Арина Б.

Я не знала, есть ли у меня билет на самолёт, но встала в очередь на регистрацию рейса Нью-Йорк — Белград. Чемодан я толкала перед собой: о нём я точно знала, что он весит ровно 23 килограмма — максимально дозволенные для перевозки.
            В предыдущем аэропорту мне пришлось довести его вес до идеала. Чемодану нужно было избавиться от семи лишних килограмм. Денег доплатить за перевес не было, весов, чтобы взвесить чемодан заранее — тоже. Поэтому я готовилась к худшему, которое и наступило: мысленно я составила список вещей, с которыми могу расстаться без критических последствий для своего быта и бюджета.
            Я нашла глазами аэропортную мусорку — она была стерильно-стальная и поделена на секции для сортировки вторсырья. Осталось вычислить, в какие именно из секций кинуть ножик для резки по линолеуму, ортопедическую подушку и дилдо, чтобы минимально навредить планете.
            Кто-то рассказал мне, что 23 килограмма — не случайный вес, именно эта цифра прописана в контракте работников аэропорта как максимальная: чтобы те, кто занимается транспортировкой багажа, не слишком быстро надорвали спины. Запихивая прямоугольную подушку в круглое горло урны с надписью Other, я думала о том, что пусть это и не самый мой экологичный поступок в жизни, я хотя бы забочусь о здоровье грузчиков. Нож для резки по линолеуму полетел туда же. Дилдо удалось определить в контейнер Glass: там его ждала новая жизнь.
            В очереди на регистрацию рейса Нью-Йорк — Белград на моей карте оставалось меньше 20 долларов. Я провела полночи в самолёте и оставшуюся половину — в международном терминале нью-йоркского аэропорта имени Джона Кеннеди. Билеты покупала мне Брианна, и номера брони я не знала.
            Брианна — сотрудница программы обмена. На протяжении 2-х обменных лет я ее ни разу не видела: про Брианну я знала только, что она живет в Нью-Йорке и любит экстремальные виды спорта, об этом сообщал ее профайл на сайте программы. Брианна писала мне письма, в них она обращалась ко мне всегда одинаково обезличенно. Последнее письмо от Брианны упало в мой инбокс тяжелыми слезами:

Dear Fulbrighter,
I hope you are doing well and that you are excited to return home at the end of next month! You are receiving this message because your Fulbright Program end date is approaching, and you have not yet reported your departure details.

            Я не понимала, в какой дом отправляет меня Брианна, если мой дом здесь, в Аризоне. Я разрывалась между двумя желаниями: 1) объяснить ей, что уехать я не смогу, что за два года можно не только потратить сотню тысяч государственных долларов, но и завести двух собак и вступить в брак; 2)  ответить ей что-то вроде:

 It should have been instead called Foolbright!

            Но вместо этого я написала Брианне, что через месяц готова улететь в Сербию. В Белграде меня ждала Маша — подруга, с которой мы уже имели историю совместной жизни: ещё до формирования наших лобных долей мы с ней на пару снимали двухкомнатную квартиру в московском Марьино.            
            Мой изначальный рейс из Аризоны, на который Брианна прислала мне билет, перенесли, и на международный перелёт я уже не успевала. По выходным «Нью-Йорк — Белград» не летал, и это подарило мне ещё два дня дома, с собаками и с С.: как будто закинутая когда-то в море монетка наконец сработала. Как будто это был знак: ты ещё можешь всё переиграть и остаться.
            В детстве в поездках в день перед отъездом мы с мамой кидали монетки в море, если отдых был не пляжный — в городской фонтан или пруд. Вот только теперь я была в Аризоне, и с водными ресурсами здесь было туго. Да и деньги лучше беречь, особенно ими не раскидываться. Последнее давалось мне особенно тяжело: я чувствовала, что по одному доллару закинула в море целую сотню тысяч, а толку было мало.
            Вместо аэропорта мы с С. поехали в бар с пинбол-автоматами, я взяла самый дешевый алкогольный коктейль — что-то между Аперолем и Маргаритой, мы обменяли наличные на игровые жетоны, сжимая их в ладонях, отправились в игровую зону.
            Суть пинбола — в скорости реакции: нужно вовремя нажать кнопки по бокам автомата, чтобы остановить шарик от падения вниз. С. была профи в этом деле, но и у неё шарик рано или поздно падал, и, если игра еще длилась (один жетон давал несколько попыток), то он сразу же возвращался на исходную позицию.
            Я представляла, что это не один шарик возвращается снова и снова, я увлеклась игрой и стала верить, что предыдущий шарик упал в бездну, в небытие, провалился куда-то за автомат, откуда мы не можем его достать. Но в запасе у нас было еще несколько новых, не уставших шаров, и это был свежий старт. Каждый сбежавший шарик был как монетка, и каждая монетка была как знак, и каждый знак говорил мне пока-пока.

*

Dear Brianna,
            Увлекаетесь ли вы горными лыжами? Я читала, что вы любите экстремальные виды спорта. Если лыжи — это ваша чашка чая, то я советую посетить город Флагстафф, на севере штата Аризона.
            В мою первую зиму в Флагстаффе в регионе выпало аномальное количество снега: он шёл днями и ночами и, казалось, не собирался останавливаться, пока не покроет всё: машины, наш двухэтажный апартмент-комплекс, детскую площадку и дорожные знаки. Занятия в университетах отменялись или переносились онлайн, магазины и кафе закрывались, почтальоны и курьеры не работали. Когда я выходила гулять с Вал, она прыгала по снегу, будто он не проваливался под ней, но был упругим как натянутая ткань. Мы пробирались по тому, что еще вчера было вытоптанной лесной тропинкой, и оставляли скрипящие следы: крик-крик, крик-крик.
            Мой экзамен по вождению перенёсся на два месяца. Местное ГАИ не каталось с неопытными водителями, даже если выпал миллиметр снега. Их можно понять, но тогда мне было не до этого: я была заперта снежным штормом в однокомнатной квартире с человеком, который больше не хотел быть со мной. Мы расстались той же зимой, 13 февраля, обсуждая наши планы на День всех влюблённых. Она сказала: «Я не хочу отмечать, да и, может, нам вообще стоит расстаться».
            Это звучало как разумное предложение, и я согласилась. Мы обе плакали и, вытирая слёзы рукавами кофт, стали обсуждать, как это будет выглядеть: мы продолжим жить в этой квартире, но спать можем в разных комнатах. Собака останется с ней. Собака останется с ней. К тому моменту Вал жила с нами уже четыре месяца. Мы взяли её не спонтанно, но резко — что-то вроде ребёнка, которого заводят, чтобы сохранить отношения. Собака останется, а я уйду. Ведь у меня нет ни гражданства, ни грин-карты, я здесь временно. Я всего лишь студентка в магистратуре, без водительских прав и накоплений. Разве это честно по отношению к собаке, делать её жизнь такой прекарной?
             Я не собиралась писать об этом сегодня, я хотела написать о снеге, и о том особенном состоянии ожидания, которое бывает только зимой, когда время становится сугробом — неповоротливым и тяжёлым.
            С тех пор каждую зиму настаёт момент, когда я больше не могу ждать. Ждать новостей от иммиграционной службы. Ждать гонорара. Ждать, когда можно сменить надутую зимнюю куртку на струящееся пальто. Когда можно будет ходить по улицам, ощущая под ногами асфальт, а не грязную кашу. Ждать, что моё сердце растает и откроется для новой любви. Хорошо, что мне хотя бы не нужно ждать ответа от вас, Брианна, ведь мои письма вам не доходят: мою студенческую почту удалили, да и вы за то время, пока я всего этого жду, могли уже уволиться.
            Я сдала на права только в конце марта. Когда экзаменаторка сказала, что я набрала достаточно баллов, я закричала на парковке ГАИ — от радости и от осознания, что теперь я не привязана к другим людям. Я могу ездить одна в машине, мне не нужно просить бывшую или кого-то ещё подбросить меня. Это был очень американский крик (как мигрантке мне не следовало слишком сильно выражать свои эмоции, быть послушной и вежливой) и очень американская свобода: ведь своей машины у меня не было, и брала я ее у кого? Правильно, у бывшей.
            Первое что я сделала — это поехала в свою любимую кофейню в центре города и заказала их спешл — кофе в широкой чашке, смешанный с шотом какао и украшенный взбитыми сливками. Я припарковала машину на параллельной улице, гордо заплатив $1 в парковочном автомате. Солнце светило на все 30 в моём СПФ. Это был конец той северо-аризонской зимы, самой снежной на моей памяти.

Sincerely,
Your Fool

*
Январь 2026

1/30: О лобных долях

            Прошло полтора года с тех пор, как Брианна написала мне последний имейл, я уже жила в третьей по счёту стране, и через три месяца мне исполнялось 30 лет. 
            Промежуток между двадцатью восемью и тридцатью годами — это эра возвращения Сатурна. Планета зрелости и ответственности медленно кружит вокруг Солнца, чтобы вернуться туда, где она была в момент твоего рождения. «Сатурн — строгий учитель, он преподносит жизненный урок. Одного моего клиента по Сатурну посадили в тюрьму», — говорит Ютуб-астрологиня Анжела Перл предостерегающим тоном, глядя прямо на меня. Я не до конца определилась, верю ли в астрологию, но когда меня в пять утра допрашивали в аэропорту Казани, я представляла, как Сатурн летит вокруг Солнца: я убеждала себя, что мне, как и ему, есть куда возвращаться.
            Зрелость — не больше, чем миф, социальный конструкт, вокруг которого так много разговоров, что начинает казаться, будто тебе её не достичь. Или что ты взрослеешь «неправильно». Возвращение Сатурна — период испытаний, который якобы делает тебя мудрее, спокойнее. Пути назад нет: ты проходишь этот период, просто потому что время идёт, планеты движутся, а ты — всё ещё жива.
            Еще один переходный маркер: формирование лобных долей — части мозга, отвечающей за планирование, принятие решений и эмоции. Раньше считалось, что оно происходит в 25 лет, но сегодня ученые сходятся во мнении, что процесс формирования продолжается дольше — до 30, а то и 30+ лет. Есть множество мемов о том, что происходит, когда лобные доли дозрели: начинаешь покупать растения, устраиваешься на фулл-тайм работу, понимаешь, что зря страдаешь по бывшему или бывшей.
             Я пытаюсь понять, когда случился мой frontal lobe moment: когда я завела собаку, а потом ещё одну, когда мы с С. расписались или когда я написала Брианне, что улетаю из США в Сербию? А может и ещё раньше — летом 2022-го, когда я удалила все зубы мудрости?
             Если травма — это что-то, что ломает тебя навсегда или по крайней мере надолго, то, согласно этим мемам, формирование лобных долей — это как протереть очки и ясно взглянуть на вещи: на отношения, карьеру или окружение. Но почему тогда к 28-ми я ещё больше запуталась? Я верю Анжеле Перл и её теории строгого Сатурна: решения, которые мне пришлось принять за последние два года, ощущаются как участие в викторине, куда в качестве шутки не добавили правильные варианты ответа.

2/30: Об одиночестве

            Маша уехала неделю назад, оставив на меня двух кошек — её кота Праксиса и кошку Теорию, которую мы подобрали у супермаркета на нашей улице в начале января, и с тех пор пристраиваем. Жить с Машей — значит делить пространство кухни, где мы обе и едим, и работаем, тут же едят и спят кошки — у каждой есть свой диван.
            Жить одной — значит придумать дни заново, готовить только на себя и только то, что нравится мне. Разбрасывать свои вещи где попало и оставлять их там до того, как у меня появится настроение для уборки. У пустой квартиры свои правила.
            Первое время мне не по себе от того, как много часов подряд я слушаю радио, чтобы не сидеть в тишине; как много я молчу, потому что не с кем говорить. Как когда заселяешься в отель и остаёшься один на один в комнате, где специально замели следы других людей. Потом устанавливается новый порядок моих одиноких дней.
            Я работаю часами и вспоминаю о перерыве только когда у меня затекают ноги. Я разговариваю с колонкой JBL, пою кошкам песни, услышанные по радио, переставляю сушилку для белья в Машину спальню и ее увлажнитель воздуха — в нашу с кошками.
            Сегодня я проснулась от того, что кот Праксис грыз провод зарядки у меня над головой, сообщая на праксисовом языке, что пришло время его завтрака. Раз в неделю находится день, когда я встаю в 9 утра, как сегодня. Обычно я сплю до 11 — раньше мне было стыдно в этом признаться, а сейчас я смотрю на это как на достижение: мне удаётся отвоевать девять, а то и десять часов у капитализма, насладиться свободным графиком, отсутствием детей, офисной работы и проблем со сном.
            Пока молола кофе, прочитала, что вчера Венера вошла в знак Овна, мой солнечный знак. Рассылка-гороскоп, на которую я подписана, говорила, что это время «приключенческой страсти». Может, поэтому в последнее время мне хочется установить приложения для знакомств и в очередной раз попытать удачу. Эти приложения околдовывают меня, обещая, что ещё один свайп, еще один лайк, и я точно найду то, что ищу, нужно просто ещё немного постараться. Но этого никогда не случается, и я трачу часы на листание профилей, на переписки ни о чём с людьми, которые разочаровывают меня либо на первой встрече, либо ещё до неё.
            Пока кофе капал из фильтра в кружку, я зашла в Инстаграм и увидела сторис знакомой — она выложила коллаж в честь трёхлетней годовщины со своим бойфрендом. Мы с ней вместе учились, и, когда у них все начиналось, я видела его на светских мероприятиях нашего факультета. Понятие «перформативный мужчина» тогда ещё не использовали, поэтому я определила его как типаж «мужчина в слишком ухоженных ботинках». На этом коллаже их совместные фотографии мелькают и наслаиваются друг на друга: вот они в Калифорнии, вот едут куда-то в машине, вот гуляют с собакой.
            Когда я вижу подобные посты, я говорю себе, что это всего лишь Инстаграм, что-то, что они пережили — гораздо сложнее и не так истерически радужно, как посты и сторис об этом. Возможно, самое правдивое в коллаже этой знакомой — это то, как моменты из совместных поездок, свиданий и быта накладываются друг на друга на такой скорости, что невозможно отличить одно от другого, рассмотреть и умилиться каждому. Я хочу верить, что всё это — настоящая любовь, и что они вместе навсегда, и перестать резаться о такие коллажи, как о неудачно открытую консервную банку, вспоминая, что формат моих отношений уже больше года диктует иммиграционная система США.

Арина Б. — писательница, исследовательница и преподавательница письма. Работает на русском и английском языках. Живёт между Ереваном и Тбилиси.