Предисловие

Это сборник текстов, написанных с 2016 по 2026 год. Тексты писались по разным поводам, изначального замысла собрать их не было, как не было и намерения выстраивать из них цельное высказывание, и тем более теорию или систему. Это тексты о том, что происходило у меня в голове в течение последних десяти лет. Это десять лет наблюдений, реакций и попыток что-то понять.

Часть I. Медведь и идентичность

«Отождествление себя с другим так же убивает потенцию знания, как и идиотские попытки самоотождествления. Весь современный набор отождествлений — национальных, классовых, возрастных, политических, сексуальных, религиозных — является набором способов, посредством которых «объективные идиоты всех стран» утверждают себя в своем идиотизме.»

Александр Пятигорский

Про медведя

Был такой анекдот про незадачливого чувака, который пытался охотиться на медведя, но медведь каждый раз его ловил и выдавал ему минет. И полбеды, если бы просто минет, подлая тварюга требовала от чувака «определиться», причём предлагала при этом некорректный выбор между профессией и сексуальной ориентацией. Не говоря уже о том, что сей нарратив поднимает тему сексуального насилия как властного инструмента, он ещё и довольно точно описывает схему взаимодействия социума и индивида: медведь-социум через наглядную демонстрацию властного дискурса требует от чувака-индивида артикуляции идентичности, ставя его при этом перед заведомо ложным выбором. Помимо религиозных институтов это ещё один отлично работающий инструмент невротизации: чувак, напрочь запутавшийся в противоречивых требованиях и навязанных поисках идентичности, становится идеальным объектом управления и манипуляции. Так, на основе этой навязанной идентичности реализуется принцип «разделяй и властвуй», поскольку именно она позволяет легко и просто опознавать: это «мы», а это «они», это «свои», а это «чужие», ну а как опознали — всё, пошла писать губерния. Однако выход из этого анекдотического колеса имеется, и располагается он в пространстве постановки вопроса. Замена вопроса «кто я?» на вопрос «что я делаю?», на который, по крайней мере, возможно адекватно ответить, изрядно подпортит медведю-социуму этот спектакль. Ну и, конечно, не забывать показывать ему fuck. Май 2019.

Две ловушки

Два самых тупых, бедоносных, и одновременно самых эффективных «аргумента», две когнитивные ловушки, благодаря которым мы имеем то, что имеем.

1. «Ты же ... /подставьте идентичность/;
2. «Вас здесь не стояло».

Всё! Этого более чем достаточно для организации годного балагана в любой локации — от песочницы до Армагеддона. Это те элементарные частицы, из которых состоит вся «невероятная сложность» конфликтов всех времён и уровней, а различные экономические, геополитические, исторические и прочие «высокие обоснования» — не более, чем эвфемизмы базовых социальных механизмов. Об идентичности я писал много, напомню вкратце. Идентичность (любая, кроме «я человек», как чисто дескриптивная категория) — половая, гендерная, расовая, национальная, религиозная, профессиональная и пр. есть навязанный Властью конструкт, созданный с целью управления. (Под властью я имею в виду то, о чём говорил Фуко: «это не институт и не структура, а динамическая сеть отношений, в которых люди формируют и изменяют друг друга через нормы, практики и дискурсы».) Идентификационный вопрос/требование «кто я?» лишён какого бы то ни было смысла, поскольку ответ на него ведёт только в прокрустово ложе социальных ролей и жёстких поведенческих паттернов. В отличие, кстати, от вопросов «какой я?» и «что я делаю?», поскольку «кто я?» это вход в ловушку, а «какой я?» и «что я делаю?» — выход из неё. С «вас здесь не стояло» всё ещё смешнее: этот «аргумент» настолько туп и бессмысленен, что с этими его свойствами может сравниться только его глобальность. В наиболее чистом виде этот «аргумент» представлен в арабо-израильском «конфликте»: в риторике сторон утверждение, что три тысячи (!) лет назад другой стороны тут не было, и поэтому... Копните любой «конфликт» и мгновенно этот «аргумент» выскочит, как чёрт из коробочки. На примере российско-украинской войны это тоже неплохо видно. Есть ещё вариация — «вас здесь стоять не должно, потому что вы...» (это всякого рода «теории превосходства»). Сюда же всяческие генеалогии и прочие дээнка — здесь у этих двух «аргументов» общее место. Кроме «когнитивной дешевизны», эти два «аргумента», две когнитивные ловушки (идентичность и исключение — внутренне и внешнее) имеют одну ключевую особенность — «конфликт» питается не только и не столько содержанием претензий, сколько зеркальностью структуры. На одно идиотское заявление другая сторона послушно отвечает не менее идиотским, просто выворачивая синтаксис. То есть если перевести всё это на более или менее человеческий язык, то получится как-то так: — Да ты кто такой ваще?! — А ты, сука, откуда взялся?!

Что ж — неубиенно!

Октябрь 2025.

Границы нормы и патологии

Границы нормы и патологии, как и границы истинного и ложного, при ближайшем рассмотрении трудно назвать границами. Слишком они размыты даже в рамках одного исторического времени, одной культуры, социальной страты и т. д. и т. п., не говоря уже о разных исторических временах, культурах и социальных стратах etc. «Норма» и «истина» — такие же социальные конструкты, как гендер или любая другая идентичность, то есть — репрессивные властные инструменты. И здесь «норма» и «истина» ещё могут поспорить, кто из них репрессивнее. Попытки установить любые (!) границы в пространстве социальных отношений уводят эти отношения в никуда, в вечную войну, что, собственно, и происходит в обозримом историческом времени. Бахтин, Лотман, Аверинцев, Мамардашвили — по-разному говорили о том, что культура есть способ преодоления идентичности. Я бы расширил и сказал, что культура есть способ преодоления и деконструкции социальных конструктов, и «норма» и «истина» — первые в очереди. Июнь 2019.

Источник и способ формирования ценности

Источник и способ формирования ценности не имеют значения — в любом варианте ценность имеет силу категорического императива в зависимости от градуса пассионарности. Смертник доктор, отправляющийся в газовую камеру вместе со своими воспитанниками, и террорист смертник, отправляющийся «на небеса» вместе со своими жертвами — одинаково убеждены в правильности и ценности своих действий. Выстроенные в иерархию ценности позволяют моделировать идентичность и гарантируют индивиду́ю отсутствие когнитивного и любого другого диссонанса даже при встрече с «пустыней реальности». Система ценностей (часто некритично, в силу способа социализации, например), принятая в качестве «своей», продуцирует «зеркало неприемлемостей», в котором отражается часть «после слэша» любой ценностной дихотомии. Эта очень комфортная и конформная схема построения картины мира в точности описана в выражении: «страусовая политика — головой в песок». Ценностный «песок» непроницаем: не только для апперцепции, но даже и для «просто» перцепции ценностно Другого. Так система ценностей защищает своего носителя от навязчивых challenges (по-русски — подъёбок) реальности. Цена этой защиты — декларируемая мейнстримом «неразрешимость» и «вечность» конфликтов любого рода и уровня. Мультикультурализм с верным его оруженосцем «толерантностью», пытаясь вытащить голову хомо сапиенс из этого песка, сами увязли в нём так, что и ветер «общественного мнения» забыл, чего ровнял. Говорят, что некий бог создал человека с инсталлированной на уровне операционной системы возможностью свободного выбора. Допустим. Тогда осталось понять — это свобода выбирать системы ценностей или свобода отказаться от выбора.

Сентябрь 2017.

Кладбище

Кладбище и вся огромная (хотел написать «суб-», но нет) культура вокруг него — сами по себе памятники человеческой иррациональности и недоверия к себе как к «беспамятным прыгунам» (с)*. Кладбище как ритуал обесценивает личную память ближайших потомков и создаёт иллюзию памяти для тех, кто не застал погребённых в живых. Масштабы сакрализации кладбища и мертвецов в культуре поражают воображение и недвусмысленно указывают не просто на травму, а на инфантильный отказ принимать очевидное. Даже умный Пушкин писал о «любви к отеческим гробам». Любовь к гробам — тут Александра Сергеевича явно отпустили «цветаевские» демоны, которые, как она считала, внезапно оставив поэта наедине с собой, сажают его на мель поэтического наития. Однако Пушкин своей невообразимой интуицией таки различает «простое сельское кладбище», к которому «ночью темною не лезет бледный вор», и кладбище мегаполиса с его выхолощенными «нарядными гробницами» и «гравёров лу́бочных дешёвыми хвалами». Если «сельское» кладбище существует как дань традиции, не вызывающая и не требующая специальной рефлексии, то «кладбище мегаполиса» уже претендует на то, что именуется «скрепами», то есть на репрессивную нормативность. А держится вся эта кладбищенская индустрия, как ментальная, так и шкурная, на старом добром христианском концепте вины. Если дохристианские культы основывались на жесткой, почти коммерческой рациональности — прагматичном договоре обмена с инобытиём, где ритуал гарантировал безопасность, а тризна была платой за неё, то христианство превратило культ кладбища в бессрочный, принципиально неоплатный кредит. Невротизация стала главным властным инструментом новой веры. Отныне ты всегда в минусе, ты изначально, «первородно-грехопадно» виновен, и, как естественное следствие, плохо скорбишь и вечно должен. Не пришел, не доплатил индустрии, не прополол и не покрасил вовремя оградку — всё, ловушка захлопнулась: ты плохой потомок, ты предатель, ты «беспамятный прыгун». При этом надо отдать должное — шуток и анекдотов на кладбищенскую тему человечество породило, мягко говоря, немало. И тот же Пушкин приложил к этому свою хулиганскую руку: Горе! малый я не сильный; Съест упырь меня совсем, Если сам земли могильной Я с молитвою не съем. Юмор ситуации в том, что как с секулярной, так и с клерикальной позиции, труп — это бренная оболочка, не человек, «его там нет». Но при этом и те и другие с одинаковой серьёзностью носятся с ним. Так что самая здравая позиция, пожалуй, выражена в «народной» формуле: «Помер Максим, да и хер с ним». Но при этом она всё-таки оставляет лазейку, хоть и забитую матерными досками: «Положили его в гроб, да и мать его ёб». И этот фольклорный, бахтинско-карнавальный нигилизм — естественная попытка уберечься от репрессивного культа смерти. Он возвращает трупу статус трупа, а живому человеку — право не быть обслугой гранитных монументов и того, что под ними. * Беспамятный прыгун — в романе Мариам Петросян «Дом, в котором...» так называют Лорда сначала хозяйка магазина, а затем Слепой в «Сказке Лорда» об Изнанке.

Май 2026.

Часть II. Новое Средневековье и политическая семиотика

«Никогда не было, и вот опять...» (с)

На «Горьком» русская интеллигенция (с большой буквы «МЫ») вновь внезапно проявила «озабоченность общественной моралью» и объявила об «острой потребности в моральных ориентирах». Это всё тот же «разговор» о «моральной катастрофе, вине и ответственности», который эти светлые человечки ведут столько, сколько существуют как социальная страта. Это, собственно, единственный «разговор», который они способны вести, и он же их маркер, дискурс, идентичность, жупел и святыня. «Васисуалий Лоханкин и его значение», «Лоханкин и трагедия русского Либерализма», «Лоханкин и его роль в русской революции»... Ничего за сто лет не поменялось. «Острая потребность (нехватка) в моральных ориентирах» это, в сути своей, то же богоискательство, тот же «религиозный опыт», та же «мёрзнущая без ошейника шея» всех в широком смысле сектантов. Не говоря уже о том, что этих самых «моральных ориентиров» — вагон и маленькая тележка, пруд пруди, выбирай любой и наслаждайся, но нет, им всё мало — эти испортились, несите новые. Кроме того, есть у меня гнусное подозрение, что требование «моральных ориентиров» связано с попыткой обретения «прекрасной России будущего», которая должна, таки обязана состояться и произрасти из их завываний.

Дивная публика!

Декабрь 2025.

Семантика vs реальность

Оговорюсь сразу — это никакая не аналитика, это просто ни на что не претендующие впечатления глубокого дилетанта. То, как Иран сейчас вертит на ую «коллективного трампа», это, конечно, очень красочный перформанс. И, в целом, понятно, почему этот перформанс столь феерично выглядит. Дело в том, что условный «трамп» пытается играть в не свою игру на не своём поле — эти ребята тщатся изобразить из себя этаких мачо, страшно грозных и увешанных оружием, коими они на самом деле не являются. Не, оружием-то они как раз увешаны, спору нет, а вот с мачизмом облом, мачизм-то — декоративный, липовый. Они играют в эту игру против тех, для кого это никакая не игра, а норма жизни, картина мира. Против тех, кто их не боится. Против тех, кто не боится смерти, как своей, так и «своего народа» (для них это всё вообще пустой звук), и переть на них с ультиматумами и договорняками — дело, мягко говоря, провальное. Пропасть между «трампом» и «ираном» — не технологическая, не цивилизационная, не идеологическая и даже не ценностная. Эта пропасть — семиотическая. Одна сторона считает, что слова — это блеф и сделка, а другая живет в пространстве, где слово — это закон и приговор. Трамп (и путин, кстати) — это те, кто потеряли связь между означающим и означаемым. У Трампа прослеживается та же структура ошибки, что и у путина с его «СВО» — и трамп, и путин плохо понимали, с кем и с чем собираются воевать. Они, видимо, считали, что имеют дело с такими же чмошниками, как они сами, а реальность показала им большую дулю. Нет, я, разумеется, не сравниваю Украину с Ираном, я говорю исключительно о структуре ошибки. Всё остальное в этих «конфликтах» — глубоко разное, и в перспективе в том числе. Если украинский кейс имеет отчётливую перспективу сложиться явно не в пользу россии, то у Ирана шансы бесконечно малы, для него это, скорей всего, закончится крахом, несмотря на всю красочность сегодняшнего действа. Трагична и двусмысленна позиция и роль Израиля в этой ситуации. Он здесь — и «трамп» и «иран» в одном флаконе. И главный бенефициар, и главный плательщик, и носитель обеих сторон семантической дихотомии. Здесь, конечно, хотелось бы пошутить про попкорн, но язык не поворачивается, поскольку попкорн предполагает картинку на экране, а не летящие на голову ракеты.

Апрель 2026.

Постмодерн как проект

Если говорить о постмодерне не как о культурной ситуации, опознанной Лиотаром, например, а как о проекте, то, возможно, следует признать, что он потерпел полный провал. (Ещё раз — если говорить о постмодерне как о проекте, коим он не является, это такое экспериментальное допущение). Как минимум в части деконструкции модернистского мифа и метанарратива, как одной из его основ. Метанарратив живее всех живых, миф как никогда силён, а дискурс, по выражению одного арабского интеллектуала (Hala Hussein), становится опаснее организации. Что это, как не прорыв традиционной культуры с её аргументацией «потому что так делали отцы, деды и так далее» против модернистской рациональности в ещё вчера казавшееся состоявшимся постмодернистское настоящее? Что это, как не «новое средневековье», когда мир снова становится понятным 99 % населения? В этом инфернальном свете и главные акторы сегодняшней политической арены (это такая круглая штука для клоунов и дрессированных обезьян с трибунами вокруг) превращаются из идиотов и преступников в реальных лидеров существ под названием хомо, млять, сапиенс. Эти ребята просто лучше многих умеют держать нос по ветру и давно поняли, что всякая там политкорректность и прочие благоглупости — удел застрявших в последней четверти XX века наивных дурачков. Ну что ж, бобро пожаловать в «пустыню реальности», а модернистский миф с его метанарративом мы ещё помянем добрым словом, надевая «хиджаб» чудесной современности.

Декабрь 2025.

Беседы о русской культуре

Русская культура (можно я не буду через слово повторять, что это моё личное мнение?), которая совершенно не напрасно позиционирует себя как «русский мир», характерна тем, что пребывает в младенческой модальности уже лет этак триста. Нет, конечно, к началу XX века она начала потихонечку взрослеть, но тут пришли большевики и вернули её обратно во младенческое состояние мощным хуком, от которого она до сих пор не может оправиться и, похоже, уже не сможет. Младенец — центр вселенной и по определению Велик, а всё «иное» его пугает; младенчество — стадия, где мир ещё чёрно-белый, а потребности — базовые; младенец не понимает иронии и метафоры, ему нужна абсолютная определённость: это — добро, это — зло, это — правда, это — ложь. Русская культура в её официальном или массовом изводе требует от художника быть родителем (учителем, пророком, Толстым) — отсюда эта её патологическая серьёзность — младенец боится, что если папа начнёт паясничать, то мир рассыплется. Младенчество — это период крика. В русской культуре до сих пор считается, что если художник не мучается и не рвёт тельняшку, то это не по-настоящему. Это своего рода «синдром Питера Пэна» национального масштаба — без сказочного обаяния, но с тяжёлыми последствиями. Когда стадия «хочу всё понимать и во всё верить» затягивается, она переходит в агрессивное неприятие любой сложности и любой инаковости. В такой системе координат трансгрессия воспринимается как диверсия, сложность как мошенничество, а свобода как беспризорность, которую нужно немедленно прекратить, назначив папу с ремнём. И конечно, только из младенческого состояния можно породить такую забавную и уродливую страту, как русская интеллигенция. С этой её вечно вращающейся башкой в поисках моральных авторитетов и ориентиров, с ни на чём не основанным мессианством и претензией «обустроить Россию». Один из ярких представителей этой чудесной страты, тот самый авторитет и ориентир, беседуя о русской культуре, прямо так и говорит, что ключ к пониманию всей классической русской литературы от Пушкина до Толстого — это «пойти на дуэль из-за пустяка или потратить состояние на бал», и что за этим, мол, стоит железная логика культуры того времени. То есть инфантильность.

Май 2026.

Ещё раз об идентичности

По большому счёту любая политическая и идеологическая повестка — это разговор об идентичности. И совершенно неважно, на какой основе она выстроена — религиозной, расовой/национальной, гендерной, классовой, массовой или клановой, языковой или территориальной — суть одна: идентичность позволяет её носителю выстраивать иерархии. Ну а дальше — кто первый встал, того и тапки. Современный мир как баран рогом упёрся в идентичности в ситуации, когда вышеперечисленные идентичности (да и любые другие) не работают — лучше всего это показал провал концепции мультикультурализма*, в рамках которой главной ценностью декларировалась та самая идентичность, пусть и мягко названная «культурной». Практика показывает, что вооружение «национальной идеей» (одним из самых провальных вариантов идентичности) — путь в никуда. Это видно как на самых одиозных примерах — Третий Рейх, Советская Россия и пр., так и на таких современных государственных образованиях как Украина или Израиль. Это даже не «старое вино в новые мехи» или попытка впихнуть невпихуемое, это маразм старого, «традиционного», отжившего и неработающего. Что будет дальше — не знает никто, но если говорить не в парадигме идентичности, но в парадигме надежды, то она, надежда, только одна — на то, что новое поколение откажется идентифицировать себя по любым признакам, кроме одного — человечности. Других вариантов я не вижу. * Ну и конечно же мультикультурализм сгубил ещё и его концепт «толерантность», сиречь терпимость. То есть представителю одной культуры предлагалось не принимать, а терпеть представителя другой. Ну и проект не вынес семантики.

Январь 2020.

Ситуация постмодерна

Ситуация постмодерна, конечно, лихого джинна выпустила из бутылки. Я намеренно не говорю «постмодернизм», поскольку это не учение, не направление, не движение и что там ещё на «изм», а именно ситуация в культуре, одним из признаков которой является то, что перестали работать модернистские конвенции, а так и недоделанный метанарратив разобран на детали всякого рода сорокиными. Что, собственно, так и бесит людей давешнего времени, родившихся, выросших и состоявшихся в модернистской парадигме, для которых постмодерн — всамделишное ругательство. Бесит их именно то, что загнать джинна обратно в бутылку не получится никак — ситуация случилась и развидеть этого нельзя. Вот они и плодят всякие мертворожденные новые искренности и трансгуманизмы и объявляют конец постмодерна — аж с указанием точной даты. Однако хрен вам, бояре, постмодерн жив и отлично себя чувствует. Ситуация-то никуда не делась. В целом я их понимаю — их лишили такого комфортного уютненького мира, где всё разложено по полочкам, всё умное сказали ещё Аристотель с Платоном, а главное в человеке — тот самый интеллигентский «внутренний стержень», глумливо переиначенный постмодерном в «усруся, но не сдадуся». Беда ещё и в том, что новый большой нарратив, без которого человек модерна жизни не представляет, некому создавать. Вернее, может оно и есть кому — талантливые люди никуда не делись — но механизмы его легитимации, не говоря уже о просто «довести до сведения», утрачены напрочь. Распадающийся на глазах мир, в котором слова «сообщество», «единомышленники» и всё такое стало произносить уже просто неприлично, разумеется — крайне неуютное пространство для цепляющихся за разного рода «ценности» — от материальных и «традиционных» до «духовных» и постмодернистских (постмодернистские ценности — бу-га-га!). Вместо милой сердцу пострадавшим от джинна «переоценки ценностей» (шило на мыло) приходит лавинообразный слив социального в сферу приватного, индивидуального, где ответственность за происходящую лично с тобой пидерсию становится невозможно переложить на бога, хозяина, начальника или на тот же самый метанарратив — кому на кого удобнее, в зависимости от продвинутости. Во всяком случае такие попытки выглядят как явное мракобесие в варианте выбора бога, и как плохо скрытое — в варианте выборе метанарратива. Хороший джинн, годный!

Сентябрь 2016.

Запрос снизу

Религия, к сожалению, далеко не единственный манипулятивный властный механизм, он всего лишь самый древний, заметный и одиозный. Любая система смысла стремится монополизировать способы интерпретации реальности, и религия — один из самых эффективных способов это сделать. Она не единственная и не уникальная. Политика, наука (в институциональном виде), идеологии, даже рынок — делают ровно то же самое, только разными инструментами: — объясняют устройство мира; — дают обещания; — легитимируют «догму». При этом могут быть непохожи, как дилижанс и гоночный болид, но и там и там есть то, что ими двигает, то, на чём оно едет и то, чем управляется. Рынок, что общеизвестно, продаёт не товары (товары продаёт производитель), а образы желаемой жизни, в которые предлагается поверить. И всё это даже не только и не столько манипуляция сверху, сколько запрос снизу. Запрос на понимание устройства мира, на «перспективу» и на уверенность, что предложенная схема законна и правомочна. То есть человек желает знать, надеяться и верить/доверять. По этим лекалам строится любая устойчивая социальная система и её структурные элементы, и это не баг религиозного сознания, а онтологическая прошивка хомо, его потребность в картине мира, пусть даже малость редуцированной.

Апрель 2026.

Часть III. Феноменология Хуйни

Три текста о феноменологии хуйни

***

В современной философии есть понятие «поворота» – философия, так сказать, постоянно развивается. Различают онтологический, лингвистический, иконический, теологический, перформативный, медиальный, антропологический, риторический, нарративный, пространственный повороты и, так далее, — список открыт. Следующим «поворотом» в этой гонке мне видится феноменологический поворот, а точнее – поворот к феноменологии хуйни. Поскольку хуйня, продуцируемая человечеством и ставшая благодаря социальным сетям доступной каждому, безусловно, требует философского осмысления. Без этого дальше поворачивать будет некуда – дорога закончится.

Апрель 2020.

***

Всякого рода хуйню человечество производило всегда, и в этом нет ничего нового. Производило на всех уровнях: от высоких, сакральных философских текстов до низких, профанных повседневных разговоров – на кухнях, лавочках, в курилках и прочих местах общего и личного пользования. Массовое производство хуйни давно поставлено на поток и всегда противопоставлялось производству «экспертного мнения» от некоего «экспертного сообщества». Последнее, в отличие от массового производителя хуйни, продуцирует нечто якобы другое – то, что может быть воспринято как руководство к действию, поведению, выработке модальностей, идентичностей и прочего. «Экспертное сообщество» производило словари, энциклопедии, телефонные справочники, журналы мод и пчеловодов, инструкции к бытовой технике, а также всякого рода священные писания, моральные кодексы – в общем, нормативность. Производило и, что самое главное, обладало механизмами её легитимации. Ситуация постмодерна в паре с сетевыми технологиями показала полную несостоятельность самого концепта «экспертного сообщества» как производителя той самой нормативности. Поскольку в постмодернистской сети всякий, имеющий более трёх френдов и подписчиков, – уже эксперт среди них, а механизмы и инструменты легитимации вообще валяются где-то сбоку, поломанные и ненужные. То есть современный человек стоит под потоком невообразимой хуйни, производимой ему подобными человеками, и лишён инструментов её опознания. Всё это было понятно и раньше, но ситуация с коронавирусом выявила это с невероятной пронзительностью: сегодня что ни прочитаешь, кто бы это ни написал, сразу ясно – это хуйня. Вне зависимости от того, произвёл ли её «общепризнанный» (ха-ха) «эксперт» или беспонтовый фейсбучный френд. В связи с вышеизложенным я бы предложил, во-первых, пересмотреть феноменологию как исследование структур сознания и переживания, поскольку сознание и переживание не позволяют утверждать о наличии каких бы то ни было «структур» в их составе. И вернуть её в лоно исследования собственно феномена – чистого и незамутнённого сознанием и переживанием реципиента, вещи в себе, как таковой. Как Хуйни. И, во-вторых, создать новую феноменологию Хуйни как нигилистическую философию отказа от философского подхода к феномену – примерно как «отнять и поделить» в отличие от «сложить и умножить». Апрель 2020. ***

Феноменология хуйни, которую я анонсировал выше, исходит и основывается на осознании и принятии обстоятельства: весь без исключения контент, производимый человеком, является хуйнёй. Хуйня — безоценочная категория, исчерпывающе описывающая любой производимый человеком контент. Эта категория необходима для того, чтобы сбить с человека спесь. Всё хуйня, кроме пчёл. И пчёлы тоже хуйня. Любые попытки вывести некий контент из пространства феноменологии хуйни только убеждают: исключение не «подтверждает правило», а лишь конституирует его именно как «правило», в противоположность закону. Возможность нарушения (исключение действия), например, Правил Дорожного Движения, делает его правилом. В отличие от Закона, который нарушить нельзя. Не потому что «нельзя», типа нехорошо, а потому что невозможно. Камень, сколько его ни кидай, упадёт прямо вниз. Так-то, котаны! Феноменология хуйни, конечно, не является ни очередным философским поворотом (коих было множество), ни новой парадигмой, ни даже дискурсом. В пространстве феноменологии хуйни нет места хуйне! Какие ещё повороты? И вообще, философия? Это же хуйня! Пространство феноменологии хуйни плоско и одномерно – как и сама хуйня. В нём нет места рефлексии, феноменологии и философии. В нём есть только хуйня. Хуйня – это основной продукт, способ и результат деятельности человека. Другого он не знает и не способен помыслить. Культура – эвфемизм хуйни, продуцируемой только человеком. Это основа и суть его внебиологической деятельности, Каган меня побери! Феноменология хуйни открывает возможность кретинистического – в отличие от философского (критического, мыслительного) – взгляда в зеркало. То есть реального. Пустынного. Без разноцветных таблеток. И это не нигилизм. Хотя Базаров мне глубоко симпатичен, хоть и говнюк. Это попытка выковыряться из порочного круга модернизма. Постмодерн был хорошей попыткой, но тоже обосрался. В общем, эти парадигмы испортились – несите новые. Несите хуйню! Осознанно! Вот без этих всех отговорок про философию и повороты. Подаю пример. Учитесь, машувать!

Июль 2025.

Постскриптум

Сидит себе Людвиг Витгенштейн в загробном философском департаменте, только-только разобрался с тем, что нельзя говорить о том, о чём нельзя говорить, выстроил сложнейшую архитектуру языковых игр, пережил интерпретаторов, деконструкторов и прочие стихийные бедствия гуманитарной мысли XX века. И тут ему докладывают: — Людвиг, тут появилась новая феноменология. Он настораживается. — Какая? — Феноменология хуйни. После чего он молча смотрит в стену минут двадцать и начинает подозревать, что вся его философия была предупреждением именно об этом. Витгенштейн вызывает дежурного ангела. — Я хочу посмотреть. — На что? — На феноменологию хуйни. — Вы уверены? — Я философ. Через три часа. — Ну что? — Она самодостаточна. — В каком смысле? — Любая её критика является частью феноменологии хуйни. — Господи... — Его тоже уже уведомили.

Июнь 2026.

Часть IV. Лакуна.

В этом десятилетии есть лакуна — это 22, 23 и 24 годы. Ниже — единственный текст, который я написал в этот период. С начала т. н. «военной операции» я онемел. Сейчас, через четыре дня, способен сказать пару слов, правда, не очень понимаю, зачем. Это — конец «тысячелетнего рейха» — россия самовыпилилась. Может быть — утянет за собой и всех остальных. Может и нет. Но то, что россия на этом кончилась, для меня очевидно.

28 февраля 2022.

P. S.

Девяносто четыре

Мне девяносто четыре. Я сижу в своём кресле и смотрю в прозрачное светлое небо. Наверху, прямо надо мной, то место, где, как говорят, есть бог. А подо мной земля, которую он мне обещал. Мне хорошо. Когда столько лет, начинаешь считать уже обратно — от ста. Сколько осталось до ста? Шесть, пять? А вернее — перестаешь считать вообще, потому что в этом нет никакого смысла. Просто очень давно живу. Я не меняюсь. Я становлюсь другим собой. В год, в два, в десять, в двадцать, в тридцать, сорок, семьдесят, в девяносто… Это не изменённый я, это много меня. Говорят, у бога три ипостаси. Какая убогая, жалкая мысль. Всего три? У бога? Тогда его и вправду, пожалуй, нет. Каких-то себя я помню лучше, даже хорошо, а каких-то совсем забыл. Но они все со мной. Со своими радостями и бедами, победами и поражениями… Победами? Над чем? Поражениями? В чём?.. Какая глупость! Все они со мной — все те, которыми я был, каким я казался себе и тем, кто был рядом. Каким я казался тем, кто был не рядом мне совершенно безразлично. Они всё равно обо мне ничего не знают. У меня есть дети — ну, это так считается, что они есть у меня. А я у них. Они даже приходят ко мне сюда, где мне так хорошо и где так много неба над головой и так много земли под ногами. Их гораздо больше, чем два — дочь и сын — их тоже очень много, разных. Годовалых, десятилетних, тридцатилетних. Их я помню хуже, чем себя, ведь это они, а не я. Они сами себя лучше помнят. Или потом вспомнят, когда им тоже будет девяносто четыре. Или сто. Говорят, что проходит время. Куда оно проходит? В память? Ну да, время как постоянно ежесекундно расширяющийся архив памяти. Может и так. А ещё говорят, что оно, время — лечит. Несусветная ерунда. Ну это как если бы оторвали руку или ногу — об этом невозможно забыть, потому что вот была рука или нога, а теперь её нет. В архиве памяти не только целый я, но и то, как отрывали ногу или руку. Все чувства, весь ужас и боль хранятся в архиве с той же бережностью и точностью, как и само событие, которое они сопровождали. Просто учишься жить без руки или ноги — это несложно, это просто, тогда был такой, а теперь — другой, но тоже я. Мешок с памятью. Нет, там, конечно, не только всякие потери и прочие неприятности хранятся, там и радость, и счастье, и много-много любви. Сейчас придёт человек, который отвезёт меня спать. Земля ещё долго будет хранить накопленное за день тепло и слегка пылить из-под колёс моего кресла по дороге домой. Ночью ещё один я усну, и мне будет сниться старик, который сидел в своём кресле под светлым прозрачным небом и обещанной землёй под ногами и думал целый день какую-то хрень. И, наверное, проснусь опять другим.

Июнь 2016.