Для некоторых… и «других»

Столетие со дня рождения отмечается редко. Оно предполагает, что человек продолжает жить в своих произведениях. Данную видимость нам и предстоит разоблачить в нашей сдвоенной теме.

Занимаясь психоанализом и долгое время оставаясь в рамках своего опыта, мы убедились, что последний проясняется лишь в терминах, в которых его определял Фрейд — терминах, являющихся не предписаниями, а понятиями, которые ему соответствуют.

Вовлекаясь тем самым на пределе возможного — и конечно, выходя за рамки собственного намерения — в разворачивающуюся историю психоанализа, мы озвучим здесь вещи, которые могут показаться дерзкими только тем, кто принимает выразительность [relief] за предвзятость.

Мы также понимаем, что тех, кого эти вещи могли бы затронуть, представленная в заглавии формулировка способна отвратить от дальнейшего чтения. Да простят нам эту выходку: то, что нам довелось рассматривать в подобных терминах, имеет отношение к истинному положению дел и к актуальному образованию. Об этом реальном положении и наличествующем образовании мы и собираемся здесь рассказать, обращаясь к более широкой аудитории.

Какую единодушную поддержку вызвало бы сведение воедино психоанализа и образования для сообщения об исследовании положения психоаналитика! И насколько поучительно было бы расширить понимание этого положения вплоть до образа жизни. Мы лишь слегка затронем отношение аналитика к миру, чтобы представить нашу тему.

К известному вопросу «что значит быть аналитиком?», который в светской болтовне роднит нас с фигурой перса, вскоре присоединяется «не хотел (а) бы я жить с психоаналитиком», произносимое с той глубокомысленной миной, которая и являет нам то, от чего судьба нас оберегает.

Эта двусмысленная почтительность не так уж далека от того, без сомнения, большего доверия, которое нам оказывает наука. Ведь если здесь и признают с готовностью значимость того или иного предположительно относящегося к нам факта, то признание это остается сторонним и сопровождается оговоркой о простительной экстравагантности наших интеллектуальных повадок.

Как же нам не быть довольными этой интеллектуальной сегрегацией, являющейся результатом дистанции, поддерживаемой нами по отношению к непередаваемому в нашем опыте?

К сожалению, результат этот противоречит потребности в поддержке, которая настолько выражена, что мы готовы искать ее где угодно, и меру которой можно оценить по тому, насколько малым она довольствуется в нашей посредственной литературе. Здесь достаточно будет упоминания той радостной дрожи, что пробежала по ряду моих старших коллег, когда ученик Школы¹, став по случаю помазанником павловизма, явил им свое licet. И престиж условного рефлекса, а то и животного невроза, отныне резвится в наших грезах… Стоит, однако, иным услышать очередные толки о том, что называют гуманитарными науками, как они немедленно устремятся на этот зов и ревностные проповедники на кафедре начнут равняться на новые предписания интеллектуальной массовки.

Несомненно, этот жест протянутой, но никогда не пожимающей руки, может иметь лишь внутреннюю причину: под этим мы понимаем, что объяснение ему надо искать в положении скорее психоанализа, чем психоаналитиков. Ведь если мы и могли иронически определить психоанализ как лечение, которого от психоаналитика ожидают, все же именно первое определяет качество второго.

Как мы уже сказали, в анализе существует реальная ситуация, которая обнаруживается при сопоставлении расхожего клише — согласно которому после Фрейда в анализе не было произведено ни одного нового понятия, — и непременного для объяснения чего угодно, ставшего уже общим местом обращения к понятию фрустрации. Хотя, попытка найти во всей работе Фрейда хотя бы намек на это понятие оказалась бы тщетной: удалось бы обнаружить разве что повод заменить его на понятие Versagung, которое подразумевает отказ и таким образом отличается от него так же, как символическое отличается от реального. Мы не сомневаемся, что читатели знакомы с этим различием, однако скажем, что все творчество Фрейда сводится к тому, чтобы придать ему вес новой инстанции [instance nouvelle].

Здесь следует указать на смутное несоответствие: будучи, если можно так выразиться — и мы покажем, что это не пустяк — оставлены на том же месте, фрейдовские понятия оказываются при их употреблении обозначением чего-то совершенно иного.

На самом деле ничто не удовлетворяет требованиям понятия лучше, чем эти термины. Иными словами, ничто не является более тождественным структуре отношения — а именно отношения аналитического — и тому, что в нем схватывается, а именно означающему. Иначе говоря, эти понятия, прочно между собой связанные, не соответствуют ничему из доступного непосредственной интуиции. Однако именно это обстоятельство и подменяется шаг за шагом грубой приблизительностью, сравнимой с тем, чем для не имеющего никакого представления о физике предстает идея силы или волны.

Именно поэтому перенос, что бы под ним ни понимали, продолжает — в силу приверженности общему мнению — отождествляться с чувством или комплексом чувств, испытываемых пациентом; тогда как стоит определить перенос через эффект связанного с анализом воспроизведения, как выяснится, что самое очевидное в нем остается для субъекта незамеченным.

Точно так же, и еще более коварным образом, понятие сопротивления отождествляется с его обыденным пониманием как установки противодействия, тогда как Фрейд не допускал здесь никакой двусмысленности, относя к сопротивлению даже наиболее случайные события в жизни субъекта в той мере, в какой они создают помеху для анализа, вплоть до препятствий физическому присутствию пациента.

Разумеется, в такой формулировке эти тривиальные указания остаются непроясненными. Чтобы понимать, что такое перенос, необходимо иметь представление о происходящем в анализе. Чтобы понимать, что происходит в анализе, необходимо иметь представление об источнике речи. Чтобы понять, что такое сопротивление, нужно знать, что препятствует возникновению речи: это не та или иная индивидуальная предрасположенность [disposition], но воображаемое вмешательство [interposition], выходящее за пределы индивидуальности субъекта, поскольку именно оно и структурирует его индивидуацию, определяемую в рамках дуального отношения.

Да простят нам столь абстрактную формулировку, призванную направить мысль. Впрочем, подобно общей формуле гравитации в тексте по истории науки, она лишь указывает на основания исследования. И нельзя ожидать от популярного психоанализа полного отказа от подобных отсылок.

Дело не в том, что в психоаналитических работах отсутствует концептуальная строгость или разработанность техники. Если последние остаются эпизодическими, и даже неэффективными, то причина кроется в более глубоком изъяне, к которому предписания практики привели в силу своеобразной путаницы.

Известно, что несистематический подход постулируется в качестве принципа как аналитического правила — требующего от пациента не упускать ничего из того, что приходит ему на ум, и отказаться с этой целью от всякой критики и от всякого отбора, — так и рассеянного внимания, которое Фрейд предписывает психоаналитику в качестве установки, этому правилу соответствующей.

Эти два предписания, между которыми словно натянута ткань аналитического опыта, ясно демонстрируют фундаментальную роль речи субъекта и ее слушания.

Это именно то, чему предавались, и не безрезультатно, психоаналитики в золотой век психоанализа. Если урожай, собранный ими из бессвязной речи, которой доселе никогда не дозволялось так свободно выходить изо рта, и из оговорок, никогда прежде с таким радушием не допускавшихся до слуха, оказался столь обильным, на то были причины.

Однако именно это богатство материала, это разнообразие источников знания вскоре привело их к узлу, который они умудрились превратить в тупик. Могли ли они, обретя этот материал, не соотносить с ним все, что им доводилось слышать впоследствии? На самом деле эта проблема возникла для них лишь в тот момент, когда пациент, вскоре овладевший этим знанием не хуже них самих, начал преподносить им в готовом виде истолкование, которое было их задачей, — самый досадный трюк, который можно провернуть с авгуром.

Не веря больше двум своим ушам, они намеревались вновь отыскать то по ту сторону, что всегда и принадлежало речи, хотя сами они не знали, в чем оно состоит. Вот почему они выдумали третье ухо, предположительно предназначенное воспринимать это измерение напрямую, без всякого посредничества. И для указания на эту неопосредованную доступность трансцендентного были пущены в ход всевозможные герметичные метафоры [métaphores du compact]: аффект, проживание, установка, разрядка, потребность в любви, латентная агрессивность, броня характера, защитный панцирь. Под каким из наперстков находится шарик, здесь определяют посредством некоего невесть чего, удостоверить которое аналитик может лишь глубокомысленно поцокав языком, но в опоре на которое, однако, в преподавание вводят новое требование: требование невыразимого.

С этого момента психологические фантазии получают полную свободу. Однако здесь не место для повествования о сменах психоаналитических тенденций. Их приверженцы этих перемен почти не замечают, поскольку неизменно оказываются захвачены новой модой: исчерпанием фантазмов, инстинктивной регрессией, обходом защит, затоплением тревогой, высвобождением агрессивности, идентификацией с сильным Я аналитика и воображаемым поглощением его атрибутов, динамикой — о да, динамикой! — восстановления объектных отношений и, наконец, последний писк, кульминация, к которой приходит дисциплина, основывающяяся на истории субъекта: парочка hic et nunc, чье сдвоенное кваканье не просто насмехается над нашей позабытой латынью, но благоухает гуманизмом высшей пробы, воскрешая ворон, на которые мы вновь разеваем рот, уже не имея для гадания по их косому полету и насмешливому подмигиванию ничего, кроме зуда собственного контрпереноса.

И все же эта область наших блужданий не чистый вымысел: ее лабиринт — как раз тот самый, нить для выхода из которого была нам вручена. Однако по странной случайности утрата этой нити превратила его стены в игру отблесков, а ее разрыв перебросил нас через двадцать веков мифологии, превратив коридоры Дедала во дворец Ариосто, где возлюбленная и соперник, бросающие вам вызов, теперь всего лишь мираж.

Фрейд, здесь, как и везде, говорит предельно ясно: все его усилия с 1897 до 1914 гг.² были направлены на разграничение воображаемого и реального в механизмах бессознательного. Примечательно, что это привело психоаналитиков сначала к превращению воображаемого в иную разновидность реального, а затем, в наши дни — к поиску в нем нормы реального.

Без сомнения, воображаемое не является иллюзией и дает пищу для размышлений. Однако извлечь из него сокровище, ставшее достоянием последователей, Фрейду позволила символическая детерминация, которой функция воображаемого подчинена и на которой Фрейд всегда настаивает, идет ли речь о механизме забывания слов или о структуре фетишизма.

И можно сказать, что, настаивая на постоянном возвращении анализа невроза к узлу Эдипа, Фрейд стремился лишь к одному: обеспечить место воображаемого в символическом сцеплении, ибо символический порядок предполагает как минимум три элемента, что обязывает аналитика не забывать о Другом, располагающемся между теми двумя, что, уже в силу своего присутствия здесь, не вмещают в себя того, кто говорит.

Но вопреки тому, что Фрейд дополняет это предостережение своей теорией нарциссического миража, психоаналитик все больше вовлекается в дуальные отношения; его совершенно не коробит от нелепости «интроекции хорошего объекта», посредством которой предлагает он себя потребительскому спросу в образе — к счастью, только фантазматическом — нового пеликана. Не останавливает его в текстах, превозносящих эту концепцию, и то, какое недоумение вызовут у наших потомков непристойности [obscénités] братьев-мракобесов [obscurantins], снискавших благосклонность и веру в нашем новеченто.

По правде говоря, само понятие доэдипального анализа подводит итог распаду нашего ожерелья: отныне свиней мечут перед бисером. Забавно, что чем скромнее становятся преследуемые цели, тем большую ценность приобретают ритуальные формы аналитической техники. Взаимосвязь обеих сторон этого процесса ревнители нового психоанализа хорошо ощущают. Так, один из них нашел у Мишле, прилаживающего к трону нравов Великого Века стульчак, воду для своей мельницы и повод для повышения градуса вплоть до такого бойкого заявления: красота будет экскрементальной или ее не будет вовсе. С не меньшим воодушевлением провозгласил он чудом те условия, в которых эта последняя правда явилась, требуя их сохранения без единой правки: например, подсчет минут, проведенных аналитиком на своем седалище, с которыми бессознательное должно соотносить свои привычки.

Можно было бы предсказать последствия ситуации, при которой воображаемому, чтобы достичь реального, приходится находить такую no man’s land, которая обеспечит этот доступ, стерев между ними границу. На эти последствия указывают непространственные чувственные ощущения [sensoriums non spatialisants], в которых сама галлюцинация в своем пределе порождает сложность. Однако расчет человека всегда опережается его творческим порывом. Так, один новичок, ко всеобщей счастливой неожиданности, на нескольких скромных страницах работы, об успехе которой мы еще скажем, представил нам изящное решение неподатливого случая: «После долгих лет анализа мой пациент все еще не мог меня почувствовать, но однажды моя не меньшая настойчивость увенчалась успехом: он уловил мой запах. Исцеление было достигнуто».

Было бы ошибкой пренебрегать этими смелыми высказываниями: в них есть своя ценность. И «гениальный доктор Свифт» здесь не отказал бы нам в поддержке. Доказательством тому служит «Великое Таинство, или Искусство размышлять в уборной, возрожденное и явленное миру». Мы процитируем только страницу 18 по переводу того времени (Гаага, издатель Жан ван Дюрен, 1729), где автор превозносит открытия, которые можно извлечь из «фекальной материи, которая, пока свежа… источает частицы, которые, поднимаясь по оптическим и обонятельным нервам любого, кто перед ней окажется, возбуждают в нем те же аффектации, что у Автора экскремента, и если быть достаточно сведущим в этой глубокой тайне, то одного этого достаточно, чтобы узнать все, что угодно, о его темпераменте, его мыслях, даже его деятельности и финансовом положении».

«Вот почему я тешу себя надеждой, что мои высокочтимые руководители (на с. 23 мы узнаем, что речь идет о Докторах и Членах Королевского общества, объединившихся в ревностно оберегающую свою тайну Ассоциацию) не поставят мне в вину, если в конце этого Трактата я предложу поручить надзор за Уборными Лицам, обладающим большей ученостью и здравым суждением, нежели те, кто ныне исполняет эту обязанность. Насколько же более достойной… стала бы эта должность, если бы ее доверяли одним лишь Философам и Министрам, которые по вкусу, запаху, цвету и составу телесных испражнений умели определять состояние политического организма и предупреждать Государство о тайных заговорах, которые замышляют люди беспокойные и честолюбивые».

Нам бы не доставлял удовольствия циничный юмор Декана на склоне его жизни, если не самой его мысли, однако мы хотим мимоходом напомнить — в форме, доступной даже обонятельному разумению — о различии между натуралистическим материализмом и материализмом фрейдовским, который, далеко не лишая нас нашей истории, гарантирует нам ее постоянство в ее символической форме, независимо от прихотей нашего с ней согласия.

Это немало, если материализм этот в точности воспроизводит свойства бессознательного, которые Фрейд, не сглаживая углы, подчеркивал все настойчивее. А раз так, зачем уклоняться от вопросов, вызываемых бессознательным?

Если так называемая свободная ассоциация дает нам к нему доступ, то происходит ли это благодаря освобождению, сравнимому с освобождением неврологических автоматизмов?

Если обнаруживаемые в нем влечения относятся к диэнцефальному, если не риненцефальному уровню, то как понять, что они структурированы в терминах языка?

Ибо если изначально именно в языке явили себя их эффекты, то и их уловки, которые мы с тех пор научились распознавать, в той же мере указывают — как в самых банальных, так и в самых тонких своих проявлениях — на языковую процедуру.

От каламбуров в стиле сборников анекдотов, разыгрываемых в снах влечениями, веет тем же Witz, которое при чтении «Толкования сновидений» замечают даже самые наивные. Ведь это те же влечения, присутствие которых отличает остроту от комедии, утверждая себя в ней в качестве более превосходящего несходства [altière altérité].³

Но сама защита, отрицания которой достаточно для указания на двусмысленность бессознательного, не пользуется менее риторическими формами.

И формы ее действия плохо поддаются пониманию без обращения к тропам и фигурам — фигурам речи и слов, как у Квинтилиана⁴, — которые простираются от акцизма и метонимии до катахрезы и антифразы, гипаллаги и даже литоты (которую можно распознать в том, что описывает Фенихель), и это все более настойчиво предстает перед нами, чем более бессознательной нам представляется защита.

Это вынуждает нас заключить, что нет ни одной, даже самой изощренной формы стиля — включая эрудированные, кончеттистские и прециозные, — в которой бессознательное не проявляло бы себя во всей полноте, ибо оно прибегает к ним не меньше, чем автор этих строк: «Гонгора психоанализа» к вашим услугам.

То, что нам свойственно отбивать охоту искать бессознательное в перистальтике павловизированной собаки, конечно, не значит, что аналитики обязаны принимать ванны из макаронической поэзии или уроки куртуазного искусства, хотя их дебаты от этого, несомненно, только выиграли бы. Можно было бы заставить их снова пройти начальное обучение, которое сформировало бы у них понимание проблематики языка, достаточное для того, чтобы научиться отличать символизм от естественной аналогии, с которой его постоянно путают.

Эти начала — различие означающего и означаемого, за которое мы заслуженно почитаем Фердинанда де Соссюра, поскольку благодаря его учению оно теперь вписано в основание гуманитарных наук. Отметим лишь, что, даже с учетом таких предшественников, как Бодуэн де Куртенэ, это различие было совершенно ясно уже древним и засвидетельствовано у Квинтилиана и святого Августина.

Первичность означающего по отношению к означаемому здесь представляется уже неоспоримой в любом обсуждении языка, хотя и вызывает такое замешательство, что лингвисты даже в наши дни оказываются не готовы иметь с ней дело.

Только психоанализ способен вменить мысли эту первичность, доказывая, что означающее обходится без всякого, даже самого нерефлексивного, размышления для осуществления несомненных перегруппировок в значениях, подчиняющих субъекта, и более того — чтобы проявляться в субъекте посредством этого отчуждающего вторжения, благодаря которому понятие симптома в анализе обретает новый смысл — смысл означающего, которое указывает на отношение субъекта к означающему.

Можно было бы также сказать: истина открытия Фрейда состоит в том, что истина никогда не утрачивает своих прав и что лишь ее регистр, даже скрывая свои притязания в области, изучающей прямое подчинение [immédiateté] инстинктам, позволяет помыслить неугасимую длительность желания — самого парадоксального из обнаруживаемого в бессознательном, что не вызывало у Фрейда никаких сомнений.

Однако чтобы избежать всякой путаницы, необходимо проговорить, что этот регистр истины следует понимать буквально: это значит, что символическую детерминацию — или то, что Фрейд называет сверхдетерминацией, — следует прежде всего рассматривать как факт синтаксиса, если мы хотим постичь порождаемые ею эффекты аналогии. Ибо эти эффекты реализуются от текста к смыслу, а не навязывают тексту свой смысл. Это видно на примере подлинно бессмысленных желаний, которые среди всех этих эффектов являются наименее изощренными.

Комбинаторная логика предоставляет нам наиболее радикальную форму этой символической детерминации, и мы должны уметь отказаться от наивного требования подчинить ее происхождение превратностям организации мозга, которая лишь по случаю ее отражает.

Полезное уточнение, каким бы оскорбительным для психологических предрассудков оно ни было. И кажется, не будет излишним для его обоснования припомнить все те места, где символический порядок находит свое средство выражения — будь то даже в густонаселенном молчании вселенной, возникшей из физики. Человеческая деятельность, скорее определяемая этим порядком, нежели ему служащая, существует не только для его сохранения, но уже явно продлевает его за пределы человеческого контроля, и два килограмма языка, на присутствие которых мы можем указать на этом столе, оказываются не такими уж безжизненными, когда обнаруживаются текущими по пересекающимся волнам нашего эфира, дабы пробиться к слуху даже глухих к той истине, которую Рабле заключил в своей притче о замороженных словах.

Психоаналитик должен удостовериться в этой очевидности: человек еще до рождения и по ту сторону смерти захвачен символической цепочкой, которая основала род еще до того, как будет вышита его история. Он должен приучить себя к мысли, что в самом своем бытии, во всей, как комично выражаются, полноте своей личности он действительно включен как целое — но включен в качестве пешки — в игру означающего, причем еще до того, как правила будут ему переданы (если ему вообще удастся их уловить). Этот порядок приоритетов следует понимать как порядок логический, то есть всегда актуальный.

Никакая предыстория не позволяет нам устранить разрыв этой гетерономии символического. Напротив: все, что она нам дает, лишь углубляет эту пропасть: инструменты, серийная форма которых скорее заставляет нас обратиться к ритуалу их производства, нежели к тем способам применения, для которых они были предназначены; нагромождения, не демонстрирующие ничего, кроме символа, предвосхищающего вступление символического в мир; погребения, являющиеся, какие бы мотивы мы им ни приписывали, сооружениями, неведомыми природе.

Это внешнее положение символического по отношению к человеку и представляет собой само понятие бессознательного. И Фрейд постоянно доказывал, что именно этого принципа он неуклонно придерживался в своей работе.

Свидетельством тому служит тот момент, когда он порывает с Юнгом, а именно когда последний публикует свои «метаморфозы либидо». Ведь архетип означает превращение символа в цветение души, и в этом вся суть: тот факт, что бессознательное является индивидуальным и коллективным, мало заботит человека, который — явно в своем «Моисее», неявно в «Тотеме и табу» — признает, что забытая драма проходит сквозь века в бессознательном. Но следует сказать — и это соответствует Аристотелю, — что не душа говорит, но человек говорит посредством своей души — при условии что мы добавим: язык этот он получает извне, и чтобы его вынести, вовлекает в него больше, чем свою душу — самые свои инстинкты, основание которых резонирует в глубине лишь оттого, что отражает эхо означающего. И вот когда это эхо поднимается из этих глубин, говорящий изумляется ему и возносит хвалу вечному романтизму. Spricht die Seele, so spricht… Она говорит, душа, послушайте ее… ach! schon die Seele nicht mehr.⁵ Вы можете ее услышать; наваждение не продлится долго. Спросите лучше об этом мсье Джонса одного из немногих учеников, пытавшихся сказать о символизме хоть что-нибудь дельное: он расскажет вам о судьбе Специальной комиссии, учрежденной для реализации его исследования на Конгрессе 1910 года.⁶

Если, с другой стороны, принять во внимание то, какое предпочтение Фрейд отдавал «Тотему и Табу», а также его упорное противостояние любой попытке релятивизации убийства отца как первичной драмы человечества, станет понятно, что тем самым он настаивает на первичности того означающего, которое являет собой отцовство — вне всяких его атрибутов, причем связь поколений является лишь одним из них. Эта важность означающего звучит со всей очевидностью в утверждении, что истинный отец, отец символический — это отец мертвый. И связь отцовства и смерти, на которую Фрейд прямо указывает во многих клинических наблюдениях, позволяет увидеть, откуда это означающее получает статус первичного.

Многочисленные усилия по восстановлению перспективы все же не дадут психоаналитикам интеллектуальных средств для работы в очерченном ею поле. Речь, конечно, не об умственных способностях, а о том, что к символическому порядку можно подступиться лишь через его собственную оптику. Можно ли заниматься алгеброй, не умея писать? Точно так же невозможно иметь дело каким бы то ни было эффектом означающего, равно как и противодействовать ему, не имея понятия о том, что значит существование письма как такового.

Неужели те, кого «Толкование сновидений» привело к анализу, были столь близоруки, или слишком длинны оказались волосы на голове Медузы, которую эта книга им явила? Чем же является это новое толкование сновидений, как не возвращением ориноманта [orinomante] к единственному, но неопровержимому основанию всякой мантики, а именно к батарее ее средств [matériel]? Мы имеем в виду не материал [matière] этой батареи, а ее порядковую конечность. Брошенные на землю гадательные палочки или знаменитые карты таро, простая игра в чет-нечет или верхние гуа Книги Перемен — через вас может быть выражена любая возможная судьба, всякий мыслимый долг, поскольку в вас нет никакой иной ценности, кроме комбинаторной, в которой великан языка вновь обретает свой истинный масштаб, внезапно освобожденный от гулливеровых пут значения. Если сновидение подходит для этого лучше, то потому, что в нем задействована та же работа, которую воспроизводят ваши игры: «нас интересует только работа сновидения», — говорит Фрейд, — а также: «сновидение — это ребус». Что еще он должен был добавить, чтобы мы не ждали от него слов самой души? Имели ли когда-либо элементы ребуса сами по себе хоть малейший смысл? Не заключается ли интерес, который мы испытываем при его разгадывании, в том, что явное значение, представленное в его образах, является несущественным, и имеет смысл лишь постольку, поскольку позволяет услышать означающее, которое в них скрывается?

С этой точки зрения стоило бы пролить свет обратно на освещающие наше знание источники, побудив лингвистов вычеркнуть из своих бумаг невнятное и к тому же плеоназматическое утверждение об «идеографическом» письме.

Письмо, подобно сновидению, может быть образным; оно всегда, как и язык, артикулировано символически, то есть совершенно так же, как язык, является фонематическим, а также фонетическим, коль скоро его читают.

Наконец, позволит ли нам разоблачение оговорки понять, что значит возможность свести ее к формуле: в оговорке речь [discours] преодолевает фиктивное значение?

Удастся ли нам тем самым вырвать авгура из его страсти к потрохам и вернуть его к цели того свободно парящего внимания, о сущности которого за пятьдесят миллионов часов работы аналитиков, нашедших в нем свои удобства и затруднения, никто из них так и не задумался?

Ведь если Фрейд предложил этот тип внимания как эквивалент (Gegenstück) свободной ассоциации, то термин «парящее» подразумевает не колебания, но напротив, постоянство его уровня, на что указывает немецкий термин gleichschwebende.

Заметим, однако, что третье ухо, которым мы воспользовались для отрицания существования смутных оккультных потусторонностей, является изобретением Теодора Райха — автора, имеющего весьма благоразумную склонность приспосабливаться к измерению по эту сторону речи.

Но зачем аналитику еще одно ухо, когда ему, похоже, и двух-то многовато, вследствие чего он всех парусах пускается в фундаментальное недоразумение [malentendu], присущее отношениям, основанным понимании? Мы постоянно повторяем нашим ученикам: «опасайтесь понимания!» и оставьте эту тошнотворную категорию господину Ясперсу и компании. Пусть одно из ваших ушей оглохнет настолько, насколько чутким должно быть другое. Именно его вы и должны напрягать, прислушиваясь к звукам или фонемам, словам, выражениям, фразам, не упуская при этом пауз, ритмического членения, сокращений, периодов и паралеллизмов, поскольку именно здесь, слово за словом, подготавливается перевод, обеспечивающий аналитической интуиции опору и объект.

Так, высказывание, предлагающее вам согласиться с общим местом — с очевидностью столь же обманчивой, сколь привлекательна ее истина, раскрывающаяся лишь на втором такте (например, «номеру два радостно быть нечетным» [le numéro deux se réjouit d'être impair] — и он совершенно прав в своей радости, этот номер два, но он ошибается, поскольку не способен сказать, почему⁷), — высказывание это обретет на уровне бессознательного свое наиболее важное, очищенное от двусмысленностей значение, если будет переведено как: «числа, которых два, не имеющие равных, в ожидании Годо» [des numéros, sont deux, qui n’ont pas leur pareil, attendant Godot].

Мы полагаем, что нам удается донести свою точку зрения и что наш интерес к гаданию не принимают за одобрение стиля гадалки, задающей тон в теории инстинктов.

Напротив, изучение символической детерминации позволило бы систематизировать — а то и сразу выявить — те позитивные данные, которые предоставляет психоаналитический опыт, а это уже немало.

Теория нарциссизма и теория Я, которую Фрейд развивал в рамках своей второй топики, идут дальше самых современных исследований естественной этологии (то есть находящейся под эгидой теории инстинктов).

Но та самая общность, в которой они находят свое основание, оказывается не понята, а теорию Я лишь чудовищно искажают, возвращаясь к тому, что извергла из себя сама интуитивная психология.

Ибо пробел в теории, на который мы в учении указываем, выявляет изъян в самом преподавании, которое несет за это ответственность. Итак, мы переходим ко второй теме нашего рассуждения, к которой мы подбираемся уже некоторое время.

Поскольку техника психоанализа работает с отношением субъекта к означающему, полученное ею знание выстраивается исключительно вокруг этого отношения.

Это отводит ему место в категории наук, позиционирующих себя как основанные на предположении [conjecturales].

Ведь предположение не означает невероятное: стратегия способна упорядочить его в достоверность. Равно как и значимость субъективного состоит не в эмоциональных переживаниях, с которыми его путают: законы интерсубъективности математичны.

Именно в этом порядке формируются представления о структуре, в противном случае попытка взглянуть на неврозы изнутри и подступиться к психозам остаются в тупике.

Перспектива такого исследования требует подготовки, в которой языку отводилась бы ключевая роль. Это то, что Фрейд прямо формулирует в программе идеального Института, который — что после сказанного нами уже не должно удивлять — охватывает весь комплекс филологических дисциплин.⁸

СНОСКИ

1. Мы хотим сказать, томист.

2. От письма Флиссу от 21 сентября до написания работы о Человеке-волке (см. вступительную заметку к описанию случая).

3. Надо понимать, что это не какой-то эффектный пассаж, а лишь техническое указание, которое чтение фрейдовского «Остроумия…» делает доступным для всех. Правда, немногие психоаналитики эту работу читают — чего уже не приходится скрывать после того, как один из почтеннейших коллег признался нам как ни в чем не бывало, что никогда не открывал «Психопатологию обыденной жизни».

4. Sententiarum aut verborum, см. Квинтилиан, «Наставления оратору», книга. IX, главы. 2 и 3.

5. Это вторая строка знаменитого двустишия Шиллера «Sprache», отвечающая на вопрос первой строки: Warum kann der lebendige Geist dem Geist nicht erscheinen?

6. Э. Джонс «Жизнь и творения Зигмунда Фрейда», т. 2

7. «Dic cur hic (другая Школа)» — эпиграф к «Трактату о случайности», опубликованному в 1895 году (Париж, Librairie de l’Art indépendant, 11, rue de la Chaussée-d’Antin), где обсуждается диалектика этого примера (с. 41). Это произведение молодого человека по имени Андре Жид; остается лишь сожалеть, что он преждевременно отвернулся от логических исследований, столь большую одаренность в которых обнаружило у него это эссе. Нонсенс, о котором мы вслед за ним здесь рассуждаем, воспроизводит — стоит ли об этом напоминать? — шуточный перевод, который дают школьникам, с латинского: numero Deus impare gaudet.

8. Cf. FREUD, Ges. Werke, vol. XIV, p. 281 et 283.