» причинам), которое Université européenne de la recherche весной 2005 года по решению своего председателя согласился ему предоставить.

Причина: опасение, что в рамках этого семинара будут развиваться работы, не относящиеся непосредственно к «критическому мышлению» (в частности, касающиеся гнозиса).

Таким образом, sans-philosophie вновь остались без зала, без места для встреч и трудов.

[2.3] На сайте Stalker, который ведет Хуан Асенсио, в последние недели были опубликованы два длинных текста, посвященных сб. Теория-восстание. Ультиматум. Речь идет о «Против Жиля Греле, Теория-восстание. Ультиматум» Франсиса Мури и «Философия, без-философии и я» Бориса Сирбея.

[2.4] Le Dojo Cinéma приглашены на XV фестиваль короткометражных фильмов в Сен-Сен-Дени / Пантен, 31 марта — 9 апреля 2006 года. Там будут представлены девять их произведений, в том числе фильм Мы, остальные, чей синопсис был опубликован в Теории-восстании. Ультиматуме. Подробный каталог и практическую информацию см. на сайтах Côté Court и le Dojo Cinéma.

25 марта 2006 года

Бюллетень n°3 + Тракт (ат) 19. Одно делится на Два

[3.1] В издательстве Éditions Matière (дистрибуция осуществляется Le Comptoir des Indépendants) положено начало новой коллекции: серии «Одно делится на Два» под руководством Лорана Брюэля и Жиля Греле.

[Тракт (ат) 19. Одно делится на Два]

[3.1.1] Публиковать вместе рисунки и теорию — такова программа этой коллекции.

[3.1.2] Вместе, но без слияния [fusion] и смешения [confusion] двух: никаких унифицированных, умиротворенных, гармонизированных про- изведений, где регистры сочетаются и выражают друг друга, ни разнообразных, эклектичных, беспринципных сборников, где всё смешивается со всем.

[3.1.3] «Одно делится на Два», то есть: мы вправе разделяться — или, в данном случае: мы должны и, следовательно, можем решать, разрезать страницы, занимать сторону в одной книге.

[3.1.4] Одна книга: две обложки, два входа, два возможных направления чтения.

[3.1.5] Материал для изобретения формы, которая помещает на лице- вой стороне рисунки, читаемые в западном направлении, а на оборотной стороне — теорию, читаемую в восточном направлении, вразрез со здравым смыслом. Две работы устремляются друг к другу, соединяясь — сталкиваясь, скрещиваясь — в том месте, где завершаются.

[3.1.6] В этом устройстве место стыка — это не место сговора или соучастия, а точка напряжения и разделения: две работы вместе, обращенные спиной друг к другу, четко разделенные, и при этом действующие сообща и для него.

[3.1.7] Речь идет о монтаже, об искусстве и о мысли, которые не идут на компромисс или уступки.

[3.2] 15 июня в книжных магазинах появится книга Слабая страсть к реальному / Теоризм, метод общественного спасения Хуана Переса Агиррегоикоа / Жиля Греле (120 стр., 15×21 см, 16 €), 1-й том серии «Одно делится на Два».

[3.2.1] Онлайн-презентация на сайте издательства Éditions Matière.

[3.2.2] Живая презентация (и возможность приобрести книгу) в воскресенье, 11 июня 2006 года, по адресу: 65 rue Rébeval, Paris 19e, M° Belleville / Pyrénées.

[3.2.2.1] С 17:00 до 21:00 — выставка рисунков и присутствие Хуана Переса Агиррегойкоа.

[3.2.2.2] В 18:00: «Теория сейчас» [= трактат 20], краткое стратегическое представление издательского устройства, Жиль Греле.

[3.2.2.3] Джейсон Баркер, Гюг Шоплен и Оливер Фелтхэм будут присутствовать и в форме импровизации отреагируют на вопросы, поднятые в связи с соотношением теории и мира.

[3.3] Португальский перевод сб. Теория-восстание. Ультиматум находится в процессе подготовки для бразильского изд-ва NovaMente Editora, расположенного в Рио-де-Жанейро и возглавляемого нашей товаришкой Розане Азеведу де Араужу.

[3.4] Призыв к подаче текстов. Начало работы над коллективным боевым трудом, который выйдет в 2007 году в серии Nous, les sans-philosophie изд-ва L’Harmattan.

[3.4.1] Его название: Христо-восстание. Покушение. Его программа: попытаться коллективно изобрести и (вновь) развернуть метод — христический, мессианический — способный покуситься на Мир, на самодовольство всеобщего борделя, чьей шлюхой выступает практика, а философия оказывается великой содержательницей.

[3.4.2] Статьи — яркие, плотные, агрессивные — не должны превышать 2000 слов. Первый этап: 1 октября 2006 года. Полученные предложения на французском языке (или, возможно, на приблизительном французском и английском) по адресу gilles.grelet@sans-philosophie.net позволят оценить степень невозможности этого безумного, т. е. строгого, проекта!

Бюллетень n°4

«Философия похожа на дробилку орехов: иные люди только умудряются защемить себе пальцы, профессионалы вертят ее во всех направлениях, а есть и такие, кто использует ее, чтобы раздробить те чудесные орехи, что зовутся мыслями. / Как только научишься правильно пользоваться этой дробилкой, понимаешь, что проще всего сжимать орехи друг к другу, по их выпуклости и перпендикулярно: лицом друг к другу. Тогда дробилку можно положить в ящик, а дальше философствовать без философии или не философствовать вовсе. / Завтра будет прекрасный день, чтобы не философствовать» (Пьер Риффар).

[4.1] С 15 января в сети будет доступен фильм Une bonne manière de commencer, c’est de se donner un mythe («Хороший способ начать — дать себе миф»), снятый le Dojo cinéma и показанный в первой части сеансов Ciné 104 в Пантене с 1 по 15 марта 2007 года. Мы с Гюгом Шопленом являемся главными героями этого короткометражного фильма, снятого в Сорбонне 16 октября прошлого года в рамках мероприятия Closing Time (Бильбао, Париж, Кито).

[4.2] В ближайшем будущем в серии Nous, les sans-philosophie (L’Harmattan) выйдут книги: Не-философская мистика Франсуа Ларюэля, Пространство современной французской мысли Гюга Шоплена и Платон, не-философ Патрика Фонтейна.

[4.3] Христо-восстание. Покушение, коллективная боевая работа, которую я в некотором роде экспериментально начал весной прошлого года, не увидит свет в этом году. Проект, запущенный без значительной части энергии, необходимой для привлечения решительных бойцов, приостановлен, но не отменен.

8 января 2007 года

Тракт (ат) 21. Христо-восстание, покушение

[1] «Речь идет о разрушении, а не просто о победе, которая оставляет врага на ногах» (Поль Низан).

[2] «Когда рвешь сорняки, нужно вырывать их с корнями», «уничтожьте старый порядок, замените его новым» (заявления красных кхмеров).

[3] «И я слышу, как разрывается ночь пред носом корабля» (Сен-Жон Перс).

[4] Поднимая перчатку, брошенную мне иронией прозорливого человека, я облачаюсь в прекрасное имя Св. Жиля с Мечом и противостою другому святому с мечом — Св. Павлу, также известному как Апостол.

[5] Поставим задачу: Св. Павел и Св. Жиль сидели в лодке. Св. Павел грохнулся в воду. Каков же остаток?

[6] Святые: субьекты, антифилософы, чья инстанция — R.

[7] Лодка: метод, не-религия, инстанция которой — S.

[8] Вода: мир как дух и дух мира, посредством коего все обменивается со всем и ничто не отделяется ни от чего, — I.

[9] Св. Павел, упав в воду, одухотворяет, спиритуализирует: за неимением лодки, не-религиозного метода, он предписывает антифилософии религию, и антифилософия с тех пор становится ограниченной [restreinte], тем более ограниченной, что религия выступает общей [générale], т. е. кафолической.

[10] Св. Павел, упав в воду, делает линию жизни воскресения нитью духа, соединяющей все вещи между собой и управляющей ими необычным образом: а именно христо-светским, который устанавливает истинную религию, религию-мир.

[11] Единственное средство против этого разгула парадоксальной мощи, этого предельного, возвышенного господства: призвать на помощь остаток, того, кто остался, радикального простолюдина [radical manant], чье оружие, христическое или христо-повстанческое, — оружие теории.

[12] Тогда это будет общая антифилософия против ограниченной, не-религия против религии-мира, христо-восстание против христо-мирозатворения, теоризм против католицизма (кафоличности).

12 сентября 2006 года