Королевская академия художеств, Лондон. До 18 января. 

Советские искусствоведы не дожили до мощной волны черного фигуративного искусства, а жаль: в развитии черного реализма прослеживаются стадии, соотвествующие советским идеологическим баталиям 1920-1980-х. Так называемый “Гарлемский ренессанс” 1920-30-х местами почти не отличим от монументального искусства художников ОСТ и АХРР. В 1960-е, на волне борьбы за гражданские права, черные художники жарко обсуждали роль искусства в обществе и, как следствие, морально ли писать абстракцию. Маршалл — наследник Бенни Эндрюса и линии, считавшей абстракцию антинародной и слишком “белой”. Он следует за политически ангажированными реалистами 1960-х и стремится превратить “blackness” в “реальную оппозиционную силу, эстетическую и философскую”. 

Что такое “blackness”? Адекватного перевода на русский нет, хотя ближайшим аналогом, как ни смешно, будет слово “русскость”. Как и “русскость”, “blackness” слабо определима: это и еда, и одежда, и отношения, и определенные черты характера, и давно проживаемый опыт угнетения властью. Как и адепты “blackness”, многие русские очень обижаются на тезис, что они сами виноваты в своих бедах, и в целом обе группы правы: спайка силовиков с властью в США немногим слабее, чем в РФ. Короче, выставка понятная, с поправкой на то, что после Октябрьской революции в России смешались классы и сословия, произведя на свет элиту без наследственных счетов в банке. Другое принципиальное отличие — русские все-таки большинство, а эстетика Маршалла с цитатностью, отсылками к истории, переключением между ритмичной плоскостью и академизмом больше подходит для кодирования ценностей меньшинства, о чем косвенно свидетельствует удачный пример заимствования его манеры новосибирским художником Филиппом Крикуновым. Филипп вписал в композицию Маршалла работы своих друзей и посвятил картину легендарному сибирскому художнику Дамиру Муратову, идеологу “Соединенных Штатов Сибири”.

Популярность черных художни_ц — отчасти возмещение ущерба через “мягкую силу”, отчасти констатация факта — интересного искусства в “белой” парадигме больше не производится. Что не значит, конечно, что оно делается исключительно афро-американками или афро-британками. Маршалл принадлежит к числу пионеров особого направления в афро-американском искусстве. Тут важна не столько фигуративность или политическая ангажированность, сколько титаническое — и, судя по выставке в Лондоне — успешное усилие по интеграции чернокожих в “большой стиль” европейской живописи. Лет двенадцать назад я видел в залах музея Прадо в Мадриде чернокожего мужчину, судя по отличному костюму, заезжего дипломата. Он резко выделялся на фоне белоснежных дев, богов и суверенов, и я задумался о том, каково это — не встретить в музее ни одного изображения себе подобных. Похожие чувства вдохновляют и Маршалла: “Я хочу проецировать свою субъективность так, чтобы гарантировать себе место на стенах музея”. Разные художники выбирают разные эпохи. Кьянде Уайли предпочитает Ренессанс, Линетт Ядом-Боакье пост-импрессионизм, Маршалл ориентируется на французов в диапазоне от Пуссена до Курбе. В портрете Ната Тернера с отрубленной головой его хозяина явная отсылка к патологоанатомическим этюдам Теодора Жерико. Портреты и автопортреты художни_ц в первом зале выставки напоминают о Курбе, как и манера подчеркивать тактильность той или иной поверхности пастозными мазками. 

Лучшая работа Маршалла, “Школа красоты, школа культуры” (2012), это аллегория вроде мастерской Курбе, где собраны типы и культурные “якоря” афро-американского сообщества: отдельный салон красоты, особая одежда, культурные достижения (плакат выставки Криса Офили, обложка великого альбома Лорин Хилл). Выставка и за пределами этой картины невероятная, только объекты и эксперименты с фотопечатью выглядят лишними.