^{Выборочный перевод (стр.49-58) вводной статьи (1995) переводчицы Mireille Rosello [Мирей Розелло] к поэме «Дневник возвращения в родную страну» Эмэ Сезера. Aimé Césaire: «Notebook of a Return to My Native Land», издание опубликованное в 1995 году в Bloodaxe Books Ltd. Оригинальный текст поэмы «Cahier d’un retour au pays natal» завершен в 1938 году, впервые опубликован полностью Éditions Présence Africaine в 1956 году.}

^{Эме Сезер (фр. Aimé Fernand David Césaire) —мартиниканский писатель, поэт, политик и общественный деятель. Антиколониалист, сторонник независимости Мартиники, один из создателей концепции негритюда.}

^{Мирей Розелло — профессорка французского и сравнительного литературоведения в Северо-Западном университете (Northwestern University). Она является авторкой шести книг, в том числе «Отказ от стереотипа: репрезентация и этничность во французских культурах» (1998); «Литература и креольская идентичность на Антильских островах» (1992), а также многочисленных статей о женщинах-мигрантках, национальной сексуальности, столкновениях с идеологией модернизации.}

^{Перевод текста с английского: Денис Есаков.} 

Креольский против французского

У жителей карибских островов есть родной язык — креольский, который до самого недавнего времени пренебрежительно называли «патуа» (диалектом) из-за его смешанных африканских и европейских корней и преимущественно устного (oral) характера. В колониальных условиях был сформирован миф о том, что креольский — это язык необразованных порабощенных людей, незаконнорожденная версия французского. На Мартинике французский язык является официальным языком, языком администрации и единственным языком, на котором ведётся обучение в школах, хотя некоторые учителя пытаются экспериментировать с использованием креольского в классе. В последнее десятилетие писатели, художники и ученые объединили усилия, чтобы возвратить креольскому языку его должное место в культурной жизни Мартиники. Лингвисты сейчас издают книги по грамматике креольского языка и предлагают способы введения орфографии, чтобы писатель: ницы могли использовать свой родной язык, записывать старинные сказания и сохранять культурное наследие островов. Однако большинство карибских автор: ок по-прежнему пишут на французском, публикуются в Париже, и даже некоторые из самых ярых сторонников креольского языка, такие как Рафаэль Конфьян, пишут свои книги на французском — например, «Le nègre et l’amiral» («Негр и адмирал») или «Eau de café» («Вода для кофе»).

На Мартинике язык не является чем-то само собой разумеющимся; он представляет собой поле постоянных решений, наполненных политической и эмоциональной нагрузкой.

Никто никогда не делает окончательного выбора между французским и креольским, но сосуществование двух неравных языков представляет собой еще одну из идеологических проблем, для которой у постколониального  субъекта, по-видимому, нет удовлетворительного решения. В книге «Le créole langue jugulée» («Креольский — подавленный язык») Дани Бебель-Жислер высказала предположение, что

совершенство во французском языке всегда происходит в ущерб креольскому. Как следствие, утрата связи со своей материнской культурой представляется ценой успешной ассимиляции в «белый» мир социального успеха.

Для художественных персонаже: к 1950-х годов, таких как герои: ни романа Зобеля «Rue Cases-Nègres» («Улица Черных лачуг»), изучение французского языка по-прежнему является победой над бедностью и расизмом, сообща лишающими мартиниканских детей африканского происхождения возможности получить образование. Однако последнее поколение писатель: ниц подчеркивает, что такое образование ведет к дальнейшему отчуждению от своих же подверженных колониальным репрессиям сообществ. Конечно, в идеале всем креольскоговорящим, получившим образование на французском, можно было бы позавидовать за то, что они выросли в обогащающей двуязычной среде. Но колониальные убеждения (colomentality) живут долго и сохраняют французский язык в качестве доминирующего. Креольский, вероятно, остался бы подчиненным диалектом, если бы интеллектуал: ки, лингвист: ки, писатель: ницы и художни: цы антильских островов не решили, что необходимо срочно сохранить это наследие. Жан Бернабе, Патрик Шамуазо и Рафаэль Конфьян приветствуют культурный и языковой билингвизм в своей книге «Eloge de la créolité» («В защиту креольскости»). Креольский язык вошел в самые популярные современные антильские романы, такие как «Pluie et vent sur Télumée Miracle» («Мост за пределами») Симоны Шварц-Барт или «Тексако» Шамуазо (лауреат премии Гонкура 1992 года). Лингвист: ки изучают историю довольно противоречивых отношений между французским и креольским языками и спорят о том, какой способ транскрипции креольского в письменных текстах является более точным или логичным. Тем не менее, эти многообещающие инициативы не избавляет постколониальную лингвистическую ситуацию на Мартинике от ряда проблем, усугубляющих различия между интеллектуал: ками и остальными носитель: ницами креольского языка. Жан-Луи Кальвэ в своей работе «Linguistique et Colonialisme» («Лингвистика и колониализм») отмечает:

…любое национальное  освобождение, которое не сопровождается радикальной трансформацией языковой суперструктуры, является не освобождением людей, говорящих на языке колонизаторов, а скорее освобождением того социального класса, который говорил и продолжает говорить на языке господствующей группы.

Но когда в 1939 году был написан «Дневник», Сезер не выбрал защиту креольского языка в качестве средства политического или культурного освобождения. Его собственное знание креольского было скудным, и он никогда не был в состоянии по достоинству оценить поэтические возможности языка, который не считал своим. Сезер не раз подчеркивал, что писать на креольском было для него немыслимо ни во время работы над «Дневником», ни даже при основании журнала «Tropiques» («Тропики») в 1941 году. Эта позиция вызвала острую критику и была истолкована как непоследовательность или даже как своего рода предательство.

Следует отметить, что Сезер занимал весьма консервативную позицию в отношении того, что он называл «креольскостью»: о журнале «Тропики», основанном на Мартинике во время Второй мировой войны и где первоначально публиковались отрывки из «Дневника», Сезер говорит: «… Ни Мениль , ни я не были бы способны писать на креольском. Я даже не знаю, возможно ли это» (Leiner, 1993, 116), и добавляет замечание, которое, пожалуй, показалось бы невероятным многим карибским авторам, пишущим сегодня:

Я уже говорил о культурной отсталости  жителей Мартиники. Одним из конкретных проявлений этой культурной отсталости является уровень их языка — креольского, если угодно, — который чрезвычайно низок и еле развивается — что явно проявлялось на стадии его зарождения в неспособности выражать абстрактные идеи. (Leiner, 1993, 116)

Очевидно, что с 1941 года проблема гипотетического карибского языка эволюционировала и больше не формулируется в терминах альтернативы: креольский или французский. Теперь, когда такие известные авторы, как Мариз Конде, Симона Шварц-Барт и Патрик Шамуазо, сочетают французский и креольский языки в своих текстах, когда Рафаэль Конфьян или Жан Бернабе доказали, что можно писать и выступать на креольском, когда лингвист: ки начали изучать креольский как язык, условия дискуссии изменились. По мнению Бернабе, Шамуазо и Конфьяна:

Когда мы поклоняемся доминирующему языку, мы игнорируем индивидуальность колонизированных читатель: ниц. Точно так же, если колонизированные поклоняются доминирующему языку, это может иметь положительный эффект на первом этапе культурной революции, но ни в коем случае не может стать главной или единственной целью креольских писатель: ниц, пишущих на французском языке.

Так что точку зрения Сезера можно было бы рассматривать как самостоятельное явление и запомнить её как один из аспектов его мысли, неактуальных сегодня. К сожалению, некоторые считают нужным вырвать его антикреольскую позицию из исторического контекста и популистски использовать её как образец вневременной "карибской мудрости". В июне 1983 года слушатель: ницы Radio Caraibe Internationale могли услышать следующее заявление:

Креольский язык не может стать языком Мартиники, потому что это изолировало бы её от остального мира и отрезало бы от науки и техники… В конце концов, Сезер ведь никогда не писал на креольском, не так ли?

Это, конечно же, весьма спорная интерпретация того факта, что Сезер не смог бы писать на креольском, даже если бы захотел. Кроме того, почему мнение поэта становится авторитетным, когда речь идет о «науке, технологиях или национальном языке»? То, что для Сезера было недостатком его мировоззрения, воспринимается как авторитетная точка зрения и становится способом подкрепить дискурс о национальных языках, который имеет мало общего с творчеством поэта. Сезера цитируют как безоговорочный авторитет, словно его творчество и мысли составляют единое монолитное целое.

Противоядием от этого может служить то, что делает Дани Бебель-Жислер в своей книге «Le défi culturel guadeloupéen / Гваделупский культурный вызов». Она отказывается попасться на эту удочку — если Сезер так поступил, значит, это и есть истина — и настаивает на том, чтобы отделить мнение поэта от вопроса о том, кому и как говорить ли на креольском языке.

Действительно, Сезер, авторитетный ориентир и духовный отец, не писал на креольском, поскольку движение «негритюд» игнорировало этот язык. Для него креольский — это язык эмоций, а не официальных речей и абстрактных идей.

Изложив точку зрения Сезера, она затем предлагает собственное решение, которое стало названием одной из её глав книги:

«Apprenons à la science a parler créole»
«Давайте научим науку говорить на креольском»

В 1990-е годы не существует бинарной оппозиции между креольским как обязательным языком освобождения и французским как всегда угнетающим, или между креольским как языком людей и французским как языком элиты. Однако при чтении Сезера по-прежнему остается важной задачей проанализировать, какой именно французский язык использовал (или создал!) Сезер и что в его французском может способствовать процессу освобождения, а что — нет. В одном из интервью Сезер объясняет свои намерения:

Я пытался изогнуть французский, преобразовать его, чтобы стало возможным сообщить: «это Я, это Черное Я, это креольское Я, это мартиниканское Я, это антильское Я». Вот почему меня больше всего интересует поэзия, поскольку поэт: ки создают свой собственный язык.

«Редкие слова»: компетентные и некомпетентные читатели?

«Дневник», в котором тон, синтаксис и лексика варьируются от чрезвычайно изысканных до самых разговорных и сленговых регистров, разрушает миф об однородном языке, служащем интересам одной социальной группы. Первое прочтение «Дневника» может оказаться весьма разочаровывающим опытом для тех, кто привыкли распознавать и понимать каждое слово в книге. Изобилие незнакомых слов порождает смутное, но стойкое чувство неадекватности или некомпетентности, которое заслуживает внимательного анализа.

В книге «Сезер между двумя культурами» (Césaire entre deux cultures) Бернар Зади Зауру выделил сто «редких» слов. Этот поразительно богатый словарный запас поднимает вопросы о предполагаемо: й читатель: нице «Дневника»: если словарный запас Сезера настолько исключителен, что лишь немногие эрудит: ки (или, может быть следует сказать, немногие европейские или, возможно, французские эрудит: ки) способны полностью понять буквальный смысл поэмы без словаря, разве это не жестокая иллюзия — обращаться с такой поэмой к жителям Мартиники? Ожидается ли, что неграмотные сборщи: цы сахарного тростника (да и образованные британские читатель: ницы, если на то пошло) распознают греческую или латинскую этимологию таких слов, как «alexiteric», «teratical», «fuliginous» или «proscenium»? Поймут ли они, не говоря уже об использовании, такие прилагательные, как «tabid», «proditorious», «annulate»? В тексте описывается «раса, изъеденная макулами», со «скрофулами», с «экземами», с «хлоазмами», со «скрофулезными бубонами» и «гнойным экссудатом». Знакомы ли с названиями болезней, поражающих их, большинство жителей Мартиники?

Некоторые критики связывают герметизм Сезера с влиянием европейской поэзии, например парнасце: к или символисто: к, таких как Леконт де Лиль и Верхарн. Однако подражание [европейским] поэт: кам XIX века со стороны мартиниканских поэто: к подвергалось столь резкой критике со стороны поколения «Légitime Défense» («Необходимая Самооборона»), что такая интерпретация вызывает сомнения. Возможно, более правдоподобно было бы упомянуть Стефана Малларме в качестве возможного источника вдохновения. Но даже если это так, можно все же утверждать, что этот чрезвычайно изысканный французский язык, понятный лишь самым образованным колонизатор: кам, отчуждал безмолвную толпу колонизированных темнокожих людей и подрывал политический призыв к свободе. В то же время, возможно, наивно и патерналистки предполагать, что «темнокожие толпы» не поймут поэму, обращенную к ним. Нельзя отрицать, что «Дневник» был воспринят чрезвычайно благосклонно как в Карибском бассейне, так и в Африке, поэтому крити: рки обычно исходят из того, что поэма сумела найти свою аудиторию, несмотря на сложность языка.

Очень интересно, как эта поэма позволяет понять, насколько относительным является понятие «редкого» слова. Редкого для кого? Является ли слово, которое среднестатистическая житель: ница мегаполиса считает неизвестным, обязательно неизвестным для житель: ниц Мартиники?

Существует ли некая фиксированная иерархия знаний, которая обязательно делает носитель: ниц французского языка из метрополии более компетентными читатель: ницами «Дневника»?

Очевидно, нет, поскольку так называемые редкие слова не всегда одинаково редки по одним и тем же причинам: врачи из метрополии, которые, возможно, узнают названия болезней, скорее всего, не будут знать, что такое «ламби», как выглядит «свитсоп» или «мадрепоре». С другой стороны, названия большинства деревьев будут совершенно понятны житель: ницам Мартиники, которые также смогут определить, что такое «калабаш» или «пирога», поскольку эти предметы являются частью их повседневной жизни.

Культурный марунаж: апроприация Сезером стилистических приёмов и идиом

Особенно поразительно то, как Сезер использует стилистические приёмы и французские идиомы. Например, когда рассказчик описывает рождество на Мартинике, тон становится особенно народным и разговорным:

а затем тем вечером скромная маленькая церковь, добродушно позволяющая себе наполняться [qui se laissât remplir] смехом, шепотом, признаниями, любовными признаниями, сплетнями и гортанной какофонией задорного руководителя хора, а также веселыми парнями и кокетливыми девушками. И лачуги, чьи недра ломились от сочных блюд, и притом не скупых, двадцать человек толпятся внутри, а улица пуста, и город — не что иное, как букет песен, там так уютно…

Тон этого отрывка столь же «скромен», как и упомянутая маленькая церковь, и прекрасно подходит для описания карнавального момента, когда торжественность католической церемонии сменяется вторжением народного и обыденного. Здесь сталкиваются два, казалось бы, несовместимых мира, поскольку религия колонизаторо: к — инструмент угнетения — присваивается и переосмысляется. Тематическое противоречие усиливается тем, что Сезер использует даже в этом устном (oral) и просторечном отрывке архаичную форму сослагательного наклонения несовершенного вида (французское выражение «позволяя себе наполняться» — «qui se laissat remplir» — является устаревшей и комично педантичной глагольной формой по меркам французского языка XX века). Литературная форма буквально тонет в песнях, смехе, еде и напитках в этот исключительный момент сопротивления так называемому «высокому» французскому языку, который здесь ассоциируется с языком религиозных ритуалов.

На протяжении всего «Дневника» даже носитель: ницы французского языка будут удивлены неожиданной трансформацией, которой подверглись некоторые пословицы, отсылки или идиоматические выражения. Порой типично «французское» выражение искажается под влиянием местного мартиниканского контекста, который изменяет его первоначальный смысл. Такие моменты являются запоминающимися примерами мощной синкретической поэзии. К сожалению, их практически невозможно перевести: после сцены в церкви рассказчик описывает поющую толпу: «Кажд: ая начинает вытаскивать дьявола из ближайшей бочки за хвост» («Et chacun se met à tirer par la queue le diable le plus proche»). На французском языке это предложение одновременно чрезвычайно привычно и чрезвычайно необычно. Исходное выражение «tirer le diable par la queue» (буквально «тянуть дьявола за хвост») в «Дневнике» слегка изменено и звучит как «тянуть ближайшего дьявола за хвост». Это незначительное изменение не устраняет полностью идиоматическую отсылку к бедности, но придаёт клише новое измерение, заставляя через условность этой фиксированной фразы вновь появиться «какого-то» специфического дьявола, а не христианского. Изменение традиционного выражения незаметно вводит в текст присутствие сверхъестественного, возможно, являясь едва уловимой аллюзией на Вуду. Оно создаёт неописуемое, но устойчивое отличие между мартиниканскими гуляками и доминирующим языком. Сходный эффект достигается позднее в «Дневнике», когда рассказчик представляет себя темнокожим мужчиной, «стоящим посреди огромной арены, с венцом из дурмана на моем темнокожем лбу» («debout au milieu d’un cirque immense, sur mon front noir une couronne de daturas»). Упоминание о дурмане  укореняет эту христоподобную фигуру в географическом и социальном контексте Мартиники.

Иногда французское выражение видоизменяется настолько, что становится непонятным даже для носитель: ниц языка. Все поэтические тексты ставят читатель: ниц в привилегированное положение, позволяющее им прибегать к приблизительным и творческим интерпретациям, но

«Дневник» Сезера — это не просто поэзия, это поэзия Мартиники: некоторые «смутные» отрывки становятся почти прозрачными, если рассматривать их на фоне конкретной истории острова.

Ярким примером этого является знаменитая строка «larbre tire les marrons du feu» («дерево вытаскивает каштаны из огня»). Речь идет о Лафонтене, чьи канонические басни заучивали наизусть поколения французских школьников. Фраза «вытаскивать каштаны из огня» стала популярной благодаря басне «Le Singe et le chat» («Обезьяна и кот»), где кот лапой крадет каштаны, которые затем съедает обезьяна — символ принца. Однако распознавание этой отсылки не поможет прояснить смысл слегка измененной строки Сезера, если не знать, что «marrons» по-французски может также означать «маруны», то есть бегл: янок от рабского насилия. Неспособность распознать возможную многозначность этого термина привела некоторых крити: рок к интерпретации всего отрывка как игривого и сюрреалистического отрицания рациональных реальностей.

А остальное вы знаете
2 на 2 дают 5
лес мяукает
деревья вытаскивают марун: ок из огня
небо гладит свою бороду
и так далее, и того более…

Алико Сонголо отметил, что этот отрывок, возможно, намекает на то, что, когда порабощенные люди сбегали, рабовладельцы обычно посылали за ними собак, и единственным способом сбить их со следа было залезть на дерево. Он утверждает, что его интерпретацию подтверждает упоминание о «мяукающем» лесу, где по ночам раздавались замаскированные крики марун: ок. В очередной раз сложность перевода отражает сложность взаимоотношений между французским языком и языком «Дневника», и такие отрывки побуждают переводчи: ц удержаться от соблазна «исправить» французский Сезера, когда какая-то форма словообразования остаётся непонятной или когда из французского, кажется, проскальзывает креольское выражение: «Ces disparates font bizarre le bruit»: «Эти несоответствия делают шум странным»; или «C’est moi… qui prends langue…»: «Я беру язык».

Этот текст вызывает чувство отчуждения как у читатель: ниц из колониальной метрополии, так и у мартиникан: ок. И в этом заключается удивительно ироничный поворот: французские читатель: ницы из метрополии оказываются в положении «некомпетентности» перед текстом, который, как предполагается, отчуждает колонизированных. Эта поэма тонко дает понять, что лингвистическая «некомпетентность» — понятие относительное, неотделимое от культурного.

Смешивая в одной поэме лексику нескольких культурных пространств, а также нескольких языковых уровней, Сезер эффективно деколонизирует язык, изобретая свой собственный французский

(высмеивая утверждение Сартра о том, что «довольно уродливый термин “негритюд” — один из немногих вкладов темнокожих в наш словарь»). Бесконечное переосмысление Сезером французского языка также напоминает о том, что всякий раз, когда колонизированных обвиняли в том, что они говорят на ломаном французском, на самом деле это язык ломал их. Это не они «царапали» французский («écorcher le Français», как гласит идиома), а французский язык «царапал» их горло, буквально, болезненно:

Но кто скручивает мой голос? Кто царапает мой голос? Забивая мне горло тысячей бамбуковых клыков. Тысячами колючек морского ежа.

Мартиниканский французский без «экзотического» привкуса

Голос, «царапающий» горло рассказчика, состоит из французского языка и культуры, которые он должен впитать в себя, ассимилировать — как в буквальном, так и в переносном смысле. С появлением нового голоса совпадает зарождение нового образа антильской литературы.

Как мы уже видели, группа писатель: ниц, вносивших вклад в журнал «Тропики», яростно осуждала мартиниканских автор: ок конца XIX века за их раболепное подражание приёмам французской метрополии, но они также критиковали распространённый экзотизированный топос: систематическое представление острова как идиллического тропического рая. Этот самодовольный экзотизм был прозван «дудуизмом» / «doudouism» от слова «дуду» — мягкого обращения к женщинам и детям на Французских Антильских островах. И, как выразилась Сюзанна Сезер, дудуизм привёл к появлению так называемой «литературы для гамаков», литературы «сахара и ванили». Тёмнокожие автор: ки порой восхваляли и восхищались самими условиями своего угнетения: «Я ясно читаю в своём пульсе, что экзотизм — корм не для меня», — говорит рассказчик в «Дневнике». Для Сезера эти картинки, изображающие счастье под лучами солнца и креольскую красоту, не только неверны, но и отвратительно обманчивы:

Женщин по-прежнему изображают с мадрасской тканью, повязанной на бедрах, кольцами в ушах, улыбками на губах, младенцами у груди и всем прочим: ХВАТИТ ЭТОГО БЕЗУМИЯ!

«Дневник» не только критикует экзотические образы Мартиники, он также говорит на собственном языке — мартиниканском варианте французского, способном предложить новые описания острова, избегая подозрительно стереотипных пальм и экзотической еды.

В «Дневнике» карибские флора и фауна, еда и обычаи тщательно перечислены, но в большинстве случаев получающаяся картина оказывается неожиданно жестокой и мрачной. Нативная земля «Дневника» — это больной рай. Природа не сводится к пышному тропическому лесу, она — это также реальность сельского хозяйства, тяготы сбора сахарного тростника и земледелия. Тропические цветы сменяются «запахом навоза возле какао-деревьев», а колибри — «индейками, счищающими свои красные гнойники на солнце». Изображения уборщика сахарного тростника, раздавленного на смерть локомотивом, или «внезапно обнажившейся животной тяжести крестьянки, мочащейся себе на ноги, с раздвинутыми окоченевшими ногами» безжалостно разрушают идеализированный образ пасторальной крестьянской жизни.

Поэтическая реконструкция Мартиники, созданная Сезером, заключается в осуждении отчуждения между населением и землёй. Остров представляет собой изолированную культуру, «неспособную расти, питаясь соком этой земли, обременённую, урезанную, умалённую, отчуждённую от собственной фауны и флоры»; это «абсурдная версия рая, который пошёл наперекосяк». Сезер, с другой стороны, стремится укоренить людей в их земле. Повторяющиеся упоминания о сахарных яблоках (sweetsops), казуаринах (filaos), хлебном дереве, цинниях, кориантес, саподиллах и китайских финиках можно рассматривать как попытку сблизить мартиниканских читатель: ниц со спецификой их земли. Эти усилия перекликаются со статьями, опубликованными в журнале «Тропики» о флоре и фауне антильских островов — теме, скандально игнорируемой официальной учебной программой. И спустя более сорока лет после выхода первой версии «Дневника» Сезер не отказался от поиска путей позитивного возвращения к земле как источнику идентичности. В произведении «Moi, Laminaire» / «Я, Ламинария» 1982 года поэт представляет себя морской раковиной, прочно прикреплённой к скале, «ламинаре», — образ, весьма напоминающий восклицание рассказчика: «[мой негритюд] уходит глубоко в красную плоть почвы». В «Дневнике» земля также выступает мощным источником оптимистических революционных видений: «молоко джикули, которое ни один французский словарь не сможет определить, действует как волшебное и тайное зелье, позволяющее колонизированному субъекту вообразить и надеяться на землю свободы»:

Мне хватило бы всего одного глотка твоего молока джикули, чтобы обрести в тебе — всегда столь же недосягаемую, как мираж, — землю, в тысячу раз более мою (native), загорелую золотом солнца, не разделяемого никакой призмой, — землю, где всё свободно и содружественно, мою землю.

Более подробно контекст Мартиники и доминации французского языка доступен в статье Алимы Бисеновой "Колониализм и культура/язык".