Donate
Society and Politics

Капитал у нас дома. Завершение. Какое обобществление нам нужно?

east gora10/11/26 13:21109

~22 мин

Использовано фото Melanie Banajo
Использовано фото Melanie Banajo
Содержание
  • Комментарий
  • Завершение анализа
  • Стеклянный потолок
  • Выводы для социализма
  • "Авангард феминизма"
  • Материя заботы
  • Примечания

Комментарий

Это завершающая часть текста «Капитал у нас дома». В предыдущих частях я попытался поместить феминизированный репродуктивный труд в общую рамку методологии «Капитала», чтобы его роль в производстве капиталистического продукта была видна наглядно. С помощью этой методологии я теоретически вывел основные семейно репродуктивные режимы капитализма и сделал ряд выводов для некоторых феминистких концепций.

Капитал у нас дома. Часть 1. Репродуктивный труд как прибавочный труд
Репродуктивный труд на службе у капитала: как учёт времени меняет глобальную картину эксплутации? Начинаем марксистский разбор в терминах «Капитала».
syg.ma
Капитал у нас дома. Часть 1. Репродуктивный труд как прибавочный труд
Капитал у нас дома. Часть 2. Семейная заработная плата
Продолжаем анализировать семейно-репродуктивные сценарии капитализма. Разбираем американскую систему семейной зарплаты (~до 1970-х гг.) и критикуем Федеричи.
syg.ma
Капитал у нас дома. Часть 2. Семейная заработная плата
Капитал у нас дома. Часть 3. Полный аутсорс
Разбираем модель всеобщего «агенства добрых услуг» на фоне «неопатриархата». Разбираем, почему капитал не переходит к ней и почему она всё же не противоречит и не исключает капитализма.
syg.ma
Капитал у нас дома. Часть 3. Полный аутсорс
Капитал у нас дома. Часть 4. Добавки неолиберализма
Движемся ближе к современности. Выводим модели «кремниевой долины» и «гетто», а также мягко критикуем анархофеминизм и рассуждаем о взаимоположении локального и универсального.
syg.ma
Капитал у нас дома. Часть 4. Добавки неолиберализма

В этой части мы объединим полученные знания и выведем не теоретический, но практически существующий гендерный разрыв и в заключение сделаем выводы для социалистического движения.

​

​T​elegram-канал автора: https://t.me/+VfrFSjXPeGo0MTgy.

Завершение анализа

Стеклянный потолок

В предыдущих частах мы обсудили несколько предельных семейно-репродуктивных сценариев в капитализме. Все они исходят из “чистых” условий и с этой точки зрения являются теоретическими, хотя мы находим их воплощения локально и исторически в отдельных странах, регионах или на протяжении отдельных эпох. Остальные, более близкие к реальности сценарии могут быть получены из комбинации этих пяти случаев, включая “базовую модель”.


Например, реальный американский фордизм большей частью с точки зрения труда заботы является совмещением режимов семейной зарплаты и трудовой иммиграции с элементами публичного аутсорсинга, в то время как параллельно, преимущественно для цветного населения работал режим «сверхэксплуатации» со слабыми элементами аутсорсинга. Неолиберальный переход на Западе представлял для белого и другого относительно привелегорованного населения представлял собой переход к неопатриархату по пути аутсорса посредством трудовой иммиграции на базе сверхэксплуатации последней. Советский режим — совмещение режимов неопатриархата и «полного» аутсорса с существенной примесью сверхэксплуатации в период индустриализации. Аналогично раскладываются смены режимов в Китае, послевоенной Японии и т. д.


Рассмотренные отдельные режимы являются в том или ином смысле крайними случаями режима неопатриархата и выводятся из него. Неопатриархат, таким образом, действительно предстаёт базовым семейным режимом капитализма. Это я и хотел показать. Так, например, если бы мы в качестве базы взяли семейную зарплату, как это делает Федеричи, мы бы не вывели из неё неопатриархат и остальные режимы. Аналогично, если бы за исходный взяли версию модель кремниевой долины, как это делает Фрейзер, мы бы остались только в достаточно узких рамках привилегированных западных рабочих.


Теперь разберём другой, наиболее распространённый в жизни случай.


В реальных экономиках в среднем оплачиваемое рабочее время распределяется между женщинами и мужчинами не в соотношении 1 к 1, как предполагал “базовый” режим из части 1. Репродуктивная нагрузка приводит к тому, что женщины меньше, чем мужчины, заняты в оплачиваемом труде, а также меньше времени уделяют повышению квалификации и профессиональному обучению, как это показывает ниже приведённая диаграмма для стран ОЭСР из статьи, на которую я уже ссылался в первой части1.

Среднее дневное время, затрачиваемое на разные виды работ мужчинами, как доля от времени, затрачиваемого женщинами на те же виды работ
Среднее дневное время, затрачиваемое на разные виды работ мужчинами, как доля от времени, затрачиваемого женщинами на те же виды работ

К этой диаграмме следует добавить, что по скандинавским странам в 2019 году МВФ сообщал о почти равномерном гендерном распределении домашнего труда2. По России аналогичные данные приводит канал “Деньги и песец”: 9.1 часа «на работе» и 1.5 часа «дома» у мужчин, 5.6 и 6 часов — у женщин3. Если по аналогии с диаграммой перевести время российских мужчин в проценты от времени женщин, то получатся следующие цифры: 


Paid work or study — 162,5%;

Total work — 91%;

Unpaid work — 25%.


Мы видим, что в России и во всех странах ОЭСР, за исключением, возможно, скандинавских стран, мужчины больше времени тратят на оплачиваемую работу, чем женщины, и меньше — на домашнюю смену. Время женщин распределено обратным образом. Отсюда может сложиться впечатление о “балансе”: будто репродуктивный труд является лишь эквивалентом, компенсацией того оплачиваемого времени, от которого отвлеклась женщина и которое затрачивает мужчина. Может показаться, что здесь частично реализуется модель семейной заработной платы. Поэтому в первую очередь заметим, что почти во всех странах доля женщины в общем количестве работы домохозяйства больше доли мужчин. Это значит, что даже если мысленно сбалансировать излишки времени, то за женщинами всё равно остаётся избыток неоплачиваемого труда. Но выше мы также выяснили, что домашняя нагрузка не снимается с женщин по мере увеличения их оплачиваемого времени. Именно поэтому мы сначала рассмотрели сценарий, когда мужчины и женщины работают вне дома одинаково, и взяли его в качестве основного. Сценарий неравномерного распределения оплачиваемого времени, таким образом, надстраивается над базовым. 


Чтобы выполнять репродуктивную нагрузку, женщины берут работу без фиксированной продолжительности рабочего дня или устраиваются на неполную ставку. Как следствие, женщина проводит “на работе” меньше времени, чем установилось в обществе, например, 40 часов в неделю. Но, когда капитал оплачивает рабочую силу, он ожидает, что она будет функционировать в течение именно 40 часов. Если она функционирует в течение меньшего времени, то капитал получает неполное количество товара “рабочая сила”, поэтому и платит за него пропорционально меньше. Практически это выражается в привязке заработной платы к ставкам или часам: 13⅓ часов в неделю из нашего базового примера, в течение которых производится эквивалент рабочей силы, распределяются равномерно на каждый из 40 часов. Так рабочая женщина “справедливо” теряет в зарплате. 


Если речь идёт о семье двух рабочих, которые выносят на рынок по единице “простого” труда, то их общий доход целиком определяется законом стоимости рабочей силы, причём часто он приближается к пределу минимальных потребностей, а значит такое домохозяйство не может продолжить существовать нормально, потеряв часть дохода вследствие частичного отвлечения женщины от оплачиваемой работы. Поэтому недостающая часть дохода восполняется через увеличение оплачиваемого времени мужчины. Здесь и может родиться иллюзия, что таким путём происходит оплата репродуктивного труда или части рабочей силы женщины, как в семейной зарплате. Однако на самом деле оплачивается лишь тот новый продукт, который создаёт мужчина в дополнительные рабочие часы; часть этого продукта оплачивает дополнительный износ его рабочей силы, и эту часть он приносит в дом. Он делает то, что в базовой модели и так делала женщина, следовательно, с компенсацией и оплатой репродуктивного труда это никак не связано. Зато теперь он в большей степени может выступать как владелец денег и как тот, кто больше “работает” и, следовательно, “содержит”. Впрочем до самого домохозяйства эти деньги могут и не дойти.


С другой стороны, если характер работы таков, что требует сверхурочного труда и множественных командировок, то семейная женщина чаще не может себе этого позволить, так как на ней висит забота о доме. Та же причина заставляет женщину выбирать вакансии ближе к дому. Это влияет на зарплату если не абсолютно, то относительно — она растёт у мужчины, который может позволить себе задержаться на работе. Наконец, из-за семейных обязанностей у женщины меньше возможностей для профессионального обучения и повышения квалификации. В этом случае также её заработная плата падает либо абсолютно, если повышение квалификации является условием сохранения прежнего уровня оплаты труда, либо относительно — она растёт у мужчины, у которого есть время учиться и повышать квалификацию, а у женщины остаётся прежней. 


Так закладывается материальный фундамент стеклянного потолка и гендерного разрыва в оплате труда. Этот фундамент возвращается в сознание и выступает не как конструкция, но как данность, как логичное распределение обязанностей для рабочей семьи, например, при решении о том, кто уйдёт в уход за новорождённым ребёнком, и как “оптимальное зарплатное предложение” на стороне HR (“ему кормить семью”), а далее развивается в целые специфические “женские” низкооплачиваемые и мужские высокооплачиваемые отрасли труда. Наконец, эта цельная инфраструктура предстаёт перед рабочими как родителями, вынуждает их подготавливать детей, создавая из них “мальчиков” и “девочек”, чтобы облегчить их будущий трудовой путь, интериорезируя гендерное разделение труда и создавая “линзы гендера” (Сандра Бём), и окончательно закрепляет свою циркуляцию в замкнутом контуре производства-репродукции.

Выводы для социализма

"Авангард феминизма"

В социалистическом движении репродуктивный труд, труд по уходу, труд заботы всегда проходил и продолжает идти под рубрикой “женского вопроса” как частного направления на фоне общего дела “освобождения рабочего класса”. Какая-либо иная терминология получает обвинения в “расколе рабочих”. Оправданием служит утверждение, что социализм “освободит” женщин от домашней работы посредством аутсорсинга, то есть ликвидации таковой. Этот аутсорсинг в свою очередь происходит не из некоторого “сочувствия” Партии к женщинам, а из собственной логики социалистического производства. Эта логика продолжает концентрирующее и централизующее движение капитала, но уже под “руководством рабочих”, так что оно действует теперь на благо последних, а не против них. Следовательно — и на благо женщин тоже. Аналогично, как утверждается, произойдёт и с сексуальностью. Следовательно, вопрос “идентичности” излишен, идеалистичен и, опять же, раскалывает рабочих. 


Именно этим подходом двигался советский проект4. Но в Советском Союзе, который для очень многих левых и по сей день служит ориентиром насчёт социализма, аутсорсинг домашнего труда остановился на яслях, детских садах, школах, а проекты общественных столовых и прачечных вовсе прогорели и фактически проиграли “архаическому и косному учреждению”, что признавал даже Троцкий:


“Факт таков, что с момента отмены карточной системы в 1935 г. все лучше поставленные рабочие начали возвращаться к домашнему столу. … Тот же самый вывод приходится распространить на общественные прачечные, где больше расхищают и портят белье, чем стирают его. Назад к семейному очагу!”5


Значит, разрозненные хозяйства оказались эффективнее общественной организации? Да, с точки зрения капитала, поскольку целью производства оставалась стоимость, а не человек. Обобществление домашнего труда, совершаемое капиталом, ограничено наполнением понятия “рабочей силы”. Другими словами — тем, какое “качество” рабочей силы потребно капиталу, а это зависит от того, каков господствующий характер труда, производящего стоимость, и какова стадия производственного цикла. Ошибочно — объяснять реакционный разворот советской гендерно-семейной политики Сталиным или “бюрократией”. Наоборот, Сталина и бюрократию нужно объяснить через логику производства капитала, которая подняла их на выполнение своих задач. Никакой другой логики и не могло быть в СССР, поскольку логика капитала осталась господствующей мировой логикой. Революция не может проиграть в мире, но выиграть в отдельной стране. Как только революция в мире проиграла, революция в России была обречена. Невозможно сказать, что капитализм есть в одних странах и отсутствует в другой, так как капитализм дан как мировой способ производства. Поэтому “социализм в одной стране” невозможен. Советский предел обобществления домашнего труда был задан тем, что ассоциированный капитал в лице государства обеспечил себе наиболее эффективно функционирующую рабочую силу без лишних стоимостных издержек на её содержание, которые были сброшены на женщин.6 Это позволило ему сделать гигантские шаги в тогдашней великодержавной конкуренции. “Социалистический” Советский Союз в итоге парадоксальным образом дал миру лишь более подходящую для капитализма форму семьи и послужил витриной для рекламы её эффективности7. В этом смысле автор: ки манифеста фемплатформы бывшего РСД выражаются неточно и как будто оправдываются, когда говорят, что “патриархат и прочие системы угнетения не исчезнут сами собой после падения капитализма”. Следует сказать так: если после “падения капитализма” осталось гендерное разделение труда и вытекающая из него эксплуатация, остался патриархат или неопатриархат, значит это не падение капитализма.


Если даже допустить, что полный аутсорс возможен, это не снимает закреплённость труда заботы за женщиной. Это только перемещает работу с многих женщин на немногих, но не устраняет самого разделения труда как парадигмы8, и создаёт целые отрасли “менее ценного” труда9. “Когда работа по дому стала полностью натурализованной и сексуализированной, когда она стала женским атрибутом, всех нас как женщин оценивают по этой шкале”, как служанок “по отношению ко всему мужскому миру”10.


Левые из “партии обобществления”, таким образом, лукавят, когда скидывают вопрос репродуктивного труда на “революцию”, которая всё сделает автоматически. На деле реальное решение вопроса уносится в неопределённое будущее, от женщин требуется “подождать”, а издержки проигрыша или несовершенств революции должны будут бесплатно лечь на их спины. 

Материя заботы

Вопрос теперь следует поставить о том, возможно ли вообще такое обобществление, которое удовлетворит все потребности в заботе так же, как это может сделать дом? Многие элементы такой заботы и правда могут быть посчитаны и оптимизированы. Например, забота о маломобильном пожилом родственнике, страдающем деменцией, требует много грязной работы и много неприятных эмоциональных вложений. Нет ничего удивительного, что сердце то: й, кто выхаживает свою стареющую мать, ожесточается, изнашивается; человек срывается, а потом винит себя за это. Куда лучше с этой работой могла бы справиться обезличенная общественная система, а родные люди посвятили бы время своего общения любви и прощанию. 


Но нужно ли “обобществлять” всё? Или до какого предела нужно обобществлять репродуктивный труд? Мы уже разобрались, что в капитализме граница количества и качества обобществления задаётся требованиями капитала к качеству рабочей силы, которые определяются характером труда, то есть уровнем производительных сил11. Однако “требования к рабочей силе” — это лишь превращённая форма требований к человеку вообще, характерных для данного способа производства. Поэтому в контексте преодоления капитализма, содержание этого вопроса не изменится, но лишь снимает эту форму, так что сам вопрос звучит так: какие “требования” к человеку будет предъявлять общество в социализме и коммунизме? Безусловно, это всесторонняя развитость, эмоциональная зрелость, автономность, ответственность, эмпатия. Современная наука, особенно на фоне опыта ХХ века, конверсионной терапии, кормлений по расписанию, пеленаний и прочего, говорит, что всё это формируется только в свя́зи с «важным взрослым». Значит ли это, что “женская доля” неизбежна? Нет. Но это значит, что нужно заново разобраться, что такое “обобществление”, заложенное в самом понятии социализма, равно как и переопределить понятие “важного взрослого”. Постановка вопроса о замене семьи “общественным учреждением” на самом деле лишена смысла, поскольку общественное всегда подразумевает и свой антипод — частное, в данном случае — семейное. Вытесненное всегда будет возвращаться тем или иным путём. Практически, это означает, что один или два человека всё равно не справятся с этой задачей, что убедительно показал нам провал нуклеарной семьи, но точно так же с этой задачей не справится и всеобщий детский дом. 


Революции не нужно объявлять отдельную войну капиталу и отдельную войну патриархату. Достаточно ответить на вопрос о том, вокруг чего выстраивается будущее бесклассовое общество: вокруг гонки и достижений или вокруг заботы12. Синтез общественного и частного состоит, таким образом, в открытости, или точнее в проницаемости границ семьи/сообщества, которая обеспечена в первую очередь самими материальными условиями, инфраструктурой общества, а потом уже ювенальной юстицией и государственными учреждениями. Поддержка и забота должны быть зашиты “в самой материи городского мира” через такие “стратегии и пространства, которые сделают неоплачиваемый труд и социальное воспроизводство более коллективными и равными, менее утомительными”.13 Не нужно изобретать велосипед: местами и периодически капитализм уже это делает, ведь удобный общественный транспорт, расчищенные от снега тротуары, доступное жильё и прочее можно обосновать и с точки зрения повышения производительности труда, поскольку, например, падает нагрузка на систему здравоохранения14. Но топорное повторение “первичности класса” часто не даёт левым увидеть даже этого. 


Сама инфраструктура жилых и общественных пространств должна децентрировать и ликвидировать нуклеарную семью, покончив с воспроизводством гендерного разделения труда, и создать равенство условий воспроизводства для родителей-одиночек, однополых пар, полиаморных семей, семей, сложившихся в результате многих последовательных браков, выбранных семей, дружеских сожительств, синглов и многих–многих других. Однополые браки, полибраки, транспереход, таким образом, являются корнем будущего общества и фундаментальным пунктом политической программы, а не “политикой идентичности” и учётом “отдельных особенностей”. Это в свою очередь потребует производственной децентрации и деавтомобилизации города, уничтожения широких дорожных полотен частного автотранспорта, построенных капитализмом во имя сообщения “работа-дом”, и их быстрой замены разнообразным общественным транспортом, сцепляющим жизненное пространство по круговым маршрутам вместо радиальных. Всё это может быть реализовано только как согласованное интегрированное равномерное развитие всего общества как совокупности переплетающихся связей, а значит, наконец, требует революционной политической власти.


Но революция не ждёт идеальных людей: мужчины могут ещё долго оставаться безответственными, а родители — гомо- и трансфобными. Инфраструктура общества позволит детям менее зависеть от родителей, а женщинам с детьми — от степени взрослости/адекватности своих партнёров, и при необходимости завершить токсичные отношения или создать в них дистанцию, не платя за это слишком высокую личную цену, которую приходится платить сейчас. Вместе с тем революция вовсе не обещает таким мужчинам и родителям освобождение от обязательств. Никто не заставит одного человека любить другого, но никто не отменит и ответственность, поэтому революция не отказывается от принуждения. Если мужчины не готовы брать ответственность за детей, значит она их заставит: если не через непосредственное участие, то через алименты, если не через алименты, то ценой будущей пенсии.


Всё это должна будет делать революция, если она претендует на то, чтобы быть действительной революцией, и всё это должна включать политическая программа, которая претендует на то, чтобы быть революционной программой, а не очередным поклонением мёртвым истуканам, попыткой восстановить прошлое, как если бы это имело какую-то пользу, и отрицанием реальности. Раз нечто ушло в прошлое, значит, для этого были материальные условия — это и есть марксистское понимание гегелевского “всё действительное разумно”. Задача движения состоит в том, чтобы сделать из этих материальных условий выводы, а не воевать против них. Будущее же и без левых прорубает себе дорогу в настоящем. Или лучше выразиться — затягивает в себя настоящее. Но мы можем “смягчить” эти муки, поэтому задача состоит также и в том, чтобы увидеть материальные условия грядущего. Эти материальные условия есть para-doxa — “против мнения”. Поэтому революционная программа не должна быть “народной” и не обязана в каждый момент времени находить поддержку в так называемом народе. В действительности иногда она может даже стоять против “мнения народа”. Но коммунизм также не есть борьба добра со злом и не есть апокалиптическое событие воздаяния грешникам и вознаграждения верных. Это внутримировой процесс. Для программы внутримирность означает: быть инклюзивной и уже сейчас содержать образ будущего, как если оно уже настало. Чтобы выдержать эту двойственность, артикулятор этой программы, поскольку он сам не внешний воспитатель, а часть мира, должен постоянно ставить под сомнение сам себя.


Примечания

[1] Jokubauskaitė et al. The role of unpaid domestic work in explaining the gender gap in the (monetary) value of leisure // Transportation (2022) 49:1599–1625, https://doi.org/10.1007/s11116-021-10221-4.


[2] См. К. Георгиева и соавт., “Экономические издержки занижения ценности «женской работы»”, 2019, https://www.imf.org/ru/Blogs/Articles/2019/10/15/blog-the-economic-cost-of-devaluing-women-work.


[3] https://t.me/moneyandpolarfox/7627.


[4] Под “советским проектом” я обобщённо имею в виду СССР, а также всё, что до сих принято называть “социалистическими странами” в Восточной Европе, Юго-Восточной Азии, Кубу, поскольку все они изначально строились по образу и подобию сталинизма. Конечно, не во всех аспектах гендерно-семейной политики тренды задавал СССР. Некоторые страны, например, ГДР или Чехословакия, шли впереди в вопросах сексуальности и равного распределения бытовой нагрузки в семье, примеры чего приводит Годси в “Сексе при социализме”. Однако в целом это не меняет общего вывода о преимущественном подчинении семейной политики всех советских режимов логике ассоциированного капитала.


[5] См. “Преданная революция”, Гл. 7 “Семья, молодежь, культура”, https://www.marxists.org/russkij/trotsky/1936/betrayed/7.html.


[6] См. часть 3 про полный аутсорс.


[7] См. часть 2 о “семейной заработной плате”.


[8] Так, фраза про “украшение коллектива” могла родиться только в условиях общества, в котором женщина как правило “работает”. Сама же эта фраза также маркирует разделение продуктивного и репродуктивного труда, поскольку говорит также о воспроизводстве рабочей силы “коллектива” на уровне духовно-эстетического.


[9] См. выше о стеклянном потолке. В случае РФ обсуждённые карьерные маршруты женщин, делающие сильный зигзаг в сторону репродуктивного труда, и соответствующие “женские” низкооплачиваемые отрасли труда сформировались именно в советское, так называемое социалистическое, время.


[10] См. Федеричи, “Заработная плата против домашней работы”, https://moscowartmagazine.com/issue/104/article/2294.

[11] См. часть 3, а также раздел "Сверхэксплуатация и репродуктивный труд" части 4.


[12] “Как бы выглядело городское будущее с точки зрения заботы?” — Л. Керн, “Феминистский город”, гл. 1, п. “Несексистский город”.


[13] См. там же. “Город” здесь следует понимать, как зонтичный термин для любого относительно крупного совместного проживания, превышающего размер семьи/рода/племени. Так называемый “географический поворот” тоже имеет свою критику, и я не привлекаю урбанистику, пусть даже и феминистскую, как панацею. Тем не менее здесь находится много перспектив.


[14] За примерами отсылаю к уже цитированным К. К. Перес и Л. Керн: заблаговременно расчищенные от снега дороги уменьшают травматизм, большая часть которого приходится, между прочим, на женщин, и уменьшают обращения в больницы, а значит позволяет сберечь ресурсы здравоохранения. Перес между тем называет это “необходимостью сбора гендерных данных”, но такая постановка вопроса не подразумевает выхода за пределы гендерного разделения труда, что отмечает Керн. Будущее требует обобщить эту постановку вопроса, что и позволяет сделать понятие заботы.

Author

east gora
east gora
Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About