Анатомия формы
При этой мысли я вновь обозрел в зеркале свою фигуру, и она мне понравилась. В облике моем есть нечто вневременное:
у меня не было возраста, поскольку я был вечным пилигримом
постоянно манящего горизонта.
Герард Реве, «Книга о фиолетовом и смерти»
Название бренда на груди моего серого спортивного лонгслива исчезло бесследно. Отныне он безымянен. Отныне он сирый. Первоначальной плотности он также лишился, истончившись до тюлевой полупрозрачности, отчего в солнечный день иной прохожий может задержаться на моем непотребно сквозящем левом соске с тем же вниманием, с каким я в старших классах, зверино озабоченный внешним видом, наблюдал день ото дня за тем, как сходит гигантский прыщ под сердцем.
Терпение позволяет изнашивать вещи до состояния ветоши. Моя костюмная амбиция — выхолощенный стиль, назывное предложение из одного слова: одежда. Провинциальные старожилы — мой в этом ориентир. Их голос негромок, гардероб убог — пальто их назовешь не иначе как пальто. Возраст их вещей способен не только бросить вызов девизу De Beers, но и напомнить: лишь из-за утерянных древних времяисчислений мы находим в себе дерзость использовать вечность в коммерческих целях. Власянице под силу пережить бриллиант — так же, как погребальные урны, описанные Томасом Брауном, пережили Римскую империю. Мир, замечает он в одном из трактатов, клонится к закату и большая часть Времени уже соткана.
Серый — прекрасный выбор в качестве грунта для биографии.
Он притеняет акценты так, что зритель не замечает ни притязаний
на стиль, ни выражения вкуса, ни индивидуальности. Это классическое понимание дендизма. Щепетильность в выборе элементов гардероба, одержимость материалами, обсессивное завязывание платков были для его зачинателей не чем иным, как средством для отвода глаз; и те усилия, которые приходилось затрачивать на поддержание образа, правомерно позволяли приравнять дендизм к своеобразной форме аскетизма.
Примат серого в моем гардеробе — вольная интерпретация дендистского принципа «заметной незаметности». Похожим образом объясняется отсутствие в моей квартире штор. Ссылаясь на сирийских мистиков, я утверждаю, что подобная гардеробно-бытовая практика размывает границы между внутренним и внешним, приводя к глубокому единению с миром. К сожалению, нынешние смысловые наслоения вокруг слова «мистика» чаще всего делают этот аргумент неубедительным.
В одно-единственное — незашторенное — окно своей квартиры на втором этаже я наблюдаю воронов, примостившихся на фонарях. И птицы, и фонари одинаково равнодушны к тому, что в моем представлении их силуэты, сливаясь, превращаются в набалдашники тростей Браммела, графа д’Орсе или Уайльда. Говорят ли такие видения о трезвости взгляда или его опьянении — сказать трудно.
Сегодня, глядя в это незашторенное окно, я узнал (или вспомнил) себя в юном футболисте, который, судя по времени года и суток, решил провести каникулы, совершенствуя навыки. О его настрое говорило то осознанное тщание, с которым он закрыл за собой калитку дворовой коробки. Расщепившись на тренера и подчиненного, он прогнал себя через все этапы тренировки. Сначала разминка. После — отработка ударов с разных углов. Тренерская его ипостась следила за своевременной сменой упражнений. Закончив с ударами, игрок перешел к шлифовке техники. Суть заключалась в следующем. Требовалось, стоя в одних воротах с мячом, пнуть его в направлении противоположных и тут же пуститься вдогонку, чтобы остановить мяч в воротах напротив. Первые попытки оказались неудачными: мальчик переоценил свои возможности; однако затем он сумел перестроиться, откалибровать силу удара, найти нужный темп и два раза подряд безукоризненно исполнил этот маневр. Мне подумалось, что в периоды, когда вопросы идентичности или ее потери стоят наиболее остро, наблюдение за игрой является терапевтическим — как для нашей индивидуальной памяти, так и для общечеловеческой. Подобного погружения вглубь времен можно достичь, созерцая пейзаж, вбирающий в себя прошлое, настоящее и будущее — гарантированное.
Глазение фланера и стремление стать лучше в игре роднит бесцельность. Это, в свою очередь, до скандальности противоречит современному культу продуктивности. Стоя у незашторенного окна, я спросил себя: зачем ребенком я превращал ковер в нашей квартире в миниатюрное футбольное поле? И не без гордости отвечал: просто так. Моя одержимость игрой подчиняла своим нуждам квадратные узоры на ковре — фантазия преобразовывала их, равноудаленные друг от друга, в тренировочные фишки, что позволяло мне, расщепившись на тренера и игрока, оттачивать технику и после тренировок. Просто так.
Смотрю в окно — незашторенное — на себя. Воображаемые препятствия я обводил, как сейчас помню, мини-мячом — уменьшенной копией официального мяча Евро-2008. Для шлифовки техники я изобрел следующее упражнение. Требовалось обвести все «фишки», расположенные по периметру ковра (по три с каждой стороны) и вернуться, сделав круг, в исходную позицию. Все происходило в абсолютной тишине пустой квартиры. Будучи собственным тренером, я строго следил за тем, чтобы мяч не коснулся даже края квадрата, и, если это происходило, начинал упражнение заново. Мяч, мальчик, ковер и чистая, необъяснимая мания. Зачем? Просто так. Тренировка завершалась, когда родители приходили с работы домой: ведь есть ритуалы, отправляемые втайне, после которых воздается явно.
Футбол научил меня чтить форму во всех отношениях. Кроме того, игра в футбольном ансамбле развивала телепатию, которая, выйдя
за рамки поля, формировала эмпатию. Одноклубники синхронизировались и, если за время матча удавалось достичь музыкальной сыгранности, гарантированно добивались победы. Это отнюдь не означало превращение команды в механизм. Предзаданные
параметры никогда не виделись ограничением: наоборот,
они служили нейтральным фоном, на котором вспыхивало индивидуальное мастерство.
Покупка футбольной формы на местном рынке была, ни больше ни меньше, сакральным ритуалом. Пускай эти футболки и были дешевой подделкой, радость от них оставалась неподдельной. Врожденная избирательность помогала мне не терять голову. Она же служила мне оберегом от чужого влияния. Мне не чужда игривая маскарадность, но я всегда опасался слияния с маской, происходящего, как часто бывает, незаметно. Тогда я еще ничего не знал ни о Фернандо Пессоа, ни о возможности проживать альтернативные жизни без риска
тотального в них вовлечения.
«Главное в моей личности как художника — то, что я являюсь драматическим поэтом, то есть во всем, что я пишу, есть интимная экзальтация поэта и деперсонализация драматурга». Так объяснял Пессоа мотивы создания гетеронимов, и это же, с оговоркой, может быть отнесено к влиянию футбольной экипировки на манеру игры. Джерси Лионеля Месси наделяло юркостью мелкого грызуна. Форма Криштиану Роналду, напротив, отяжеляла излишеством ар-нувошных завитков. Десятый номер Зинедина Зидана в цветах сборной Франции придавал манере игры безнапряжное изящество, столь же естественное,
как изгиб ручья или горный рельеф. Но были безномерные, бесфамильные футболки, как правило национальных сборных — именно они и позволяли стать кем-то иным, стать, скажем, бразильцем с английской суровостью. Это был футбольный гетероним, футбольный дендизм, если хотите.
Этап подражания естественен для любого ученичества. Иногда он затягивается, и тогда оказывается разрушительным. Эпигонство моего приятеля было из таких. Выбрав Роналдиньо своим кумиром, он совершил ошибку. Лучезарность бразильца оказалась губительной для ростков его собственного дара — она выжгла их дотла и обрекла почву
на бесплодие. Его просчетом было натужное копирование, бездушный научный подход, тогда как уникальность Роналдиньо заключалась
в его абсолютном футбольном слухе, который невозможно
вывести искусственно.
***
Георгий Гурьянов тоже был большим ценителем формы, в особенности — спортивной. Но в его оптике она напрочь лишена «ветоши» и монашеского одиночества пустой дворовой коробки. Его форма — стальной тоталитарный стадионный нарциссизм. Это мрамор скульптуры, равнодушной к щекотке ползущего жука. Застиранным лонгсливам и прыщам у сердца тут не место.
На выставку «Петербург Георгия Гурьянова», проходящую в библиотеке и арт-резиденции «Шкаф», я пришел в аутфите из разновременных лоскутов. Мой внешний вид напоминал деревенскую футбольную команду, в которой разница в возрасте между самым молодым и пожилым игроком могла достигать десятка лет. Паспортный возраст моих вещей неустановим, но, поскольку большую часть я взял в секондах, некоторые из них могут быть старше меня.
В гардероб я сдал шерстяное пальто, на котором однажды прекрасно переночевал на вокзале в Великом Новгороде. Волосы мои были прилизаны шапкой Carhartt, найденной еще в школьные годы в новокузнецком магазине Skate House. На ногах — мартенсы цвета Navy Blue, привезенные из Нью-Йорка. На протяжении восьми лет они подтверждали свою неубиваемость, но и они, в отличие от бриллиантов, не вечны: лопнула подошва. Когда это случилось, я не выходил из дома пять дней и был вынужден отнести их в киоск обувщика, чтобы затем просидеть дома еще около недели, дожидаясь возвращения не обуви, но своей способности ходить. Самым молодым элементом на мне была футболка бывшей возлюбленной. Это не позерство Пьеро, просто и память я планирую износить до состояния ветоши — когда мое тело будет призрачно просвечивать сквозь ткань. На собственную уязвимость я накинул винтажный пиджак «Ив Сен-Лоран», приобретенный, разумеется, в секонд-хэнде. Его бежевая подкладка выцвела настолько, что напоминает оборотную сторону архивной фотографии. Впрочем, как и в случае с фотографиями самого Гурьянова, имя бренда оберегает от обвинений в неряшливости.
Для критика колониализма снимки Гурьянова — настоящая находка. Важнейшим звеном в анализе его стиля является эстетика Новой Академии Тимура Новикова. Новый русский классицизм формировался в качестве пиджачной оппозиции свитерному андеграунду Петербурга. Подражая Неве, в гранит оделись художники этого круга. Их чаяния на место в истории искусств основывались на силе этого эстетического контраста. Примечательно, что оптика Новой Академии, оглядываясь на прошлое, была устремлена в будущее. Такая позиция не только отходит от бодлеровского понимания modernité, но и угрожает
потенциальным косоглазием.
В продолжение этой мысли я не могу удержаться от, как может показаться, ёрнической ссылки на Эдуарда Лимонова, хотя при ближайшем рассмотрении она придает необходимую рельефность теме. В эссе «Тюремные моды» он описывает свой стиль следующим образом: «Еще я купил себе в универмаге „Москва“ черный пиджак из крупного вельвета. Журналисты говорят, что я одеваюсь стильно и со вкусом. Это действительно так, правда, с поправкой, что мой стиль намеренно бедный. Так лучше для такого человека, как я. Мне надеть на себя „Армани“ — значит высмеять себя». А в предисловии к сборнику с показательным названием «СССР — наш Древний Рим» обращает внимание на текучесть своего жизнетворчества. География сборника пугающе обширна (и включает в себя пространства воображаемые), однако в конце предисловия Лимонов в свойственной ему манере пишет: «Сейчас я уже другой».
Важная оговорка: это не разоблачение дендистской ереси. Обличение совершенно не свойственно риторике дендизма, и делить его на правильный и неправильный было бы в высшей степени невежественно. Куда значительнее в его составе — революционный ген и формы его проявления. В качестве ненавязчивого предостережения стоит заметить, что демонстративное «вопреки» может быть губительно для денди гурьяновского типа. Общественное зеркало, искривляясь под этим напором, способно мутировать в карикатуру.
Глядя на фотографии Гурьянова, я подумал, что он словно выжидал момента для создания этих открыточных видов, зная, что от обвинений в банальности его защитит авторитет его имени. Его камера работает как инструмент колонизатора, фиксирующий победное «я тут был, это мое». В некотором смысле он уподобляется путешественнику, который останавливается перед самым фронтиром и сзывает фотографов, чтобы те запечатлели триумф его открытия, вместо того чтобы сделать свой одинокий шаг в неизведанное. Невыносимая ноша self-awareness: «Мое произведение искусства, — объясняет Гурьянов, — вообще-то, я сам». В то же время футболист, за какой бы клуб он ни играл, целиком растворяется в игре и, как думается, забывает об имени и
номере на спине.
Снимки, сделанные из студии Гурьянова, могли бы стать слегка теплее, если бы в оконных стеклах отражался силуэт самого художника. В таком случае это был бы автопортрет. Гурьянов же умышленно стирает собственное отражение, делая оптику стерильной. Отчуждение в квадрате: рамка окна и рамка видоискателя низводят святыни города до брелоков на ключах или чека в кафе. Я же не отказал себе в удовольствии слиться с Петербургом через отражения в стеклах рам.
Гурьянов берет Петербург в заложники своего стиля — но делает это, надо признать, из чувств положительных, из любви к родному городу. Сам же он, как указано в комментарии под одним снимком, «бывал много где, но всегда возвращался в Петербург». Зачем? Вряд ли просто так. Возможно, потому, что величественно-равнодушный Петербург отвечал Гурьянову на его любовь такой же холодной взаимностью.
Признание Гурьянова «последним денди» со стороны Аркадия Ипполитова описывает прежде всего оптику самого искусствоведа, нашедшего в фигуре художника идеальное зеркало. Первое слово в этом статусе оказывается важнейшим: в слове «последний» заключен категорический отказ от какого бы то ни было продолжения. Это насильственный жест, прерывающий длительность истории искусства ради фиксации ее безупречного посмертного слепка.
Впрочем, гнетущий имперский пафос благотворно снижается локацией. Издевательски маленький по отношению к масштабам Гурьянова зал на втором этаже, печать фотографий на сплошном рулоне, лишающая монументальные кадры их штучной исключительности, и разложенные на столике лифлеты с рекламой музея (предъявивший такой получает скидку на посещение) позволяют проступить хрупкости в образах, которые история пытается представить бриллиантами.
Ипполитов любил Италию, Гурьянов любил Петербург. Я люблю свой родной город — Междуреченск, особенно когда утренний туман над Томью и Усой, рассеявшись, возвращает ему его имя.