Всё намного сложнее, чем кажется. Наверное, всё намного сложнее, чем кажется. Скорее всего, простота — это обман. Та простота, о которой я говорю, имеет возможность конвертации. Она настаивает на эквивалентности. Но я говорю, что, если можешь сделать сложнее, сделай сложнее. Не так страшен тот, кто пытается что-то объяснить, хотя и он страшен. Но ещё страшнее и опаснее тот, кто говорит, что может объяснить сложное просто. Тот, кто предполагает, что одно можно сказать другими словами, как будто бы при этом ничего не потеряется. И, конечно, он всегда сделает оговорку. Такой любитель простоты всегда сделает оговорку: “Конечно, — скажет он, — говоря проще, мы не скажем “то же самое”, что мы говорим, когда говорим сложно. Но к чему нам такая сложность? Ведь мы можем сказать “то же самое” проще, понятнее, и вы ничего не потеряете, а только приобретёте”. И дело даже не в том, что это обман, хотя, скорее всего, это обман, но дело в том, что таким образом нас втягивают в ту Ⓐнтологию, в которой нас ожидает крайне печальный финал.

Я сказал — Ⓐнтология. В данном случае под Ⓐнтологией я понимаю некий способ, каким есть то, что есть. И я утверждаю, что таких способов “быть” множество. Хотя важно отметить и то, что так или иначе “быть” всегда можно только в одном смысле. Например, такое отношение к бытию у Делёза любит подчёркивать Ален Бадью в своей книге “Шум бытия”.

Может быть, о бытии и можно говорить только в одном смысле. Если что-то есть, то оно есть. Если нет, то нет. Но тем не менее то, “как” можно “быть”, организовано различно. Такие различные способы организации бытия есть Ⓐнтологии.

В данной медитации меня больше всего интересует вопрос творчества. Любое творчество, и не только оно, а также политика, этика, гносеология, вера и всё остальное неминуемо завязано на той или иной Ⓐнтологии, даже если само, подобно психоанализу, отбрасывает Ⓐнтологию. К слову, стоит сказать: в психоанализе отбрасывание Ⓐнтологии — лишь некая методологическая данность.

Я хочу поговорить о творческом акте, о том, как этот творческий акт, будь то акт письма, танца, кинематографа, театра, перформанса и так далее, сам завязывается на Ⓐнтологии и какие следствия вытекают из связки того или иного акта с той или иной Ⓐнтологией.

Если можно усложнить, то лучше усложнить. Я предполагаю, что не существует никакой единой истинной Ⓐнтологии, которую “просто” разными словами, кто-то более, а кто-то менее удачно, пытаются описать различные философы. Наоборот, я утверждаю, что каждая из этих Ⓐнтологий действительно существует. Да, об их бытии можно говорить только в одном смысле, но сами Ⓐнтологии различны, они по-разному организованы, и ни одна из них не является центральной и главной. И в рамках такой анархистской Ⓐнтологии мы имеем множество различных бытийствований, которые могут уживаться друг с другом, которые могут конфликтовать друг с другом или которые могут друг о друге ничего не знать и никак не соприкасаться. И я допускаю, что таких Ⓐнтологий — бесконечное множество.

Но сейчас я хочу сосредоточиться только на двух из них. И я думаю, что этого будет вполне достаточно для данного размышления. Я предлагаю присмотреться к двум Ⓐнтологиям и даже не совсем к двум конкретным Ⓐнтологиям, а скорее к двум типам, по которым могут конструироваться Ⓐнтологии. Но при этом уже внутри этих двух различных типов различные Ⓐнтологии могут сами отличаться друг от друга. Эти два типа Ⓐнтологий — это Ⓐнтология, в которой есть только один мир, и Ⓐнтология, в которой этих мира два.

Один из классических примеров Ⓐнтологии двух миров — это Ⓐнтология Платона. Это Ⓐнтология, в которой есть мир идей и мир вещей. И мир вещей — это тот мир, который соотносится с миром идей как несовершенная копия и идеальный оригинал. Я хочу уточнить, что-то, что я описываю, необязательно и необязательно является достоверным отображением платоновской Ⓐнтологии. Платоновская Ⓐнтология намного сложнее, и в ней намного больше нюансов. Но лишь на основании одного из способов понимать такую Ⓐнтологию, на основании того способа, который я вам только что предложил, я хочу произвести тот смысл, который желаю предложить вам, а вовсе не воспроизвести достоверно платоновскую Ⓐнтологию. Более того, скорее всего, воспроизвести её достоверно не может никто. И сам вопрос “достоверности” достаточно сложен и неблагодарен.

Другой тип Ⓐнтологий — это Ⓐнтология одного мира. В рамках такой Ⓐнтологии мы можем представить себе мир, где всё существует на одной плоскости без того удвоения и без соотношения подобия и оригинала, которое можно вычитать у Платона. В реальности такой Ⓐнтологии одного мира ничто не является копией чего бы то ни было или попыткой воспроизвести или выразить что бы то ни было. В такой Ⓐнтологии каждое есть самодостаточное и самостоятельное, а также постоянно отличающееся от всего того, что существует вокруг него. Очень условно можно сказать, что таковы, к примеру Ⓐнтологии Жиля Делёза или Грэма Хармана. Но и тут всё намного сложнее.

Самое жуткое, что я могу себе представить, — это писателя или художника, в широком смысле этого слова, ставшего заложником Ⓐнтологии двух миров. И, к сожалению, чаще всего существование в таком типе Ⓐнтологии предполагает наличие множества институций. И институции часто становятся апологетами такой Ⓐнтологии. Мейнстримный способ критики и оценки творческих актов со стороны зрителей и читателей говорит об их нахождении именно в такой Ⓐнтологии. Ⓐнтологии двух миров причастны многие, и, как бы нам ни казалось, именно она считается наиболее легитимной, когда речь заходит о творческом акте, по крайней мере в среде не “интеллектуалов”.

Одним из способов рассмотреть эту проблему будет тот, где мы подходим к творческому акту как к замыслу и его реализации. И я не говорю, что наличие замысла — это всегда ужасно, но это становится ужасно, когда замысел занимает место идеального образа. Ярким примером тут может послужить киносценарий. Многие авторы до сих пор являются заложниками той Ⓐнтологии, в которой они создают киносценарий как идеальный образец, а потом всю свою последующую практику, практику киносъёмки, строят вокруг попытки максимально приблизиться к этому образцу, то есть подогнать несовершенный мир вещей, мир нашей жизни к собственной умозрительной и якобы идеальной конструкции. И заметьте, я не говорю, что это невозможно. Всё возможно. Я не говорю, что такая Ⓐнтология ошибочна, хотя она мне глубоко несимпатична. Я говорю, что такая Ⓐнтология существует, но если вы обнаруживаете себя в ней, то я рекомендую вам бежать, бежать оттуда как можно быстрее, потому что человек как безосновное, безначальное анархическое существо способен перескакивать из одной Ⓐнтологии в другую. Но в чём же пагубное воздействие такой Ⓐнтологии — Ⓐнтологии двух миров?

Во-первых, в том, что на начальном уровне она полностью способна уничтожить любую творческую интенцию, зарождающуюся в человеке. Я встречал немало начинающих кинорежиссёров, долгое время писавших свои идеальные сценарии и столкнувшихся с тем, что в нашем далеко не идеальном мире у них нет ни малейшей возможности воплотить свой сценарий таким образом, чтобы это воплощение как копия приблизилось к оригиналу. А во-вторых, если такому автору удаётся пробиться сквозь всю невозможность реализации, если он всё лучше и лучше встраивается в подобную Ⓐнтологию, наращивает в себе мастерство создания копий, наиболее приближённых к оригиналу, то, добравшись до вершины и, конечно же, вершины небезусловной, забравшись на эту вершину своими крепкими ногами, которые он успел накачать, залезая наверх, ими он начнёт безжалостно спихивать вниз тех, кто лезет за ним. Спихивать буквально, то есть презирая все остальные чуть менее совершенные с его точки зрения творческие акты, и косвенно, то есть организовывая институцию. И примерами таких институций являются многие творческие училища, премии, фестивали, по крайней мере те, где существует оценка и победители. В том числе на этом строится критика Делёзом Платона. Делёз пишет о том, что мир Платона — это постоянное соперничество претендентов, претендентов на обладание идеальным.

Вы можете списать это на мой ангажемент, но я не верю в то, что тот, кто забрался на вершину, может вести себя иначе. Не верю в то, что, добравшись до власти, а именно её получает тот, кто максимально приближается к идеальному, человек способен удержаться от всех тех дурных качеств, за которые мы хулим власть. И, конечно, здесь есть парадокс, который формулируется так: любой идеал — это дурной идеал.

В другой Ⓐнтологии, в той Ⓐнтологии, которую я называю Ⓐнтологией одного мира, отбрасывается проблема подобия и оригинала, образца и воспроизведения, а также в ней отбрасывается логика эквивалентности. То есть та логика, в которой одно может быть равно другому, та логика, в которой одно может заменить собой другое. И именно поэтому в начале своих слов я выступил против тех, кто любит всё упрощать, потому что для них как раз и существует два мира. Мир сложного, то есть запутанный и неясный, кривой и деформированный мир вещей или речей, и простой, идеальный, ясный мир совершенной идеи. Потому что идея, в том числе и платоновская идея, проста. Хоть и путь к ней далеко не прост, но это вовсе не значит, что путь к Ⓐнтологии одного мира прост. Я как раз настаиваю на том, что он намного сложнее, чем тот мир, который нам рисует классический дуализм.

Ⓐнтология одного мира вовсе не обязательно предполагает отказ от замысла и его реализации. Конечно же, в такой Ⓐнтологии намного больше места для того, чтобы замысел был полностью устранён. Ну и наиболее ярким и утрированным образом такого творческого акта без замысла может быть чистая импровизация в любом из искусств. Будь то свободные пластические движения, становящиеся перформансом или танцем в сам момент становления этих движений, или мгновенная живопись, возникающая именно в ту секунду, когда кисть, карандаш или перо касаются листа, или музыка, которая возникает буквально под пальцами музыканта. Я повторюсь, что творческий акт, разворачивающийся в рамках Ⓐнтологии одного мира, вовсе не обязательно выступает против замысла. Дело в том, что само понимание замысла может быть пересмотрено.

Если условно в платоновской Ⓐнтологии на место замысла мы ставим идеальный образец, творческий акт представляет собой его реализацию, то есть попытку воссоздать идеальное в мире вещей, то в другой Ⓐнтологии на место замысла встаёт не идеальное, а виртуальное. По крайней мере то виртуальное, о котором пишет Делёз, то, как мы можем его понять. Виртуальное не является идеальным образцом. Оно является задачей или постановкой проблемы, постановкой вопроса. И тогда реализация, некое актуальное, некий становящийся творческий акт — это ответ на этот вопрос и решение этой задачи или, а может быть, и так — подтверждение невозможности решения этой задачи.

Но ответ или решение не является эквивалентом самой задачи, самого вопроса. Так же как он и не является попыткой приблизиться к самому вопросу, проблеме или задаче как к идеальному образцу. Актуальное отлично от виртуального и вовсе не так, как копия от оригинала. Опять же, я могу привести пару примеров. Если речь идёт о кино, то такой задачей, замыслом или проблемой может являться проблема невозможности речи в кинематографе. То есть я хочу сказать, что в современном кино, особенно в русскоязычном кино, существуют огромные проблемы с речью. И создать образ речи в кино, который будет являться чем-то помимо демонстрации плохой или даже хорошей актёрской игры, кажется почти невозможным. И проблема не столько в актёрах, а именно в том, что многие режиссёры в основном снимают именно исходя из Ⓐнтологии двух миров. То есть они пытаются этими актёрами воплотить в реальность свои идеальные тексты, записанные в сценариях, а не решить проблему невозможности самой речи.

Опять же, вы можете со мной не согласиться и сказать: “Да как же? Мы видели множество фильмов, где актёры прекрасно играют и замечательно говорят. Вовсе нет никакой такой проблемы, о которой ты говоришь!”

Но я настою на том, что она есть, и могу лишь посоветовать вам лучше к ней прислушаться и присмотреться.

А вот другой пример. Пусть он будет из литературы. В таком примере замыслом будет являться не некий набросок истории сюжета, готовая история, которую “просто нужно записать”, а опять же тут замыслом будет проблема, которую нужно решить. Например, такой проблемой может быть перевод самого языка в Ⓐнтологию одного мира из Ⓐнтологии двух миров, в которой язык являлся лишь знаком, который где-то там за собой содержал намного более реальный, более подлинный объект, который он собой пытался выразить. Если наша задача — перевести язык из такой Ⓐнтологии в Ⓐнтологию одного мира, то нам надо каким-то образом сделать так, чтобы сам текст стал телом, которое не будет являться удвоением. Таковыми являются тексты Антонена Арто, особенно его поздние тексты, которые были написаны в Родезской психиатрической лечебнице.

Такая поставленная задача, проблема, замысел не является идеальным образцом, к которому будет стремиться последующая реализация. Это другой объект, другой и вполне самодостаточный. И более того, само создание замысла или постановка проблемы само по себе есть самодостаточный творческий акт. И в такой логике мы можем рассматривать сценарий кинофильма как самостоятельное художественное произведение, а вовсе не как образец, который требует реализации. Вслед за известным режиссёром и сценаристом Чарли Кауфманом тут я могу повторить, что если ваше творческое желание вы можете реализовать в тексте, в картине, в танце или в чём-то ещё, значит, вам не нужно снимать кино. Вам уже не нужно переводить ваш сценарий в фильм, если сценарий отлично написан. По крайней мере, если вы желаете перевести его буквально. Конечно же, сценарий можно взять за основу, но только как повод. Повод к становлению совершенно иной реальности, которая не будет эквивалентом написанному. Как раз она и будет являться всем тем, что не написано. И в таком смысле, в такой Ⓐнтологии сценарий может иметь место, но он вовсе не является обязательным.

И завершая свою речь, я хочу напомнить: я не говорю о том, что какая-то Ⓐнтология подлинная, а какая-то нет. Все Ⓐнтологии реальны, и все они существуют. И существуют только в одном смысле. Но в наших силах менять эти Ⓐнтологии, перемещаться из одной в другую. И если говорить о творческом акте, то моя очень осторожная рекомендация: кайчуйте в Ⓐнтологию одного мира или любую другую, если чувствуете, что вас захватывает Ⓐнтология двух миров. Потому что в Ⓐнтологии двух миров вас ждёт только слава и смерть.

И ещё, под занавес, пару слов по поводу подлинности и по поводу того, как мы вообще можем судить, удалось ли нам решить задачу или реализовать замысел в рамках Ⓐнтологии одного мира или что можно сказать по поводу удачи и успеха в том или ином творческом акте?

В “платоновской” Ⓐнтологии или Ⓐнтологии двух миров наибольший успех нам гарантирован тогда, когда нам удалось наиболее приблизиться к оригиналу. Но в Ⓐнтологии одного мира подлинность, успех и удача гарантированы тогда, когда мы понимаем, что ничто не является подобием, когда мы понимаем, что никакой эквиваленции не существует, что у нас нет никакой возможности ничего выразить, мы ничего не выражаем — мы создаём. Мы создаём абсолютно новое и абсолютно отличное. И тогда, скорее всего, но вовсе не обязательно, успех нам гарантирован. То есть в Ⓐнтологии одного мира некая условная подлинность возникает тогда, когда созданное нам не с чем сопоставить, то есть когда ничего не удваивается. Но также мы можем и заблуждаться. Мы запросто можем находиться внутри Ⓐнтологии одного мира и пытаться творить внутри него, как будто бы отвечая всем тем требованиям, о которых я говорил ранее. Но в глубине души мы всё равно можем лелеять в себе мечту о двойном мире, мечту о том, чтобы мы создали нечто идеальное, скопировали нечто или выразили. И тогда, скорее всего, мы соврём. И тогда, скорее всего, здесь в нас говорит желание славы и смерти. И такая ложь всегда будет видна, в том числе потому, что мы никогда не можем обладать своей славой или своей смертью, потому что слава и смерть — это всегда атрибуты другого, то есть результаты некого удвоения. И если, находясь в Ⓐнтологии одного мира, мы будем творить так, как будто бы находимся в Ⓐнтологии двух миров, мы соврём. Соврём в нашей картине, в романе, в музыкальном произведении. То есть парадоксальным образом, чтобы избавиться от лжи внутри подобной Ⓐнтологии, нам нужно понять, что никакой истины, с которой мы должны сопоставить наше произведение, не существует. И только тогда мы сможем творить свободно. И наши произведения смогут достойно сопротивляться, в том числе сопротивляться произведениям художников Ⓐнтологии двух миров.

Почему я говорю о сопротивлении? Потому что творчество — это сопротивление. Так говорил Делёз. И я с ним согласен, пусть под сопротивлением он и имел в виду нечто своё.

И на прощание моё напутствие вам: сопротивляйтесь! Сопротивляйтесь даже тогда, когда, кажется, нет никакого смысла сопротивляться. Сопротивляйтесь мне в том числе.

И, быть может, именно на этом сопротивлении вам удастся актуализировать ваш собственный творческий акт. Конечно же, если вы вообще чувствуете в этом хоть какую-то необходимость.

*Перейдя по ссылке вы можете прослушать аудиоверсию текста.