Любопытный кейс внутрицехового напряжения в Алматы. Современная художница Радина Ясуева, которая занимается созданием образа женщины-кокпаристки, отстаивает исключительные права на этот образ. Это чем-то напоминает споры между странами о принадлежности того или иного объекта культурного наследия: чья долма — армянская, грузинская или азербайджанская? 

Здесь открывается широкий простор для критики как отдельно взятой художественной практики, так и в целом идентитарных мотивов, которыми наполнено центральноазиатское искусство. На уровне конкретной практики столь настойчивое отстаивание прав на этот образ как будто обнуляет, возможно, единственное, что было в ней ценного. Своим жестом авторка словно отказывается от иронии, заявленной в её работах, — иронии по отношению к национальной культуре, достигаемой через феминистское перепрочтение маскулинистского спорта. Получается, что за этой иронией на самом деле скрывается серьёзность.

Что касается центральноазиатской сцены в целом, полезно задуматься о том, как всё-таки выйти из замкнутого круга идентитарного искусства. Для авторов — это очень удобная спекуляция на национальном; ее легко апроприируют институции, прежде всего наши правительства. Получается, что современные художники региона во многом держатся за ту же национальную мифологию, что и наш чиновничий аппарат.

Как практикующий автор могу сказать, что действительно очень сложно работать за пределами этих территориальных мотивов. Дело не только в том, что такие проекты удовлетворяют запросы региональных и глобальных институций, которые, как и весь мир, похоже, переживают правый поворот (а наивные белые кураторы во всей этой схеме, конечно, самые смехотворные персонажи: простота хуже воровства). Есть, безусловно, и искренний интерес со стороны самих авторов, и внутренний запрос. Возможно, мы ещё и сами не преодолели собственный культурный опыт, и нам необходимо как-то переварить все эти темы.

Возможно, выход из этого замкнутого круга заключается не в полном отказе от локальных мотивов и тем, а в их критическом использовании. Не мнимая ироническая дистанция, а критическая позиция по отношению к себе, собственным материалам и той инфраструктуре, из которой вырастает практика. И главное — попытка через локальный фрагмент и/или изолированные артефакты пробиться к тотальности. Иными словами, этнографический материал должен сигнализировать не об идентичности и принадлежности, а о географической точке, из которой голос автора обращается к миру и звучит в мир-системе. Возможно, так мы сможем выйти из этой сплошной ярмарки малых народов, в которую сами себя загнали при поддержке региональных и глобальных институций.