0. Идея

этого текста родилась после посещения мной художественных резиденций в 2025–2026 годах и мысли о необходимости их анализа в качестве Temporary Autonomous Zones — временных автономных зон.

Временная автономная зона является концептуальной и практической моделью освобождённого пространства (части местности, промежутка времени или области воображения), в котором подлинная автономия и свобода реализуются непосредственно в настоящем времени. Главным источником силы временной автономной зоны является невидимость для государства. Как только ей «присваивается имя» — она исчезает, чтобы вновь появиться в другом месте.¹

Само понятие о TAZ ускользает от чёткого и конкретного определения. Хаким Бей, автор концепции, утверждал, что его смысл раскрывается при непосредственной практике.² Но то, что оно определяет, обладает рядом специфических свойств, в силу чего мне показалось логичным произвести поиск этих свойств и измерение уровня их проявления в моём личном опыте участия в художественных резиденциях. Более того, помимо прочего Бей утверждает, что TAZ представляет собой то исключительное время и пространство, в котором искусство может осуществляться ради одного лишь наслаждения творческой игрой; в пределах неё искусство теряет характеристики товара и становится условием жизни.³

Чуть позже я понял, что временность этих зон неизбежно и необходимо следует не только из стремления к уходу из-под внешнего надзора, но также и из стремления к уходу от институционализации как возможного результата стремления социальной формы к самовоспроизводству. Сам же Бей говорит об этом через выделение различия между перманентной Революцией и временным Восстанием, отдавая предпочтение второму. Перманентная революция как попытка зафиксировать состояние свободы всегда оборачивается неудачей и повторением цикла, возвращающегося к диктатуре и несвободе.⁴ В то же время, автором концепции TAZ также разрабатывалось понятие о Permanent Autonomous Zones — постоянных автономных зонах. Велик соблазн грубо понять под этим то же самое, что и TAZ, только обладающее большей устойчивостью, но в данном случае речь идёт о сообществах и коммунах, которые выступают узлами сети из других временных автономных зон и поддерживают их функционирование, выступая при этом скорее их следствием.⁵ Вопрос о возможностях существования того или другого остаётся дискуссионным, но во всяком случае стоит уточнить, что именно постоянное и устойчивое состояние чего-либо, в частности автономной зоны в понимании Х. Бея, не видится достаточно реалистичным, а параметр временности играет одну из ключевых ролей. Следовательно, исчезновение какой-либо автономии, структуры и общности не следует воспринимать в однозначно негативном ключе. Это можно показать с помощью понятий лиминальности//лиминоидности, communitas, производства пространства и префигурации.

1. Свойства лиминальности

или лиминальных personae («пороговых людей») непременно двойственны, поскольку и сама лиминальность, и её носители увёртываются или выскальзывают из сети классификаций, которые обычно размещают «состояния» и положения в культурном пространстве.⁶

Последний взрыв популярности лиминального в массовой интернет-культуре (по крайней мере, в её западной части, доступной для обзора), как мне кажется, начался примерно одновременно с веб-сериалом Backrooms в 2022 году.⁷ На примере этого сериала, пусть и грубовато, но можно определить границы лиминальности — т. е. где она начинается и где она заканчивается, частично обойдя при этом её неуловимость.

Повествование этих сравнительно коротких видеороликов строится вокруг открытия научно-исследовательским институтом портала в иное измерение и одновременными — участившимися — случаями бесследного исчезновения людей. И эти случайные люди, и учёные попадают в Закулисье, пространство, которое дезориентирует их своими неправдоподобными свойствами и законами функционирования. Но если пропавшие, «провалившиеся» туда люди бессистемно и хаотично ищут способ выйти обратно в реальный мир, то учёные действуют иначе — они пытаются освоить открывшееся им место, что замечательно показано на протяжении почти двух десятков серий Backrooms. Так вот, лиминальность этого пространства заканчивается тогда, когда отряды исследователей с тросами, лентами скотча и кабелями, как Тесей с нитью Ариадны, отправляются в экспедиции по лабиринтам жёлтых комнат, картографируя их, наводя мосты над опасными провалами и перекрывая проходы, за которыми они встретили Entities, Lifeforms и попросту Сущности, населяющие это место. Опасное, пороговое (то ли призрак, то ли ожившая мертвечина, то ли попросту плесень) буквально отсекается от пространства, захватываемого вполне объяснимыми деревянными ящиками, аппаратурой и практически автомобилями для более быстрого перемещения персонала по этому невероятному в силу своих бесконечных размеров складу.

Лиминальное пространство в данном случае наполнено не только ужасами, но и возможностями, ресурсами, которые можно весьма эффективно и централизованно освоить. Оно, таким образом, становится уязвимо перед экспансией и колонизацией. Но на самом деле в случае с TAZ меня больше интересует не лиминальность белого шума включившегося самим собой телевизора в ночном торговом центре, а скорее лиминальность как состояние, которое человек претерпевает в ритуалах перехода — об этом писал Виктор Тёрнер в 1969 году. Время, которое человек проводит в такой лиминальности, всегда ограничено, потому что переход должен так или иначе свершиться, чтобы быть признанным таковым.

Тёрнер пишет также, что можно выделить две модели человеческой взаимосвязанности: во-первых, общество как структурная, дифференцированная и иерархическая система, и во-вторых — не структурное или рудиментарно-структурное общество, скорее общность разных лиц, «подчиняющихся верховной власти ритуальных старейшин», при этом различимая именно в лиминальный период.⁸

Художественная резиденция, по крайней мере, того типа, в каком я бывал, имеет в себе потенциал для проявления качеств второй описанной Тёрнером модели. Это конкретное место, удалённое от города, в котором художники выстраивают свою повседневность таким образом, чтобы максимизировать в ней долю времени, отводимого на ходожественное производство. При этом их быт и непосредственное социальное окружение меняются через контраст между привычной городской и условно «деревенской» жизнью, а так же через изменение способов социального взаимодействия. Быт, общение и творчество в пределах резиденции находятся максимально близко по отношению друг к другу, то есть, наименее дифференцированы. Вместе с этим меняется и субъективное восприятие времени: например, если городская жизнь и занятость на работе для меня воспринимаются чем-то монотонным и протяжённым, а какие-то значимые события неравномерно и случайно распределяются по этой протяжённости, то ситуация резиденций, напротив, представляет из себя нечто событийно концентрированное, сжатое и почти не содержащее в себе каких-то нейтрально окрашенных лакун между событиями, про которые можно было бы сказать «в этот момент не происходило ничего».

Но для анализа резиденций в данном случае лучше применяется понятие лиминоидности, нежели лиминальности. В работе From Ritual to Theatre Тёрнер чётко разграничивает эти понятия: лиминоидные феномены подобны лиминальным, но не идентичны им.⁹ И то, и другое описывает пограничность и потенциальность,¹⁰ свободу выхода из нормативной структуры в игру и реконфигурацию элементов культуры¹¹ и является важным условием рождения communitas¹², к понятию о которых я обращусь позднее.

Лиминальные явления господствуют в традиционных, племенных и ранних аграрных обществах, тогда как лиминоидные — в индустриальных и постакселерационных;¹³ в первом случае участие в ритуальной деятельности, ведущей к лиминальности, обязательно, а лиминоидная деятельность добровольна.¹⁴ Наконец, лиминоидное отделено от трудовой деятельности: оно существует в отдельной сфере досуга и может являться индивидуальным, а не коллективным; быть откровенно критичным по отношению к принятой общественной структуре и подрывать её ценности и может генерироваться в любое время, а не встраиваться в естественные циклы (времена года etc.)¹⁵

Исходя из этих свойств, для анализа художественной резиденции как автономной зоны я выделяю следующие характеристики. Во-первых, это горизонтальность как принцип внутреннего социального устройства: куратор может либо вовсе отсутствовать на территории резиденции, либо выполнять скорее координирующую, чем «управленческую» функцию. То есть, в данном случае принцип добровольности сохраняется, начиная с самого решения принять участие в резиденции и заканчивая какими-либо активностями уже изнутри неё. Во-вторых, это автономность — резиденция может быть независимой как от больших художественных институций и структур, так и от социальной структуры в целом. Здесь я имею в виду максимальную свободу от наблюдения и цензуры со стороны, например, принимающего художников музея, а также отсутствие однозначной привязанности к принятым в обществе (или господствующим) в данный момент идеологическим или политическим нарративам. И в-третьих — существование свободы выбора способа действия, стиля проживания этой резиденции каждым из участников. Иными словами, художественное производство в данном случае не только лишается вышеупомянутого контроля, но также и не управляется каким-либо сводом правил: например, предпочтение индивидуальных или коллективных художественных практик не должно артикулироваться кураторами резиденции как желаемое или единственно возможное; в целом художественный процесс не должен попадать в поле какой-либо регламентации, а напротив, находиться скорее в области хаоса или самоорганизации естественным путём. В случаях же, когда в резиденции проявляются «негативные» признаки — т. е. контроль, цензура, регламенты — какой-либо автономности, самоорганизации и наконец лиминоидности проявиться гораздо сложнее.

Тёрнер пишет, что ритуал — это стереотипная последовательность действий, которые охватывают жесты, слова и объекты, исполняются на специально подготовленном месте и предназначаются для воздействия на сверхъестественные силы или существа в интересах и целях исполнителей.¹⁶ Как я показал ранее, художественная резиденция имеет структуру, аналогичную лиминальному переходу в подобных ритуалах, а её отдельные практики могут принимать ритуализированный характер с поправкой на то, что участие в них является добровольным. Находясь на определённом месте, она функционирует и развивается как раз через жесты, слова и создаваемые исполнителями объекты и нацелена на изменение или дополнение художественного или символического поля — вокруг данного места, вокруг данной общности людей или попросту вокруг каждого отдельного участника, рассматриваемого индивидуально.

В процессах ритуала человек выходит из индикативной или изъявительной, т. е. указывающей/обязывающей социальной структуры в кондициональную, т. е. сослагательную антиструктуру лиминального процесса, в которой он трансформируется и изменяется лиминальными переживаниями.¹⁷ Значимость и интенсивность переживаемого в этом лиминоидном в случае резиденций процессе прямо влияет на искомый результат; более того, можно сказать, что успешность работы художника здесь может субъективно определяться им не столько конкретным результатом, сколько интенсивностью проживания этого отрезка времени.

В то же время структура художественной резиденции не содержит ни каких-либо строго обязывающих факторов, ни того, что могло бы являться пустой символизацией. Те резиденции, в которых я бывал, характеризовались автономностью не только от устоявшихся свойств социальной структуры и обыденности, но и от каких-либо больших институтов, через которые могли бы просочиться церемониальность и иерархичность. Это помогало максимально стереть или пересоздать своё нахождение в «прежнем», привычном порядке.

Окончания лиминального состояния в ритуале или лиминоидного состояния в резиденции неизбежно. Тем не менее, есть нечто, что остаётся после, и в данном случае речь скорее об опыте социальных отношений, памяти о них и о возможности повторить их, чем о конкретных, например, произведённых в резиденции объектах. Наконец, что именно может возникнуть, когда в художественной резиденции действительно создаётся лиминоидное пространство?

2. Communitas

— это особая модальность взаимоотношений внутри общности, для которой характерны непосредственность, неструктурированность, целостность и равенство общения. Она наиболее полно раскрывается как противоположность дифференцированной и структурированной модели, описанной выше.¹⁸ В данной модальности между людьми присутствует минимум социальных барьеров. Главным местом её проявления выступает лиминальность или лиминоидность; строго говоря, коммунитас должна периодически сменять структурное состояние, предохраняя его от цементирования и застывания, что происходит далеко не всегда и зависит, на мой взгляд, в числе прочего от степеней открытости и свободы в том или ином конкретном обществе/общности. Коммунитас не может существовать бесконечно: она точно так же, как и ритуал, подчинена фазам начала и конца, через которые в процессе длительного существования порождается новая структура и новый закон, а первоначальные осознанные или неосознанные интенции к равенству и непосредственности теряются.¹⁹

Наиболее полно коммунитас проявляются в лиминальных или лиминоидных пространствах, соответственно, характеристики, необходимые художественной резиденции для становления таковым пространством справедливы и как условия возникновения этого явления.

На мой взгляд, полноценное проживание этой лиминоидности и этих коммунитас, пусть и в ограниченном временном промежутке, который может и не повторится в дальнейшем, оставляет на субъекте некий след, который в совокупности с волей на то субъекта может «пересобирать» окружающую его структуру уже в других временах и местах. Коммунитас — неэмперическая вещь, она скорее призрачна, чем материальна, и здесь концепт призрачности я привлекаю точно так же, как в эссе о «призрачном анархизме».²⁰ В случае с резиденциями меня интересует призрачность не столько отдельного индивида, сколько призрачность прожитой общности со всеми характеристиками её отношений, т. е. открытостью, равенством и минимальной дифференциацией.

«Людям, занятым поддержанием «структуры», все непрекращающиеся проявления коммунитас должны казаться в перспективе опасными и анархическими и ограждаться различными запретами, предписаниями и условиями».²¹ К этому добавить нечего, так возможны ли в нашем настоящем Либертария, о которой писал Дэвид Гребер,²² или Республика Сале из книги Х. Бея?²³ Самым оптимистичным ответом для меня является «не знаю». Возможно иное: не утопические пиратские острова-королевства, а скорее летучие голландцы без портов приписки, заполненные сонмами призрачных коммунитас и материализующиеся то тут, то там; «увёртывающиеся и выскальзывающие» из сети классификаций и из поля зрения камеры наблюдения. Но есть и кое-что ещё.

3. Пространственная практика

любого общества порождает своё собственное пространство; существуют репрезентации пространства — особые знания, знаки и коды, принятые в том или ином обществе; и наконец — пространства репрезентации, включающие в себя символику скрытой социальной жизни, искусства, философии, но и являющееся непосредственно проживаемым.²⁴ Это знаменитая триада Анри Лефевра, которую он использует для исследования социального пространства.

Эту триаду можно применить к художественной резиденции следующим образом. Пространственная практика резиденции заключается в том, как различные места используются художниками: место для совместного обеда или ужина, места для работы, сна и общения и т. п. Репрезентации пространства — это те описания мест, которые предоставляются, например, кураторами, то есть изначальное обозначение мест для жилья, работы и отдыха, общая характеристика резиденции. Пространство репрезентации или проживаемое пространство — то, как резиденция воспринимается, мыслится резидентами уже по факту пребывания в ней: лагерь, убежище, коммуна, творческая или исследовательская лаборатория и т. д.

В данном случае интересен момент сравнения институциональной репрезентации пространства (со стороны кураторов или институтов) и проживаемым резидентами пространством. Если они практически полностью тождественны, разумно предположить наличие именно контролирующего и надзорного компонента в структуре резиденции (и готовности ему подчиниться). Лефевр писал о пространствах досуга, что они только иллюзорно уходят от контроля — «Контролируемое, управляемое пространство навязывает особые правила, ритуалы и жесты (например, загар), дискурсивные формы (что следует и чего не следует говорить) и даже модели и вариации пространства (отель, бунгало, причем предпочтение отдается частной жизни и семейной генитальности).»²⁵ Если же изначального контроля не было, или же он был достаточно слаб, то через ту или иную пространственную практику резиденты выстраивают своё собственное проживаемое пространство. То же самое может получиться, если взаимодействия «куратор — резиденты» выстраиваются как горизонтальные.

То есть, социальное пространство одновременно выступает и как инструмент контроля власти, и как продукт социальных отношений. В различных комбинациях вышеперечисленных условий может возникать или не возникать та самая временная автономная зона.

Возникновение и исчезновение отдельных точек и очагов лиминальности, автономности и свободы не является с точки зрения производства пространства уникальным событием; это следствие действия конкретного механизма. Для его запуска, как я полагаю, достаточно воли — индивидуальной и коллективной. Зачем это нужно?

4. Префигурация

— это стратегическая установка, согласно которой революционные движения и организации должны уже в настоящем времени воплощать в своей внутренней структуре те формы принятия решений, управления и социальных отношений, которые они желают установить в будущем, посткапиталистическом обществе. Она обладает экспериментальным и практическим характером, внутри её процесса происходит проверка гипотез о будущих состояниях тех или иных частей социальной структуры. При этом префигуративная политика отдаёт предпочтение горизонтальным связям, а не иерархическим вертикалям власти, но может использовать временные союзы с существующими институтами или совершать попытки их перестройки и требовать создания новых, низовых институтов. Во многом она направлена на практическое воплощение автономности через прямое повседневное участие в горизонтальных структурах принятия решений.²⁶

Мне в данном случае особенно интересен момент, связанный с реализацией префигурации «здесь и сейчас». Главным образом это необходимо потому, что базовые институты существующего сейчас общества по своей природе иерархичны, далеки от равенства и свободы. Для того, чтобы заменить их иными институтами, более отвечающими идеалам будущего общественного устройства, людям нужно обладать соответствующими способностями, потребностями и соответствующим сознанием. Но существующие «здесь и сейчас» институты прямо препятствуют выработке подобных качеств, а большинство людей, которые не обладают опытом взаимодействия в горизонтальных сообществах, попросту не знают, как это делать. Каким образом люди могут освободить себя, если существующие институты не позволяют им развить соотвествующие этому освобождению качества и характеристики? Выходом из этого тупика является «практика будущих отношений в настоящем», то есть префигуративная политика.²⁷

Автономные и самоорганизованные места, точки на карте, такие как художественные резиденции, независимые галереи или концертные площадки могут являться своего рода участками префигурации, то есть «предвосхищения, прообраза и прототипа»²⁸ потенциального, желаемого и идеального социального устройства, пусть даже они и работают чаще всего на межличностном, а не меж-общностном уровне.

Те системы отношений, которые складываются в резиденциях, не являются префигурацией «по умолчанию», в данном случае следует вновь обратиться к некоторым критериям. Люди должны осознавать потребность в иных типах отношений и рассматривать их как желаемую альтернативу существующим или привычным. По крайней мере в тех местах, где бывал я, зачастую прямо проговаривалось желание большей распространённости того типа функционирования и взаимодействия, который коллективно конструировался в течение художественной резиденции. Я полагаю, здесь также должно иметь место понимание резиденции как автономного пространства, а не придатка какой-либо культурной институции, который нацелен на банальное производство искусства как объекта на продажу.

В статье Jilly Traganou The Paradox of the Commons: The Spatial Politics of Prefiguration in the Case of Christiania Freetown Свободный город Христиания (существующий доныне) рассматривается в качестве префигуративного пространства и социальной автономии в процессе её длительной эволюции. Она начала складываться в 1971 году вокруг жилищной проблемы и коллективных практик создания и управления общими ресурсами в противовес капиталистическим методам регулирования. Это началось как самоуправляемый район с отказом от частной собственности, прямой демократией и самостоятельным строительством необходимой инфраструктуры (жилые дома, системы переработки отходов и системы отопления.) Эта автономия имела «повстанческий дух» до начала 2010-х годов, когда под угрозой выселения землю выкупил и арендовал у государства специально созданный фонд. С этого момента, как отмечается в статье, Христиания стала скорее «регулируемой» автономией, входящей в договорные отношения с властью. За этим последовал государственный мораторий на новое строительство и обязательный порядок получения муниципальных разрешений, а также найм внешних по отношению к общине архитекторов и администраторов, что явилось нормализацией и отчуждением от жителей непосредственной работы с пространством. Появление централизованных коммунальных удобств снизило потребность в коллективном труде, таком, как готовка еды или прокладка труб.²⁹

В то же время существовало жёсткое разделение коммуны и внешнего мира, граница между внутренним и внешним пространством. Христиания в процессах борьбы за существование постепенно сфокусировалась на внутренних, локальных потребностях и проблемах, начав терять связи с внешними социальными движениями (которые, например, борются с жилищным кризисом или с проблемами в области прав мигрантов и молодёжи). В результате, начавшись как «префигуративная лаборатория», Христиания рискует превратиться в замкнутое на себе, самореференциальное пространство.³⁰

Выше я уже писал о понятии постоянных автономных зон, которые могут быть «узлами» сети из TAZ. В случае Христиании можно увидеть реальный пример проблемы постоянства на достаточно длинной временной шкале.

Ничто не мешает продолжать воссоздавать эти призрачные прообразы в иных местах; скорее, их призрачность по сравнению с жестоким реализмом настоящего играет в этом случае на руку. Конец одного ритуала не ставит крест на том, что происходило внутри его лиминальности; конец одной художественной резиденции или вовсе её фактическое исчезновение, прекращение деятельности не есть показатель упадка этого метода, так как вездесущая смерть не мешает продолжаться жизни, и разве временность — не одно из главнейших слов, вплетённых в саму плоть человеческого существования?

Недолговечное существование автономных зон не следует рассматривать исключительно как вынужденную тактику уклонения от внешнего контроля или же как неудачу. Это может быть внутренним условием сохранения самой автономии: длительное воспроизводство автономной общности требует закрепления её практик, норм и механизмов управления, вследствие чего возникающая изначально как антиструктурная communitas постепенно превращается в новую структуру. Исчезновение может представлять собой условие сохранения тех форм отношений, которые сделали эту зону автономной.

Художественная резиденция в этом смысле интересна как институционально организованное, но временное лиминоидное пространство. Институция или конкретный владелец резиденции создают условия для выхода из повседневной структуры, одновременно задавая пределы этого выхода. Вопрос заключается не только в том, насколько резиденция автономна, но и в том, какие формы автономной социальности она способна произвести до того, как её собственная временность завершит своё действие.

5. Художественные резиденции

, к исследованию опыта пребывания в которых я непосредственно могу применить выделенные выше характеристики — это лесное 11 (2025 г.) и TwinПлёс (2026 г.) В первом случае резиденция располагалась на даче в пределах работающего садового товарищества, во втором — в доме в полузаброшенной деревне. И то, и другое пространство было личным пространством кураторов резиденций, которое они предоставляли во временное пользование художникам, отбирающимся через open-коллы.

Итак, в широком смысле меня интересуют лиминоидность, communitas, репрезентации пространства и префигурация.

В лесном 11 куратор резиденции взаимодействовал с участниками исключительно дистанционно. В самой резиденции социальное взаимодействие довольно быстро пришло к горизонтальному типу с гармоничным распределением бытовых обязанностей и определением времени совместных активностей. Способы и методы художественной работы выстраивались участниками самостоятельно вокруг тематической рамки, установленной куратором. Куратор регулировал скорее хозяйственно-бытовые вопросы, чем художественный труд. В то же время удалённость от городской среды создавала автономию от привычных способов распределения времени работы, отдыха и творческой деятельности. Социальное пространство резиденции имело черты лиминоидности, в особенности для меня как человека, непривычного к дачному формату отдыха. В то же время, автономия этого пространства, как мне показалось, заключалась ещё и в его камерности, на которую намекало наличие вокруг территории, используемой под сугубо хозяйственные цели (садовое некоммерческое товарищества), то есть для меня собственно резиденция происходила почти исключительно в пределах одного дачного участка.

Непосредственность, целостность и равенство общения, которые являются одними из основных условий возникновения communitas также присутствовали, более того, самими участниками резиденциями проговоривалась желательность большей представленности подобного типа отношений. Таким образом, в каком-то смысле наша деятельность в лесном 11 имела некоторые черты префигуративной.

Что касается репрезентаций пространства со стороны кураторов и проживаемого резидентами пространства — по большей части два этих компонента были практически тождественны, но на мой взгляд, это произошло скорее автоматически, нежели под руководством куратора. В каких-то частных моментах участниками изобретались и другие репрезентации, отличные от описания резиденции куратором. В то же время участники активно вовлекались в практики производства пространства — через собственную инициативу к уборке, обустройству и украшению территории.

В резиденции TwinПлёс куратор проживал совместно с участниками на протяжении всей резиденции, при этом изначально проговорив, что его взаимодействие с резидентами должно приближаться к горизонтальному формату. На мой взгляд, эта интенция имела успех: резиденция воспринималась как дом с гостеприимным хозяином, а не как сколько-то институциализированная структура с жёсткими правилами. Тематическая рамка для художественного производства устанавливалась более мягко, чем в предыдущем кейсе; какие-либо контролирующие или регулирующие функции практически не имели своих проявлений. Касаемо автономности с моей точки зрения TwinПлёс можно назвать практически идеальным случаем: с одной стороны, обособленность деревни как полузаброшенного места и отсутствие привычных средств связи (мобильный интернет) позволяли не просто временно изменить образ повседневной жизни, но и ощутимо «отпасть» от цивилизации. С другой стороны, куратором резиденции проговаривалась и реализовывалась практика взаимодействия художников с непосредственно окружающим социальным пространством, такая как походы в музеи и общение с местными жителями. Таким образом, опыт резидентов захватывал не только проживание в конкретном ограниченном месте, но и расширял их проживаемое пространство на близлежащую территорию. Методы и способы при художественной деятельности, её индивидуальность или коллективность выбирались участниками и не имели строгой регламентации. В конечном итоге, на мой взгляд, пространство TwinПлёс можно назвать лиминоидным.

Способ социального взаимодействия, выбранный куратором как целевой, способствовал появлению черт модальности communitas, которые складывались не только между художниками, но и в более сложных взаимодействиях «куратор-художник-гость».

Репрезентация пространства со стороны куратора изначально включала в себя горизонтальность, экспериментальность и междисциплинарность. Деятельность в рамках этой резиденции, таким образом, во многом задумывалась близкой к префигуративной политике, реализующей снижение дифференциации, иерархии и утверждающей равенство и свободу выбора.

В итоге можно заключить, что оба указанных мной случая так или иначе приближаются к реализации характеристик лиминоидности, communitas и префигурации. В первом случае направленность на это исходила скорее от самоорганизовавшейся общности участников, во втором случае в этом процессе принимал непосредственное участие куратор. Так или иначе, сам феномен художественной резиденции в полу- или полностью сельской местности имеет в себе потенциал для изучения в разрезе концепций о TAZ, лиминоидности, communitas и префигурации.

Источники

1. Backrooms (web series), Kane Parsons, January 7, 2022 — present. — https://youtube.com/playlist?list=PLVAh-MgDVqvDUEq6qDXqORBioE4Yhol_z&si=FFfdU3L-xodi3Ncc

2. Donald ‘ābhāsa’ Cooper. Ghost-anarchism //ГАЗИН #2, ВРД, Самара, 2025

3. Raekstad P. Prefiguration: Between Anarchism and Marxism // The Future Is Now: An Introduction to Prefigurative Politics / ed. L. Monticelli. — Bristol: Bristol University Press, 2022. — P. 30-46.

4. Raekstad P. Revolutionary practice and prefigurative politics: A clarification and defense // Constellations: An International Journal of Critical and Democratic Theory. — 2018. — Vol. 25, No. 3. — P. 359–372.

5. Traganou J. The Paradox of the Commons: The Spatial Politics of Prefiguration in the Case of Christiania Freetown // The Future Is Now: An Introduction to Prefigurative Politics / ed. L. Monticelli. — Bristol: Bristol University Press, 2022. — P. 144–160

6. Turner, V. From Ritual to Theatre: The Human Seriousness of Play. — PAJ Publications. — 1982. — 127 p.

7. Лефевр Α. Производство пространства / Пер. с фр. — М.: Strelka Press, 2015. — 432 с. — с. 51-53

8. Поляков Д. Обратное присвоение. Постанархизм как антиполитическая политика // AKRATEIA, 17.08.2021. — https://akrateia.info/obratnoe-prisvoenie-postanarkhizm-kak-antipoliticheskaia-politika/

9. Тэрнер В. Символ и ритуал. Сост. В. А. Бейлис и автор предисл. — М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983. —  277 с.

10. Хаким Бей (Уилсон П. Л.). Автономные зоны: временные и постоянные. — СПб.: CHAOSSS/PRESS, 2020. — 347 с.