Donate
Philosophy and Humanities

Жиль Шатле. Об одной фразочке Римана (1979).

egor kuryshov18/11/26 07:58206

В центре «одной фразочки Римана» оказывается выбор, на котором, вообще говоря, завершается история интуиций о понятиях пространства и времени. Вместе с ними почти полностью лишается собственной тайны «то реальное», что всегда обнаруживается на одном и том же месте. Из универсума, устроенного как часы, уходит отнюдь не Гармония, — из него уходят глаза, на которых он застыл, расплющился и растворился. Если же эти часы до сих пор идут и идут «неправильно», потеряв «одновременность» и заменив постоянство ритма склейками из лоскутков, то они однозначно с первого тика шли по пути самозабвения или играли, расстраиваясь.

Жиль Шатле преподнёс, грубо говоря, «краткую историю мира», показав, как рука об руку на протяжении всего его пути шли математика, философия и физика. Как этот Мир родился с платонизмом и был одушевлён неоплатонизмом. Как он был радикально пересмотрен Кантом и решён Гегелем. Как он всё меньше походил на себя, силами Лобачевского, Гаусса, Римана и Пуанкаре. На излёте этой истории один любитель означающего сказал: «Означающее в природе налицо. Вывести закон природы означает вывести лишённую значения формулу. [Формула] — это означающее в чистом виде. Как раз поэтому, благодаря Эйнштейну, мир лежит перед нами как на ладони». Но только никакого мира и тем более «перед» уже вовсе не было.


«Напомним, что книга "Слова и вещи" полагала в качестве определяющей фигуры классического знания некую невидимую центральную точку, упорядочивающую весь балет мира представления, но с необходимостью расположенную за рамками самого этого представления. Похоже, что в XIX веке и в последующую эпоху в важнейших областях математики, физики и философии неявно начинает действовать иная модель. Эта центральная точка (связанная с теорией перспективы XV века) распадается на множество систем отсчёта, плотно приросших к миру».

Жиль Шатле. Об одной фразочке Римана [1].

Вопрос о том, справедливы ли допущения геометрии в бесконечно малом, тесно связан с вопросом о внутренней причине возникновения метрических отношений в пространстве. Этот вопрос, конечно, также относится к области учения о пространстве и при рассмотрении его следует принять во внимание сделанное выше замечание о том, что в случае дискретного многообразия (variété) принцип метрических отношений содержится уже в самом понятии этого многообразия, тогда как в случае непрерывного многообразия его следует искать где-то в другом месте. Отсюда следует, что или то реальное (réalité), что создает идею пространства, образует дискретное многообразие, или же нужно пытаться объяснить возникновение метрических отношений чем-то внешним — силами связи (forces de liaison), действующими на это реальное.

Б. Риман, «О гипотезах, лежащих в основании геометрии» [2*]


В «Тимее» Платон утверждает, что «Время возникло вместе с Небом», а «первообразом же для времени послужила вечная природа». А этот первообраз — это вечное истечение, чей ритм чеканится числом. Так, совершенный год отмеряется полным циклом вращения восьми планет: этот полный оборот завершает Тождественное. Время, заточённое в золотой клетке Вечности, едва ли является для потока становления чем-то определяющим. Кто же тогда вершит (permet) изменения, [совершает движение]? Пространство — условие рассеяния, а значит, и «бессмысленных скандалов и провокаций» Иного.

Для Аристотеля время — это число движения, фазы которого оно отсчитывает. Время циклично и однородно. У Плотина же начинает прослеживаться эскиз идеи темпоральности. Темпоральности существа, удерживаемого на дуге окружности, чьё замыкание представляет Единое. В свою очередь, движение Души не описывает равномерную траекторию, предначертанную этой окружностью. Разрываемая надеждой и ностальгией, она стремится совпасть с особой точкой Единого, его краеугольным камнем, — трансцендентностью этой точки, и только ею, как раз и обусловлена цикличность (circularité), круговой ход времени.

Тождество, Число и Единое связывают время с идеями вечности, меры, конца и начала, не оставляя автономной темпоральности ни шанса вмешаться. В свою очередь Кант определяет пространство и время как формы чувственного созерцания, тем самым вырывая их из космологической проблематики античного мира, который присвоил себе оные как собственные черты. Теперь пространство становится созерцанием внешнего чувства, а время — созерцанием внутреннего чувства. Пространственность и темпоральность, таким образом, теперь различаются с помощью жёсткого разобщения внутреннего и внешнего. Дуализм «в себе/вне себя», который Кант настойчиво сохраняет, — иными словами, ничем непоколебимая направленность рассудка [от внутреннего к внешнему] (частный случай синтеза), — позволяет утверждать не только о дуализме имманентных и трансцендентных объектов, но и об упорстве рассудка, решительно настроенного постоянно удерживать асимметрию между двумя данными классами объектов [3].

Кант ищет формальные условия представления: «Итак, никогда нельзя представить себе отсутствие пространства, хотя вполне можно мыслить отсутствие предметов в пространстве». Первая часть этого суждения разумеется сама собой, поскольку пространство является одним из условий представления. Вторая часть утверждает внешнее положение объектов по отношению к пространству, внутрь которого они погружены. Пространство — это то, что обосновывает рядоположенность [предметов]: «Мы представляем предметы как находящиеся вне нас и все вместе в пространстве». У пространства нет предела — и этот факт вытекает из его фундаментальности (ведь часть пространства не есть само пространство: ограниченное пространство, то есть пространство частичное, должно было бы ограничиваться другим пространством). Но на самом деле одного только пространства не достаточно, чтобы обосновать рядоположенность предметов: только синтез апперцепции позволяет представить предметы рядоположенными, сразу «все вместе».

То же самое и со временем, что выступает причиной именно последовательного хода явлений. Мы уже сказали, что апперцепция наделяет пространство своего рода связностью, непрерывностью. [Это же происходит и со временем]. «Они [явления] могут исчезнуть, но само время не может быть уничтожено». Время — это формальный каркас Становления (развёртывание которого констатируется опытом). [С одной стороны], положение «всякая часть времени не есть само время» наталкивает на вывод о безграничности времени, но с другой стороны, — только синтез апперцепции позволяет говорить о какой-либо его безграничности и о том, [что эту безграничность косвенно предполагает, а именно —] «Я мыслю должно сопровождать все мои представления». Выступая опорой всему зданию трансцендентальной философии, именно синтез апперцепции позволяет утверждать, что некоторое семейство представлений, данных последовательно, — то есть внутренне подчинённых времени, — является моим. Эти представления не выступают внешними по отношению друг к другу, не образуют дискретную последовательность фигур, исчезающих в мгновение своего появления. Чистое «Я мыслю» позволило бы лишь продемонстрировать последовательность представлений в [бессвязном, свободном] времени: например, как я воспринимаю какой-то предмет, затем представляю себя воспринимающим этот предмет, потом представляю это представление и так далее до бесконечности! Для обоснования последовательного [течения] времени потребовалось бы иметь о нём следующее представление: время как упорядоченное множество [дискретных фигур]. Однако прямое вмешательство синтеза апперцепции навязывает ему, [этому множеству фигур], непрерывность и связность, [из-за чего мы не можем без спекуляции представлять его как множество кадров] [4*].

В общем, мы видим, что непрерывность пространства и времени установлена не очень-то и ясно, а вопрос об их n-мерности диктует сам опыт. Чистые формы созерцания параметризуют мир, но о самих параметрах, темпоральности и пространственности, сказано довольно мало: лишь то, что в рамках трансцендентальной эстетики они выступают минимальными условиями для деятельности синтеза. Тем не менее, даже при такой внутренней скупости эти условия оказались присущими наблюдателю ньютоновской математической физики, который привязан к системе отсчета (выбранной из привилегированного класса инерциальных систем отсчета) и снабжён своими часами и универсальной линейкой. Условия, определяющие некую СО как инерциальную, подразумевают однородность времени и пространства. Выбрав любую инерциальную СО, мы можем установить одновременность двух событий, совершенно независимых от этого выбора.

Господство [математического] анализа и определения в духе «выберем начальные условия» позволяют (permet) довести абстракцию одновременности до абсурда. Ключ к будущему Вселенной, похоже, вручается тому, кто «знает всё в момент времени t = t0» [5*]. Эта старенькая фантазия об абсолютном пророчестве забывает о совершении бесконечной работы, необходимой для получения этих «начальных условий», и «абстрагируется» от сопротивления и реального влияния, оказываемых временем и пространством.

Но метафизика не дремлет никогда и всегда готова выставить за дверь любого амбициозного претендента на владычество над миром: так, Гегель отвергает триумф [математического] анализа и ясно видит, какую выгоду он может извлечь из неслыханного напряжения между внутренним и внешним, преследующего метафизику буквально на каждом шагу. Он сделает это напряжение движущей силой диалектической онтологии. В «Энциклопедии философских наук» Гегель определяет природу как идею в форме инобытия, то есть внеположности: это не первичное и непосредственное состояние, а состояние, в котором моменты существуют вне друг друга и вне самих себя. Время и пространство — это абстрактные состояния, представляющие вещи как разобщённые. Время и пространство определяются здесь безотносительно какого-либо сознания [6]. А их свойства выводятся дедуктивно. Пространство и время не дискретны, а непрерывны в том смысле, который вкладывает в это понятие Гегель в своей теории величины. Следовательно, пространство всюду однородно (недифференцировано) [7].

В другом потрясающем параграфе Гегель пытается доказать трёхмерность пространства [8] и обращается к проблеме движения материи. Пространство перестаёт мыслится как пустой сосуд, который затем «наполняют» материей, остающейся по отношению к нему внеположной. Далее идёт яростная критика понятия силы, которое разоблачается как порождение ленивого рассудка, робеющего перед поиском дальнейших определений! В самом деле, как сила может быть введена в рассеянную, аморфную материю? Гравитация и масса, напротив, предстают как диалектически связанные с самой материей. Тяжесть в действительности обуславливает субстанциальность материи, которая тянется к формообразованию, диктуемому идеальным центром, с необходимостью внешним ей. Тяжесть есть специфическое притяжение, которому подчиняется материя [9].

То есть буквально в пору триумфа [математического] анализа и теорий Ньютона философ осмеливается заявить об автономии строгости собственной мысли [10]. Он безошибочно нащупывает слабое место ньютоновской механики: искусственный характер сил инерции. Тем самым он демонстрирует концептуальные изъяны, скрытые за блестящей эффективностью и точностью расчетов небесной механики.

Однако замечаниям Гегеля не воспоследовало ничего, и его спекулятивно стройные доказательства едва ли способны убедить физика или математика. Его откровенное пренебрежение операциями с числовыми величинами, излюбленными инструментами математического анализа, и тяжеловесный полемический тон в адрес Ньютона омрачают пророческую проницательность его размышлений о физике и математике своего времени. Но все это в общем не так важно, как тот факт, что Гегель не располагал важнейшим инструментом — понятием поля, которое как раз и является тем самым точным посредником между аморфным, всюду однородным непрерывным пространством и дискретной точкой, удерживающей в себе напряжения Единого. Выходит, пространственность, [где разворачивается диалектика гравитации и массы], обделена вниманием, а темпоральность оценена лишь с точки зрения работы понятия. Геометрия всё ещё остаётся наукой о пространстве (которое диалектикой, по существу, не оспаривается) и продолжает изучать фигуры, то есть представления в пространстве сущих, определённых правилом построения.

Как мы увидим, именно математика, а не спекулятивная философия, нанесла первый серьёзный удар по пространству Евклида-Галилея-Декарта-Канта-Ньютона. Лобачевский показывает, что возможна иная непротиворечивая геометрия, отличная от Евклидовой, — мы понимаем геометрию как [науку о] порождении объектов по заданной аксиоматике. Геометрия Лобачевского строится в предположении, что через одну точку к одной прямой можно провести две параллельные прямые. Отныне аксиоматика Евклида — это лишь одно из условий построения. То есть вопрос о том, как вписать порождённые объекты в [уже заданное Евклидово] пространство, становится вторичным. С этого момента математики начинают изучать «геометрии», собирая их из разных наборов аксиом.

Именно «Общие исследования о кривых поверхностях» Гаусса — и в особенности его Theorema Egregium, «Замечательная теорема», — выявляют суть то, что характеризует пространственность: расстояние. Гаусс задаёт «параметрическое представление» некоторой поверхности в пространстве. С помощью конкретных построений он определяет понятие кривизны. Тогда Theorema Egregium формулируется следующим образом: пусть p и p' — два параметрических представления поверхности Σ. В таком случае значения кривизны, полученные при помощи p и p', будут равны, если эти представления порождают на поверхности Σ одно и то же расстояние [11*].

Отсюда следует, что должно существовать внутренне-присущее (intrinsèque) [поверхности] определение кривизны, то есть такое, которое позволяет вычислить её непосредственно из расстояния, причём сами эти вычисления будут выполняться посредством операций, определённых на самой поверхности.

Поскольку действительно важны лишь объекты, заданные на поверхности, и операции, совершаемые над ними, расстояние становится привилегированным понятием, касающимся пространственности на этой поверхности. Гаусс открывает математический мир, совершенно безразличный по отношению к «нашему» пространству. Независимость этого мира обеспечивается уже не возможностью построения иной аксиоматики (как в гиперболической геометрии Лобачевского), а описанием этого мира в терминах близости. Эта близость не определяется через уникальную систему отсчёта, — и, кажется, здесь намечается возможность новой физики, поскольку восприятие подобного мира живыми существами, населяющими эту поверхность Σ, будет представлять собой нечто иное. Позже Пуанкаре задался вопросом о таком восприятии: что собою будут представлять наблюдения букашек-физиков, населяющих двумерное многообразие? Их перемещения непрерывны, [никаких скачков]: двигаясь вместе со своей системой отсчета, они, тем самым, оценивают кривизну, которая главным образом определяет пространственность их мира — мира бесконечно плоских существ [12].

Что касается математики, понятие расстояния Гаусса легко поддаётся формальным операциям и аксиоматизации. Оно естественным образом подразумевает топологию, которая как раз и выступает пространственностью, присущей математике. Так, в корне неверно рассматривать ньютоновское пространство лишь как «частный случай» некой общей пространственности, для которой ds2 (бесконечно малое расстояние) принимает привычный нам классический вид. Неверно, поскольку пространство Ньютона и расстояние Гаусса открывают две совершенно разные проблематики. Существование непривилегированных систем отсчёта вполне могло бы найти применение в физике: кстати, «случайным образом» оказывается, что уравнения Лагранжа превосходно «вписываются в пространственность» искривлённой поверхности. Частица, не подверженная действию внешних сил, согласно его уравнениям, движется по линиям кратчайшего расстояния — геодезическим, что придает им непосредственный физический смысл (к слову, они связаны с особыми точками, сингулярностями кинетической энергии). Расстояние обретает конкретный физический смысл: расстояние как сопротивление, трудность, работа, которую необходимо совершить [13*]. Расстояние необходимо преодолеть, и это непосредственно проблематизирует идею одновременности. В самом деле, одновременность двух событий для наблюдателя, которого они затрагивают, даётся как нечто готовое. Она абстрагируется от того «нечто», что распространяется от одного события к другому, [устанавливая их одновременность], от того, что неизбежно обнаруживается, когда мы пытаемся синхронизировать какую-то часть или все точки поверхности.

Понятие расстояния Гаусса породило такой тип мышления, который можно было бы назвать тактильным (tangentielle): монады (физики, математики, философы) живут на поверхности, каждая из них обладает собственной системой отсчета (условием осуществления представления) и для каждой имеет значение лишь близость (величиная, обратная расстоянию), — которая, к слову, определяет [возможность] сообщения с другими монадами посредством геодезических линий, лучащихся из неё. Заметьте, здесь и речи не идёт о глобальной ориентации, всеобщей направленности [от внутреннего к внешнему], задаваемой трансцендентальным субъектом, ни об общей однородной системе отсчёта, которая породила бы такой тип пережитого (vécu), уникальность которого была бы тут же сведена на нет конгруэнтностью. Мир вложенный (monde plongé) [14*], [от которого Гаусс ушёл], всё еще претендует на рельеф и неизбежно взывает к предлогу «в» (вложенности внутрь чего-то). Если же я живу на поверхности, никакого мира передо мной больше нет, а инаковость больше не переживается как противопоставленность. Здесь, дифференциация орудует шаг за шагом, от ближайшего к ближайшему, в этом сообществе монад, поддерживающих тактильные связи, которые описываются особым видом напряжения — тем, что можно назвать связностью, и к чему мы ещё обратимся.

В 1854 году Риман зачитывает свою знаменитую диссертацию, со всей очевидностью осознавая всю глубину Theorema Egregium. В ней содержится полемическая часть: прямое предостережение против представлений о пространстве как о пространстве небесной механики, торжествовавшей в ту пору. Понятие n-мерного многообразия полностью высвобождается из оков, трёхмерного пространство отжило своё… Многообразие — это [способ] задания объекта, локально описываемого n действительными числами («координатами»), которые естественным образом интерпретируются как измерения, накладываемые на представления наблюдателя. Как и предполагалось Замечательной теоремой, и как это ясно показывает Риман, геометрический мир конституируется одним лишь понятием близости, притом без обращения к какому бы то ни было вложению (plongement) в евклидово пространство. Напомним, что кривизну можно понимать как нечто, численно оценивающее отношение между мерой элемента, заданной реальной близостью 1/dS (из примечания 11), и мерой этого же элемента, заданной близостью, образованной представлением 1/dΩ. В случае с Theorema Egregium кривизну можно было вычислить благодаря параллельному переносу нормалей, которые соотносились с неким началом координат в «пространстве». Эта операция «переноса» не определена a priori для произвольного многообразия. Чтобы определять кривизну на n-мерном многообразии, требуется новое понятие, — причём оно не будет обращаться к какому бы то ни было внешнему [для данного геометрического мира] пространству. Современное понятие связности (которым мы обязаны Леви-Чивите) позволяет определить параллельный перенос на любом многообразии [15*]. Формула I из примечания наглядно демонстрирует, как связность описывает расхождение между полем Y, чьё представление даётся ego x' в его собственной системе отсчета, и тем представлением, которое оно же, x', может составить о представлении поля Y, которое давалось его соседу — ego x'', когда-то (представление соседа) параллельно переносится обратно в точку x'.

Точно так же обобщённая кривизна R (X1X2), оцениваемая вдоль малого параллелограмма, окружающего точку x и построенного на траекториях полей (X1X2) [16], представляет собой отличие между исходным представлением поля Z в точке x и тем представлением этого поля, которое получается в результате параллельного переноса при обходе контура данного параллелограмма.

Таким образом, когда кривизна многообразия повсюду положительна, ошибка, совершаемая наблюдателями ego, неизменно сохраняет одно и то же направление, а их мир с необходимостью оказывается ограниченным [17].

После введения понятия кривизны Риман (несколько робко) переходит к физике. Он задаётся вопросом о природе пространства в бесконечно малом и справедливо отмечает необходимо безграничный характер пространства (поскольку это одно из оснований представления), что, однако, не влечёт за собой его бесконечности (мы уже видели это на примере повсюду положительных кривизн). [Например, сфера].

Заключение его работы мы уже вынесли в эпиграф. Следует отметить, что он не использует здесь никаких математических или экспериментальных аргументов. Как же тогда обосновать метрику физического пространства? Если бы это пространство было дискретным, естественный класс метрик навязал бы себя немедленно, поскольку дискретность допускает для каждого из элементов конечную близость. Однако в математической физике пространство задаётся как непрерывное многообразие, если допускается возможность сообщения между монадами — сообщения, осуществляемого посредством передачи сигналов, следующих по пути наибольшей близости: вокруг меня излучаются геодезические линии, связываясь с соседними субъектами, ego, и, тем самым, обосновывая «реальность» представлений, полученных в моей системе отсчёта. «Откуда» же берётся эта близость, лежащая в основе всякого сообщения (и сосуществования)? В случае пространства Евклида расстояние — это то, что остаётся инвариантным относительно группы преобразований Галилея, связывающей между собой инерциальные системы отсчета. И хотя каждому конкретному наблюдателю, ego, можно приписать свою систему отсчёта, единая модель (универсальные часы и линейка) способна представлять весь класс привилегированных систем отсчета [18*]. Своего рода договор между трансцендентальным «Я» и опытом математической физики позволяет обосновать «чистую» геометрию в рамках этой модели. Если же пространство «искривлено» (а Риман именно это и предполагает…), то ни одна система отсчёта не является привилегированной a priori, и никакое объемлющее пространство не вмещает в себя мир конкретных наблюдателей. Обоснование «чистой геометрии» в таком пространстве становится проблематичным.

В любом случае, в последующие годы теория групп и физика начинают стремительно развиваться. В геометрии вызывают настоящий скандал два «чудовища»: лента Мёбиуса (сам Мёбиус, будучи тогда уже шестидесятилетним, решился поучаствовать в конкурсе на премию Парижской академии наук в 1868 году) и бутылка Клейна. Эти два курьёза неистово расшатывают классические представления о вложенности и ориентации. Кроме того, Эрлангенская программа предлагает своего рода «коперниканский переворот» в геометрии. Раньше исследователей интересовали групповые операции, оставляющие инвариантным некое геометрическое «сущее», которое само по себе считалось достойным внимания. Отныне же дерзкий, непочтительный подход низводит это «сущее» до статуса простого инварианта… Понятие группы вкушает свой триумф, и сама возможность выделить несколько подгрупп внутри одной группы обосновывает различие между проективной, аффинной и метрической геометриями. Соответствующая современная точка зрения — это концепция однородного пространства, где геометрическая сущность в нём описывается через действие некоторой подгруппы на группе.

В физике Максвелл записывает свои знаменитые уравнения, но… они оказываются неинвариантными относительно группы преобразований Галилея. Ситуация становится критичной, когда Майкельсон экспериментально доказывает, что скорость света не подчиняется классическому закону «сложения скоростей». Продолжение этой истории хорошо известно… Пуанкаре изучает группу Лоренца и упускает теорию относительности (размышляя при этом о восприятии бесконечно плоских микроскопических существ на поверхности сферы…) [19*]

И тут пришёл Эйнштейн… С ним — специальная теория относительности, общая теория относительности, прокомментированные уже тысячу раз… Запомним главное: СТО критикует понятие одновременности, опираясь на анализ конкретного процесса синхронизации при помощи сигналов, распространяющихся с конечной скоростью, а ОТО (современная работам по дифференциальной геометрии) даёт ответ на вопрос, поставленный Риманом. А ответ таков: распределение масс обосновывает геометрию пространства, определяя его метрику посредством уравнения Эйнштейна, которое связывает кривизну с тензором энергии-импульса (выражающим распределение «материи» и энергии). Это уравнение следует понимать в самом строгом логическом смысле: уравнение — пара «разнородных» высказываний, разделённых знаком равенства.

Положение или операция из области «геометрии» «по факту» оказываются высказыванием или операцией над «материей» (которая, впрочем, представляется в понятии слишком недифференцированном, чтобы оправдать подобную привилегию!) [20]

Возвращаясь к сделанным выше комментариям относительно работ Гаусса и Римана, неудивительно, что язык «подвижных систем отсчёта» и связностей (см. труды Эли Картана и других) идеально подошёл ОТО [21]. Удобство и изящество вычислений абсолютно ясны, — если мы смотрим на мир глазами теории относительности, будучи сообществом монад-физиков, которые обмениваются своими представлениями посредством параллельного переноса, возможного благодаря связности [22], сопряжённой с близостью, обусловленной данностью «материи». «Реальное» время этих монад (время измеряемое, ощущаемое или переживаемое) больше не является той абстрактной координатой, которая представляла собой форму внутреннего чувства у Канта. Последний выделил формальные условия «представляемого», а значит, и «укладывающегося в систему отсчета» (repérable). Математические труды Гаусса—Римана и физико-математический прорыв Эйнштейна восстанавливают темпоральность в правах, отделяя параметрическое время t, —простое четвертое «измерение» [23], необходимое для работы представления в каждой СО и выбираемое условно (конвенционально), — от собственного времени, напрямую связанного с близостью и описывающего, таким образом, существование (и сосуществование!) монад.

Феноменология Гуссерля [24], современная теории относительности, ставит вопрос, который можно было бы сформулировать так: «При каких условиях возможен мир?», обобщая тем самым вопрос Канта. Триумф теории относительности сделал исследование «априорного» ещё более многообещающим [25].

Примечательно, что вопрос о пространстве преследует феноменологию в самом ключевом пункте, обеспечивающем её развертывание, — в эпохе́ (épochè). Я остаюсь безразличным к тезису о мире. Мир больше не лежит напротив. Но отсюда назойливый вопрос: «Где же тогда находится трансцендентальный наблюдатель, чьё радикальное обращение позволяет заключить в скобки форму высказываний о мире?» И этот вопрос находит удовлетворительное решение лишь в задании новой пространственности, радикально отличной от пространственности человека, всё ещё сохраняющего естественную установку. Трансцендентальный наблюдатель не так уж далёк от ego, живущих на поверхности. Они не находятся в своём мире, но всё же прилегают к нему. Задача конституирования ego теперь возможна: склейка точек зрения, фиксация «феноменов существования» [26].

Так намечаются два полюса: «мирской» полюс, многообразие V, и «трансцендентальный» полюс, «тотальное пространство» E, существование которого требуется для эпохé [27*]. (Отображение I, интенциональность, определённое на E и отображающее его на V, обеспечивает связь между ними). Своего рода связность в E разделяет «горизонтальные» интенции (способные наполняться созерцанием), имеющие действительный образ в V, и «вертикальные» интенции (пустые интенции), имеющие нулевой образ в V. Эти последние обнаруживают инаковость у Гуссерля.

В заключение напомним, что книга «Слова и вещи» полагала в качестве определяющей фигуры классического знания некую невидимую центральную точку, упорядочивающую весь балет мира представления, но с необходимостью расположенную за рамками самого этого представления. Похоже, что в XIX веке и в последующую эпоху в важнейших областях математики, физики и философии неявно начинает действовать иная модель. Эта центральная точка (связанная с теорией перспективы XV века) распадается на множество систем отсчёта, плотно приросших к миру. Терминология Эли Картана — «подвижный репер» — как раз и наводит на мысль о таком рассеивании. Эта модель формализуется при помощи тройки (группа, «тотальное пространство», многообразие), называемой сегодня главным расслоением, и описывает получение тотального пространства посредством групповых операций, которые постепенно, от ближайшего к ближайшему склеивают между собой локальные точки зрения.

Так, например, вопрос о знаке напрямую связан с вопросом о локальной ориентации, которая сама есть выбор, временно совершаемый на множестве из двух элементов. Диаграмму Соссюра следует понимать конкретно: в какой-то момент решить разделить на данном листе бумаги означающее и означаемое. Глобальная ориентация — совсем другое дело [28]. Гегель это хорошо понял, и для него История возможна благодаря глубокому несоответствию между означаемым и означающим, рассматриваемым как глобальные определения. Лишь дезориентированные сознания творят Историю… Одно лишь локальное напряжение между внутренним/внешним развёртывает всю онтологию. Гегель нашёл простейшую операцию и простейшую группу, позволяющие избежать глобальной ориентации на многообразии.

А Гуссерль хорошо выявляет обобщение: необходимость «тотального пространства», отличного от многообразия, и группы операторов, гораздо более сложной, чем группа {1, −1} у Гегеля. Редукция тотального пространства к форме ego представляется удивительной. Математическое понятие связности действительно даёт идею локальной, но строгой опоры для тезиса о непрерывности мира.

В любом случае, то же нынешнее увлечение психоанализа лентой Мёбиуса показывает, насколько точным оказался удар, нанесённый по классическому субъекту этой безобидной диссертацией, представленной на суд математиков.

А совсем недавно в физике, в теории элементарных частиц, введение расслоений со связностью лишает калибровочную инвариантность части её тайны. Это, вероятно, не случайно.

Примечания

Примечания самого Шатле без звёздочки.

[1] Этот текст первоначально опубликован в журнале Analytiques (Психоанализ — Письменность — Политика), № 3, май 1979 года, Париж, Christian Bourgois, с. 67–75. Его машинописная рукопись была передана Раймоном Ароном в библиотеку Центра Койре.

[2*] Исходя из определений, данных самим Риманом, в пример дискретного многообразия мы можем привести шахматную доску: её метрика определяется её структурой — по сути это матрица, состоящая из 64 точек, (a…h, 1…8); расстояние между двумя любыми точками поддаётся счёту и представляет собой число. Примером непрерывного многообразия может послужить диск: его поверхность представляет собой бесконечное множество точек, между которыми нет разрывов.

Шахматный конь, стоящий на (f, 3), может убить пешку, стоящую на (e, 5), — конь преодолевает Г-образное расстояние, равное четырём клеткам. Пример другой игры на дискретном многообразии — Марио, который запрыгивает в трубу: расстояние, которое он преодолевает прыжком представляет собой конечное множество пикселей.

Что касается поверхности диска, непрерывного многообразия, — сама по себе она не предполагает никакой метрики: маленький отрезок, который можно провести по его поверхности пальцем, нам покажется равным 1 см (мы воспринимаем, и даже изготавливаем, диск, необходимо накладывая на него какую-то метрику), но с точки зрения собственной пространственности диска этот же отрезок вполне может считаться бесконечно огромным расстоянием.

Риман ставит вопрос о нашем, реальном пространстве: если оно дискретно, метрика следует из самого его устройства, как в шахматах; если непрерывно, то возникновение в нём конечных расстояний (от комнаты до кухни) нужно объяснять чем-то внешним, физикой сил связи, действующих на реальное.

[3] Это вполне могло бы стать безошибочным критерием «метафизики» в философии.

[4*] Шатле даёт очень сжатый обзор трансцендентальной эстетики Канта с целью разыскать нечто, лежащее в основании интуиции о том, что пространство и время непрерывны, — иными словами, не допускают разрывов.

Если взять механизм кино, мы понимаем, что минутная сцена фильма «Жмурки» — это 1440 кадров, «представлений», сменяющих друг друга со скоростью 24 кадра/с. Тем не менее, дискретное многообразие, каковым выступает эта «минутная плоскость» кино, выдаёт себя за жизнь, с присущей ей непрерывностью. Причём увеличивая число кадров, представлений, приходящихся на секунду фильма, мы сильнее приближаем механизм кино к механизму, стоящему за человеческим восприятием. Тем не менее, механика этого синтеза апперцепции, о котором говорит Шатле, так и не остаётся прояснена.

[5*] Шатле делает явную отсылку на демона Лапласа. В «Опыте философии теории вероятностей» (1814) Лаплас пишет о нём, как о разуме, который, располагая всеми необходимыми данными, может просчитать всё до конца.

[6] Сознание определяется гораздо позднее, в Энциклопедии.

[7] Напряжение пары внутреннее/внешнее уже не является напряжением пары объективное/субъективное: больше не предполагается заранее данным то, что прежде называли глобальной «ориентацией», направленностью, (унаследованной от Я); онтология разворачивается как игра локального напряжения, или, точнее, напряжения, внутреннего самой паре. И, разумеется, позднее пространство предстанет для сознания как абстрактная объективность, а время как абстрактная субъективность. Тогда же время и становится гарантом договора о тождестве Я (который у Канта позволял вывести связность представления времени). Время есть интуиция становления. Генезис и уничтожение более не происходят во времени. Время есть сам поток рождений и разрушений…

[8] Он выстраивает последовательность:

точка → линия → поверхность → пространство,

и обратную ей:

пространство → поверхность → линия → точка,

что напоминает некоторые аспекты современной алгебраической топологии, в которых он поразительным образом предвосхищает понятие двойственности.

[9] Притяжение логики Бытия отрицало внеположность и определяло непрерывность. Мыслящая материя полагает вне себя центр, который отрицает внеположность и непрерывность. Тяжесть выражает пассивную зависимость материи, которая ищет в этом внешнем центре принцип своей дифференциации.

[10] См. в особенности параграф о необратимости, в котором он претендует на то, чтобы доказать три закона Кеплера посредством одного лишь обращения к диалектическому методу!

[11*] Мы приводим примечание Шатле в изменённом виде.

Примером параметрического представления некоторой поверхности может выступить скатерть. Накрывая ею разные объёмы (шары, кубы, пирамиды…), мы получаем параметризацию той или иной поверхности.

К теореме: пусть Σ — регулярная поверхность обычного пространства, x — её точка, dS — малый элемент поверхности вокруг x, y — точка на этой поверхности, Ny — нормаль в y.

Перенесём нормали параллельно самим себе в начало координат (отображение Гаусса): их концы заметают малый участок единичной сферы, который виден под телесным углом dΩ. Мера кривизны определяется пределом (насколько сильно «разворачиваются» нормали на единицу площади поверхности).

Теорема показывает, что кривизна определяется внутренними расстояниями на поверхности; кривизна выступает инвариантой поверхности.

См. https://www.youtube.com/watch?v=7Ju9f9odKX4

[12] Слово плоский обыгрывает два смысла, потому Шатле пишет:

Несколько поспешное пренебрежение со стороны Пуанкаре: на самом деле жизнь этих букашек, вероятно, гораздо более увлекательна, чем жизнь ньютоновского наблюдателя, который изучает одну только свою плоскостность!

[13*] Бесконечно малое расстояние на искривлённой поверхности (на сфере, например) описывается формулой:

ds² = dθ² + sin²θ dφ²,

где θ — широта, отсчитываемая от полюса, φ — долгота.

Эта формула полностью задаёт геометрию поверхности, не требуя обращений к какому-либо внешнему пространству.

В механике Лагранжа кинетическая энергия частицы, движущейся по такой поверхности, описывается уравнением:

T = ½m(θ'2+ sin²θ φ'2).

Это то же ds², но делённое на квадрат малого промежутка времени, умноженное на ½m. То есть связь между кинетической энергией и расстоянием очевидна.

Частица, на которую не действуют силы, движется на поверхности по геодезической, то есть по линии кратчайшего расстояния между двумя точками. На плоскости — это прямая, на сфере — дуга большого круга. Получается, геодезические описывают траектории свободного движения.

[14*] Например, мир как шарик, плавающий в бульоне космического пространства (по сути, наше наивное представление о нём таково).

[15*] Мы приводим примечание Шатле в изменённом виде.

Пусть M — многообразие, а каждой его точке x сопоставлено пространство Tx «векторов в точке x». Эти пространства в разных точках — разные пространства, поэтому векторы из соседних точек сравнивать нельзя. Связность — это правило, позволяющее переносить вектор из точки в соседнюю.

Пусть X — векторное поле, φ(s, x′) — его траектория, выходящая из x′, и x″ = φ(s, x′). Обозначим τₛ параллельный перенос из x′ в x″, а τₛ-1 — обратный перенос из x″ в x′. Для поля Y рассмотрим две величины в точке x′: значение Yx' и вектор τ-1Y (x), то есть то, что ego x″ «передаёт» ego x′. Их разность, отнесённая к s (время), в пределе даёт ковариантную производную (I):

Это и есть «расхождение» между представлением поля Y, полученным ego x′ и тем, что он узнаёт от соседа. Если оно равно нулю, поле Y «параллельно» вдоль траектории.

Леви-Чивита (1917) показал, что на римановом многообразии есть единственная связность, сохраняющая длины и углы и не закручивающая векторы. И она выражается только через функции g из ds², то есть только через расстояние.

[16]

[17] В математике показывают, что полное многообразие, кривизна которого всюду больше нуля, необходимо является ограниченным. Например, сфера.

[18*] Мы приводим примечание Шатле в изменённом виде.

«На современном языке расслоение реперов аффинного пространства тривиально. Одной эталонной лаборатории достаточно, чтобы описать всё расслоение возможных реперов».

Репер (система отсчёта) — набор осей, по которым наблюдатель оценивает положение и направления. «Расслоение реперов» — совокупность всех возможных реперов во всех точках пространства. В евклидовом (аффинном) пространстве параллельный перенос не зависит от пути, поэтому репер, выбранный в одной точке, однозначно определяет репер во всех остальных. Достаточно одной «эталонной лаборатории» (одной системы осей, часов и линейки).

Для искривлённого пространства это не так. Например, на сфере параллельный перенос вдоль замкнутого пути поворачивает репер.

[19*] Здесь Шатле явно по-доброму иронизирует над Пуанкаре. А что касается нескольких абзацев: Шатле показывает и покажет дальше, что общим местом разных наук становится поиск инвариант при группах преобразований. Объект уступает место отношениям, благодаря которым он возможен.

[20] См. трудности унитарных теорий.

[21] Современные изложения общей теории относительности физиками-математиками всё чаще используют язык «расслоений».

[22] Связность единственна (unique) при определённых условиях.

[23] Два события (x0, x1, x2, x3) и (x'0, x'1, x'2, x'3) находятся на расстоянии:

-(x0 — x'0)2 + Σ(xi — x'i)2

Знак «−», относящийся к координате x0 (времени), отмечает в каждой системе отсчёта последовательность следования. Монада должна быть способна различать то, что она знает, и то, что она проецирует.

Если бы метрика содержала два знака «−», линейное преобразование, возникающее в результате физических операций, меняло бы местами пространственный и временной конусы, и «последовательное» стало бы неразличимым.

Герман Вейль (Философия математики и естествознания) замечает, что только пространства нечётной размерности обладают следующей особенностью: уравнения распространения волн подразумевают, что за гашением свечи следует полная темнота внутри радиуса, который растёт с той же скоростью, что и свет.

[24] См. текст, посвящённый здесь же Гуссерлю: «Вокруг истинно-ложного отношения Эрика Алье: “О невозможности феноменологии”», с. 253–261.

[25] Однако без каких-либо аксиоматических претензий.

[26] Это выражение принадлежит самому Гуссерлю.

[27*] «E должно отличаться от V. Гуссерль уточняет, что речь идёт отнюдь не о некоем «потустороннем», трансцендентность которого лишь плохо скрывала бы сходство пространственности с сущими, погружёнными в V».

Шатле приводит математическую модель феноменологии из двух пространств и одного отображения между ними.

V («мирской» полюс) — многообразие; сам мир, каким он нам является: поверхность, на которой живут ego.

E («трансцендентальный» полюс, «тотальное пространство») — пространство, лежащее над миром. Его точки — это акты сознания, направленные на мир: не просто «точка мира», а «точка мира вместе с тем, как на неё направлено сознание». Такое пространство нужно, чтобы можно было совершить эпохе́.

I: E → V — отображение, интенциональность. Оно сопоставляет каждому акту сознания то, на что тот направлен.

[28] Принимается локально. Означающее может внезапно соскользнуть и принять себя за означаемое (ср. теорию коннотации).

Author

Артём Морозов
Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About