Память — это не библиотека, а музей случайных вещей.

Александр Генис

Арчибальд

С моей одноклассницей Иркой мы были полными противоположностями. Я — благополучный мальчик с полной семьёй — родители, дед и бабка. С отдельной квартирой, музыкальной школой, собакой Федей, выставками, музеями, полным шкафом книг, дачей летом и прочими причиндалами. Она делила комнату с матерью-алкоголичкой в полуподвальной коммуналке напротив моего дома, ничего не знала об отце, обладала взрывным характером и потрясающей, как мне тогда виделось, внешностью. И сейчас так видится. Несмотря на всё это, мы с ней каким-то странным образом дружили.

Однажды вечером в дверь моей квартиры позвонили. Я открыл и увидел зарёванную Ирку, держащую за ошейник огромного коричневого пса. — Ты можешь подержать это у себя пару дней, а то мать меня на порог с ним не пускает? — выпалила Ирка. — Он наверняка потерялся, смотри, породистый какой! — Ир, ну у меня же Федя, этот же моего мелкого сожрёт на раз-два, он его в восемь раз больше… — Ну Борь, ну придумай что-нибудь, у тебя же предки нормальные, — как-то нелогично подвела Ирка. Я зачесал в репе. — Ладно, погоди, сейчас Федю на кухне запру. А этого коня в комнату. Как бишь его? А, ну да, конечно, лан, будет Васей. Отправив орущего Федю в кухню и приперев дверь табуреткой, я провёл Васю к себе в комнату. Ирка тем временем малость успокоилась. — Короче, завтра объявления по району развесим, я напишу. Ну давай, пока. И я закрыл за ней дверь.

Дед событием не заинтересовался, а бабка спросила только: — Мне что, теперь ещё и этого дармоеда кормить? Я невнятно кивнул: — Это ненадолго. Пришедшие с работы родители отреагировали тоже в целом спокойно. — Смотри только чтоб тут без смертоубийства. Когда я засобирался ложиться спать, то обнаружил на своём диване Васину задницу. Именно задницу, потому что остальной Вася передними лапами стоял на полу — ему явно было удобно. — Э, — сказал я, — это мой диван. На что Вася совершенно недвусмысленно изрёк тихое «рррр». Я повторил просьбу, Вася повторил своё «рррр». Ни на какие собачьи команды он вообще не реагировал, как будто не понимал. Мне не оставалось ничего, кроме как отправиться ночевать на кухню, к Феде на кушетку.

Рано утром я по очереди выгулял живность, и мы с Иркой отправились клеить объявления. Вернувшись из школы, я было собрался повторить процедуру выгула и уже надел на Федю ошейник с поводком, но тут, как назло, деду за каким-то лешим понадобилось в мою комнату. Почуявший свободу Вася выскочил из комнаты… Пока я разнимал дерущихся тварей, бабка успела позвонить отцу на работу. — Вася Борьку съел. — Бабка была лаконична. Отец, разумеется, тут же примчался, но прибыл к шапочному разбору: арестанты сидели по разным помещениям, а я доубирал довольно обширную лужу крови с пола — слава богу, моей. Я таки попал под раздачу — шрам от зубов кого-то из них до сих пор виден на моём левом предплечье.

Около восьми вечера зазвонил телефон и хорошо поставленный мужской голос сообщил: — Здравствуйте, меня зовут Сергей Александрович. Мы прочитали объявление, что вы нашли нашу собаку. — Да, всё верно, — ответил я и назвал адрес, — приезжайте. — Сегодня уже поздно, мы приедем завтра в девять утра к вашему подъезду, устроит? — Да, конечно. — Я пожал плечами, повесил трубку и перезвонил Ирке. — Они завтра приедут, выползай к девяти.

Наутро я выгулял Федю, вернулся за Васей и повёл его вниз. На улице уже ждала замёрзшая Ирка. — Что, прямо к дому подъедут, на машине, что ли? — Ну, наверное, не знаю. Минут через пять к нам подъехала блестящая чёрная «Волга» с хромированным оленем на капоте, из которой вылезла пара — я таких только в кино и на картинках видел. Мужчина забрал у меня Васю, открыл заднюю дверь машины и скомандовал: — Down, Archibald! Пёс послушно, привычным движением запрыгнул в машину. «Арчибальд! — подумал я, — надо же, да ещё и по-английски разумеет, а я его Васей, деревенщина». Тем временем женщина подошла ко мне. — Он такой непослушный, всё время убегает, представляете? А ты очень хороший мальчик, молодец, а это твоя подружка? — и протянула мне смятую трёшку. Я убрал руки за спину, но Ирка быстрым движением вынула из руки дамы купюру и спрятала где-то на себе. — Спасибо, вы очень добры! — без улыбки проговорила Ирка.

— Бляди! — отрезала она, когда машина с Васей-Арчибальдом скрылась за поворотом. — Представляю, как они с ним обращаются, что он от них бегает всё время. Увидев, что глаза у меня на мокром месте, Ирка поостыла. — Только не реви! Пойдём, портвешка налью, отметим это дело.

I Solisti Veneti

В середине 70-х в Ленинградскую филармонию приехал с гастролями итальянский камерный оркестр «Венецианские солисты» (I Solisti Veneti) под управлением маэстро Клаудио Шимоне.

Мне было лет 15, я заканчивал музыкальную школу и был по уши погружён в культурную жизнь Ленинграда, из музеев и филармонии не вылезал и такое событие пропустить, разумеется, никак не мог. К сожалению, я не запомнил имён музыкантов, кроме контрабасиста — его фамилия была Колонна и он полностью ей соответствовал: очень высокий, прямой и весь какой-то ровный.

Давали обычный для этого оркестра репертуар — барочная музыка: Боккерини, Альбинони, ну и вездесущие Моцарт с Вивальди, конечно. Несмотря на время отпусков, зал был не просто полон — всё пространство за ложами и на хорах было битком. Оркестр в Ленинграде знали.

После первого отделения публика с несвойственной ей прытью рванула в буфет. Надо сказать, что администрация оказалась на высоте — торговля коньяком и бутербродами была организована не только в штатном буфете, но и внизу в фойе, однако алкоголь всё-таки закончился раньше, чем все желающие успели приобщиться. Ко второму отделению народу прибавилось,* стояли уже не только на ярусах, но и в проходах партера. Маэстро был в ударе, музыканты великолепны, репертуар прекрасен. По окончании концерта публика не стала размениваться на овации и сразу же приступила к жёсткому «бис». Клаудио повернулся к залу, поднял оркестр, раскланялся и голосом пиратского попугая прокаркал по-русски: — А сиийчас мы исполним пррраизведение ученика Вивальди. Соната номер тррри. Тррретья часть, — и праздник продолжился. Ещё минут через сорок маэстро, видимо, окончательно выдохся и предложил музыкантам сыграть по коротенькому соло уже без его участия.

Последним к краю сцены подошёл контрабасист Колонна. Прожектор высветил его долговязую фигуру… нет-нет, конечно же, никакого прожектора не было, музыкант просто вытащил откуда-то левую руку, положил её на самый верх грифа и его пальцы заскользили вниз по струнам — всё ниже, ниже и ниже, так что Колонне пришлось даже немного согнуться. Когда левая рука уже почти достигла края грифа, из ниоткуда возникла правая и немного пошебуршала пальцами по струнам над декой. Сделалась тишина. Колонна выпрямился, и до этого каменное, как и положено колонне, лицо его вдруг расплылось в широчайшей и невероятно лукавой улыбке.

Зал взревел. Взревел как на концерте Led Zeppelin и Pink Floyd вместе взятых. Утончённая ленинградская филармоническая публика орала, визжала, топала ногами — в общем не ограничивалась традиционными криками «Браво!» и аплодисментами, давая выход накопившемуся восторгу.

Закончилось всё это за полночь, никакой транспорт уже не ходил, и я потопал домой пешком от Площади Искусств к себе на Сапёрный, благо недалеко. Родителей-полуночников застал на кухне за привычным занятием — отец что-то отстукивал на машинке, а матушка лежала на диване и делала вид, что читает, плохо скрывая волнение за припозднившееся дитятко. Полночи я пытался изобразить пережитое в лицах и с озвучкой… Ещё много лет матушка, будучи в приподнятом настроении, периодически просила меня: — Ну-ка скажи: «Соната номер тррри. Тррретья часть!» — и я с удовольствием это исполнял.

* Народ уже давно освоил эту фишку: если билетов не досталось, а на кассовые концерты такое бывало часто, нужно было подойти ко входу во время антракта, когда многие выходили покурить, и вместе с ними зайти обратно — там уже никто ничего не проверял — и таким способом попасть хотя бы на второе отделение.

P. S. Только закончив это писать, я узнал, что маэстро Клаудио Шимоне скончался 6 сентября 2018 года, то есть чуть меньше месяца назад. Пусть этот текст будет в память о нём.

Гвардейское

Погранзона

В детстве отца отправляли на лето в пионерлагерь завода «Электрик», где работала его мать, моя бабушка, которую все называли Багой.

Лагерь находился под Выборгом, в посёлке Гвардейское, в погранзоне. Воспоминания о пионерлагере у отца были самые радужные, и он мечтал показать нам всё это. Сложность была в том, что туда нужны были пропуска. К этому времени пионерлагерь в Гвардейском ликвидировали, и вместо него была открыта турбаза для работников завода.

Первая попытка проникнуть туда закончилась ничем. Мы подъехали к КПП, и отец пошёл рассказывать пограничникам трогательную историю про мечту показать семье места своего детства.  — Сейчас, — сказали ему пограничники, — посидите тут в сторонке. Сидели мы часа полтора, после чего к нам подъехал армейский «козёл». Ни слова не говоря, погранцы загрузили нас в него со всем барахлом, рядом с каждым сел пограничник с автоматом, и мы поехали. Поначалу мы подумали, что добрые воины решили отвезти нас прямо в страну мечты. Везли они нас по невероятно красивой дороге, но когда мы увидели, что едем по мосту через Сайменский канал, поняли, что впереди Выборг. Они привезли нас к выборгскому «большому дому», так же молча выгрузили и сдали на руки кэгэбшникам. Конечно, часа через два нас отпустили восвояси, и мы, грустные, попёрлись обратно в Зеленогорск, где мы тогда снимали дачу.

Вернувшись на дачу, мы нашли там Багу с моей второй бабушкой Бебой, пьющих чай на веранде и пребывающих в совершенной эйфории.  — Дурачки, — сказала Бага, когда мы поведали им свои злоключения, — надо было сразу мне сказать. Бага к тому времени была уже на пенсии, но она подняла свои старые заводские связи, и на следующее лето мы, сидя в четырёхвагонном дизеле, везущем нас из Выборга в Гвардейское, гордо предъявляли пограничникам путёвки на турбазу.

Отец не обманул нас. Такой красоты я прежде никогда не видел. База стояла на небольшом озере, которое было началом одной из многочисленных на Карельском перешейке озёрных систем, соединяющихся узкими протоками. Всё вокруг базы было в гранитных глыбах — от небольших до гигантских, а на противоположном берегу — высокий скальный выход. Старый финский дом, в котором мы жили, стоял на небольшом острове. Попадать туда нужно было по пятидесятиметровому деревянному мосту, покрашенному белой краской. Дом стоял в окружении огромных елей и сосен, в нескольких метрах от него, на самом берегу озера, была выстроена летняя кухня и сделаны мостки, с которых можно было купаться.

Волк

Там, в Гвардейском, я впервые в жизни услышал волчий вой. Однажды мы с приятелем поехали на велосипедах копать порох в старые финские блиндажи. Когда стало смеркаться, он запросился домой, а у меня самый порох пошёл, прямо залежи, я и сказал ему, чтоб ехал сам, меня не ждал. Он на радостях и свинтил.

Никогда не забуду этого звука. Всё начинается с едва уловимого колебания. Звука ещё нет, но движение воздуха становится другим, и из этого другого начинает проявляться, незаметно, исподволь, — волна, резко взмывающая вверх и со всей силы давящая на тебя, доходящая до самых печёнок, и дальше — в душу. Я не был смелым мальчиком и боялся массы всяких вещей — паровозов, черепов на столбах электролиний, рассказов Гоголя и многого другого. Но я сидел и ждал, когда волк завоет ещё. Боялся, что завоет, но всё равно ждал. И он выл. Как будто знал, что в нескольких десятках метров от него сидит мальчик и ждёт. Я помню всё это до самых мельчайших деталей, я и сейчас мог бы, если б умел, с точностью нарисовать то, что тогда видел перед собой, до самой последней иголочки на соснах.

Султан

В начале того отпуска мы с отцом, как обычно, отправились искать в соседней деревне хозяев, которые согласились бы продавать нам молоко — нам надо было как минимум литров шесть. Местные показали, где мы могли бы договориться о такой поставке. Отец прошёл в дом, а я отправился знакомиться с огромным псом, сидящим на толстой цепи. Увидев меня, животина встала. Я продолжал идти к ней, вытянув вперёд руки. Поняв, что я не собираюсь в панике бежать, пёс от греха забрался на будку. Когда я подошёл, несчастная тварь поджала хвост и… описалась. Я подошёл ещё ближе и стал трепать его за уши и приговаривать что-то про то, что, мол, не надо меня бояться и что он хорошая собака. Когда я обернулся, то увидел немую сцену — несколько человек на улице и все, кто был во дворе дома, застыли, как в заключительной сцене «Ревизора». Пёс, его звали Султан, был грозой всей деревни — считалось, что он неимоверно свиреп и зол. Потом, завидев меня издалека, Султан каждый раз забирался на будку, поджимал хвост, и из-под него начинала течь тоненькая струйка, хотя, жалея животину, я к нему больше близко не подходил. Смотреть на это сбегалась вся деревня.

Три радуги

Однажды мы отправились за молоком в проливной дождь — минут сорок на лодке и двадцать минут пешком — охота пуще неволи. Уже на обратном пути, когда мы подходили к лодке, дождь почти закончился. Было около девяти часов вечера. Мы сели в лодку и поплыли к дому. Вскоре ветер совсем стих, тяжёлые грозовые тучи разошлись к горизонту, и на небе остались лёгкие высокие облака, подсвеченные заходящим солнцем. Одна за другой поднялись три радуги — полные, семицветные, во всё небо. Свет неуловимым образом изменился, все краски приобрели невероятную яркость. Вода была совершенно гладкой, и на её поверхность падали редкие капли уходящего дождя, издавая при этом тонкий переливчатый звон… Через какое-то время мы обнаружили себя в стоящей совершенно неподвижно лодке, с открытыми ртами и идиотскими выражениями на лицах. Очнувшись, мы схватились за вёсла и изо всех сил рванули к дому, чтобы успеть показать всё это матушке. Но когда мы подплывали к нашим мосткам, всё уже закончилось — стоял обычный тихий августовский вечер.

Aidas 9M

Зимой 1973 года в городе Кирове умер родной брат моего деда Яков, о чём дед получил официальное уведомление, так как других живых родственников у Яши не было — дед остался последним из одиннадцати братьев. В уведомлении было сказано, что необходимо приехать в Киров и забрать имущество покойного. Поскольку дед ни к какой ответственной деятельности не был приспособлен в принципе, несмотря на высокие должности в прошлом, эту миссию взяла на себя моя бабка Бейси. Вооружившись доверенностью, она отбыла и довольно быстро вернулась, имея на руках список имущества и ордер на получение почтового контейнера, отправленного из Кирова малой скоростью.

В списке были какие-то тумбочки, кресла, телевизор «Славутич», ещё какая-то ерунда, но всё это меня не интересовало. Зато был магнитофон Aidas 9M, который и заставил меня затаив дыхание ждать чортов контейнер. Ещё бы! Обладание настоящим магнитофоном в 73-м году, помимо возможности использования его по прямому назначению, сулило мне невероятное количество различных ништяков и преференций. Дед же, как большой любитель хоккея и футбола, ждал, конечно, телевизор, с отвращением поглядывая в сторону нашего «КВН» с микроскопическим экраном и огромной стеклянной линзой перед ним, наполненной чистым глицерином.

К середине лета контейнер наконец прибыл в Ленинград, и я погрузился в изучение и активное использование чуда прибалтийской техники, а дед, водрузив телевизор на специально предназначенную для него тумбочку с вращающейся доской, наслаждался просмотром своих любимых передач на гигантском по тем временам чёрно-белом экране.

На одной из приехавших вместе с магнитофоном бобин я нашёл очень понравившуюся мне запись — там повторялось непонятное мне слово «мичел». Школьное преподавание английского было ниже плинтуса, и я полез в словари. Через некоторое время, к своему невероятному удивлению, смог разобрать шокирующее I want you. С этого всё и началось.

Очень скоро все пять катушек, прилагавшихся к магнитофону, были изучены — там не оказалось ничего интересного за одним исключением. Дальнейшие изыскания привели меня к некоему Боре — он учился в моей школе на два класса старше и промышлял культуртрегерством: запись с ленты на ленту — пятьдесят копеек, с пластинки — рубль. Так у меня появились записи Uriah Heep, Slade, The Beatles, Suzi Quatro, Deep Purple и многие другие.

Дед относительно спокойно относился к моим пристрастиям — его утешал большой телевизор. Но когда Ян Гиллан начинал вопить Let’s go space truckin' come on, come on, come on, дед влетал в комнату, визжа не хуже Гиллана:

— Выключи уже эту гниду буйную нахрен, это же невозможно!..

Вскоре меня перестала устраивать ситуация, когда все деньги на школьные завтраки уходили Боре. Применив индуктивно-дедуктивный метод, я таки вышел на подпольную пластиночную барахолку в Девяткино, и-и-и пошла писать губерния.

Правда я, в отличие от Бори, наживаться на прекрасном не стал и писал всем, кто попросит, совершенно задаром.

В самом конце 70-х отец притащил с работы кассетный магнитофон «Весна» и вручил его мне.

— На, — сказал папа, — запиши мне кассетку чего-нибудь ненавязчивого, ну, из этого твоего, чего там у тебя есть?

Jesus Christ Superstar

В 1976 году одна продвинутая подружка притащила мне совершенно бесценную вещь — двойной альбом Jesus Christ Superstar. Тот самый, с рок-оперой Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса, вышедший в октябре 1970-го. С Яном Гилланом, Мюрреем Хэдом, Ивонн Эллиман, Виктором Броксом и другими. К этому моменту я был уже довольно хорошо знаком с феноменом, у меня была не ахти какая, но и не совсем убитая запись, и меня со всего этого сильно пёрло. Первым делом я, конечно, кинулся переписывать пластинку на магнитофон, чтобы иметь крутую запись «с пласта». Чуть позже, когда первая эйфория малость поутихла, я полез разглядывать конверт. И обнаружил в нём ещё более ценную вещь — буклет с полным текстом либретто! Сказать, что сердце у меня выпрыгнуло из грудёв — ничего не сказать.

Я забил на всё — на школу, на музыкалку, на друзей-подружек и на сон. И только гулять с собакой бабка вытаскивала меня за шкирку три раза в день. Высунув язык, я за трое суток перекатал всё это счастье в тетрадку. Вернув сокровище хозяйке, я ощутил смутное беспокойство. Чего-то во всей этой истории явно не хватало. Однако довольно быстро меня осенило. Вооружившись тем, что было, а именно — здоровенным сине-голубым томом англо-русского словаря Мюллера, я худо-бедно, криво-косо, как умел, но перепёр шедевр Тима Райса на родной. Когда сей лингвистический подвиг был свершён, душа потребовала славы. И я, болван, — 76-й год на дворе, — притащил своё творение в школу…

Скандал был лютый — родителей вызвали к директорше, долго трясли у них перед носом отобранным у меня переводом и велели примерно дитятку наказать! Чтоб неповадно было ему засирать девственные мозги советских школьников империалистической религиозной пропагандой. Родители изрядно перепугались — папа работал в НИИ, мама преподавала историю и была парторгом в вечерней школе. Ещё повезло, что дурилки, изъявшие у меня крамолу, по советскому распиздяйству не догадались выяснить, где я взял оригинал. Начни они копать, родители могли запросто вылететь с работы.

Предки меня, ясное дело, наказали примерно-показательно: посадили на неделю дома. А чтобы я сильно не возникал и прав не качал, выдали мне в вечное пользование оксфордский толковый словарь английского языка и строго-настрого велели из дому его не выносить, дружкам-подружкам не показывать и даже не заикаться никому о том, что у меня такое есть. При таком раскладе запирание меня дома становилось жестом совершенно символическим — с этаким кладом я и без всяких запретов неделю никуда бы не вылезал. Из каких подпольных глубин тогдашней интеллигентской тусовки родители выловили это чудо, они так и не сознались.

Где-то уже в середине восьмидесятых, на каком-то очередном скально-лесном сборище я неожиданно нашёл единоверца. Мы с ним посовещались полчасика, залудили нольсемь «Агдама», взяли по гитаре и под уютное потрескивание костерка в две хари урезали Джизеса нашего Храйста от корки до корки. Увертюру, правда, несколько скомкали, но так разве ж в увертюрах счастье?

Лев Наумович

Наверное, любой, кто в Ленинграде в 70-е имел хоть какое-то отношение к чудесной советской практике обмена жилплощадью, знал Льва Наумовича. Лев Наумович жил в комнате огромной коммуналки неподалёку от Львиного мостика. На вопросы соответствующих органов о роде его деятельности неизменно отвечал: «Я размениваю свою комнату». «Двадцать лет размениваете комнату?» — удивлялись органы. «Да», — отвечал Лев Наумович, потому что это была чистая правда.

Лев Наумович был чёрным маклером, или, как сказали бы сейчас, риелтором. Он занимался обменом квартир. Причём простые варианты типа «меняю двушку в центре на две комнаты в любом районе» его не интересовали. Он брался только за умопомрачительные стоходовые операции. Лев Наумович никогда не делал никаких записей; он знал, где живёт — всё держал в голове и вёл дела исключительно по телефону с использованием секретного кода, недоступного постороннему пониманию. В «Бюро обмена» он появлялся лично только на процедуре выдачи ордеров, потому что его комбинации были понятны только ему самому, и служащие «бюро» молились на него и слушались беспрекословно — было ясно, что без него им и за три жизни не разрулить этот дикий узел.

Лев Наумович был очень богатым человеком. Однажды мне довелось побывать у него дома по пустяковому делу. Крохотная комната в конце бесконечного коммунального коридора была до потолка завалена каким-то невообразимым хламом. В центре сидел Сам с ножом в руках — перед ним стояли три огромных таза. Он бил яйца в один из них, во второй выбрасывал скорлупу, а в третьем лежали ещё целые яйца. Лев Наумович невнимательно выслушал меня и продиктовал номер телефона. «Клара Ивановна», — подытожил хозяин и снова погрузился в своё непостижимое занятие, недвусмысленно давая понять, что аудиенция закончена. По тому номеру я долго не осмеливался позвонить, но когда всё-таки позвонил, Клара Ивановна решила мой вопрос за три минуты.

Дом Мурузи

Наш дом на Сапёрном, 13 в 1970 году пошёл на капитальный ремонт, и мы переехали в так называемый маневренный фонд. Временная квартира была на втором этаже двухэтажного «любимовского» особняка на углу Петра Лаврова, ныне Фурштатской, и Литейного проспекта. Однажды мы с дедом шли домой мимо дома Мурузи, и он вдруг остановился и показал мне на человека, стоявшего на углу Литейного и Пестеля. — Видишь этого парня? Я кивнул. — Запомни его, — сказал дед, — это великий русский поэт Иосиф Бродский. Откуда мой достаточно простецкий еврейский дед, не читавший ничего, кроме детективов, знал, что это поэт Бродский, долгие годы было для меня совершенной загадкой, которую, как я думал, дед унёс с собой в могилу.

И только совсем недавно пазл у меня неожиданно сложился. У деда было что-то вроде хобби — чисто ради развлечения он любил ходить на заседания Дзержинского суда, который был в двух шагах от нашего дома на Сапёрном.