Наследство

Салли поднялась по скрипучей лестнице на чердак и с трудом открыла древний, давно проржавевший замок. Голуби, обосновавшиеся здесь как у себя дома, заполошно захлопали крыльями и, мешая друг другу, суетясь и толкаясь, устремились в узкое чердачное окно. Салли остановилась в дверях, подождала, пока утихнет суматоха, и огляделась. Последний раз она была здесь пару лет назад — после похорон матери. Деревянный, обитый коваными железными полосами сундук стоял там, где стоял всегда. Сейчас — заваленный всем тем ненужным, испорченным, устаревшим и бесполезным, что многие поколения семьи затаскивали сюда, то ли брезгуя старьёвщиками, то ли из какого-то странного нездорового прагматизма. Салли разгребла хлам и открыла крышку. Сундук был практически пуст: в нём лежали пара почти истлевших бухгалтерских книг и ворох какого-то невразумительного тряпья, а в самом углу — небольшая плоская коробочка, перевязанная грубой пеньковой бечёвкой. Вытащив коробку из сундука, Салли закрыла его и села. Развязала бечёвку, достала тоненькую тетрадку с надписью «Салли Уинслоу» на обложке. Пробежала глазами по странице, убрала тетрадь в коробку, снова перевязала, встала и подошла к чердачному оконцу. Внизу тянулся ряд серых от дорожной пыли чахлых кустов, служивших подобием изгороди, за ним — небольшая, сейчас совершенно пустая парковка, если не считать старого полуразвалившегося трейлера, в котором давно никто не жил. Сквозь его прохудившуюся крышу проросло какое-то деревце, трава почти уже закрыла двухступенчатую лесенку, ведущую к открытому дверному проёму. Салли знала, что сама дверь валяется где-то рядом, но её было не видно за буйными пыльными лопухами и крапивой. Кроме того, что чердак служил обычным чердаком, он был ещё и традиционным семейным «плакальным местом». Бабушки, прабабушки и прапрабабушки бегали сюда доверять пыли, паутине, голубиному помёту и всякому хламу свои душевные раны, неудачи и рухнувшие мечты. Это было хорошее место. Несмотря на то, что больше всего на свете Салли сейчас хотелось плакать, она сунула коробку под мышку и спустилась вниз. Открыла свой единственный чемодан и запихала её в самый низ. И трейлер, и парковка, и сам дом доживали последние дни — всё это должны были снести и что-то такое построить. Салли не знала что, да её это не особо и волновало. До приезда отца оставалась ещё пара часов, и Салли прилегла на сваленное перед входной дверью тряпьё, приготовленное на выброс. Ей снилась вода. Она выливалась из-под дверей, сочилась из вентиляционных решёток, стекала из окон по широким мраморным подоконникам, проступала тёмными пятнами на стенах, скапливалась на полу, капала с потолка, хлестала из кранов и пожарных гидрантов, бурлила в канализационных люках, летела по акведукам, извергалась из водосточных труб, разливалась в воздухе удушающей взвесью и накатывала, накатывала и накатывала мерной океанской волной на порог маленькой запылённой Саллиной комнаты, скатываясь вместе с пылью во влажные катышки, булькая и вспениваясь, исчезала в прорехах старой одежды и в сухости отцовской ладони, лёгшей на её предплечье. Салли открыла глаза, улыбнулась отцу, зевнула: — Ты уже? Так быстро?! А мне снилась вода. — Хорошо или плохо? — Не знаю, вода… Дай руку. Саймон засмеялся: — Вот же она! Вставай. Салли поднялась, её мотнуло, она ухватилась за его плечо: — Что, уже пора? — Да, Сал, собирайся. — Саймон снял двумя пальцами клочок пыли с её одежды. — Ты что, на чердак лазила? — Да, там было ужасно пыльно, и эти голуби, брр… Погрузка заняла совсем немного времени — чемодан Салли, два чемодана Саймона, его бумаги в трёх объёмных картонных коробках, которые она вчера притащила с помойки ближайшего супермаркета, и пара узлов с необходимой одеждой на первое время. Сержант дорожной полиции Калифорнии Эмма Кроу остановила машину около дома своего бывшего напарника Фреда Моргана. Фред был на пенсии, был одинок, и Эмма считала своим долгом навещать его, не особо доверяя социальным службам. Не то чтобы Эмма с Фредом были как-то особо близки, но за годы совместной работы у них сложились хорошие, крепкие и понятные отношения. Обычно она заезжала к нему просто так, без повода, но сегодня её привело одно обстоятельство, которое она никак не могла выкинуть из головы. Она поднялась по ступенькам и постучала. — Эмма, это ты? — раздался из глубины дома голос Фреда. — Заходи, там открыто. Эмма вошла, засунула в холодильник две упаковки пива и всякую мелочь из супера. — Привет, Фредди, — улыбнулась Эмма, когда огромный, чёрный как эбеновое дерево Фред выкатился к ней в гостиную на своей коляске. — Привет, сержант, с чем пожаловала? — На этот раз не только с пивом. Есть вопрос к тебе, вернее, не то чтобы вопрос, просто хочу тебя попросить посмотреть на одну штуку. — Давай, посмотрю. Эмма села напротив Фредовой коляски и на секунду задумалась. — Помнишь ту аварию на первом шоссе у Харрикейн-Пойнт? Там два человека погибли. — Конечно помню, телевизор только об этом и трещал пару дней. — Ок. Так вот. Пока этот грузовичок летел до воды, он успел пару раз хорошенько приложиться о скалы, и из него повываливалось кое-какое барахло. Я хочу тебе показать одну вещицу. — Эмма открыла сумку и достала из неё небольшую плоскую коробочку, перевязанную грубой пеньковой бечёвкой. — Открой, посмотри, а я выйду покурю на крылечко, чтоб тебе не мешать. Не успела она сделать и двух затяжек, как из гостиной раздался крик Фреда: — Эмма! Что за дурацкие шутки?! Ты решила меня разыграть? Эмма выкинула сигарету и влетела в дом. — Что это за хрень, — верещал Фред, — зачем мне твоя тетрадка? Да ещё и в которой написано, что твои похороны через неделю? Фред швырнул тетрадку на стол, и Эмма увидела аккуратную надпись на её лицевой стороне: «Эмма Кроу».

Саутгемптон док

^{She stands upon Southampton dock With her handkerchief And her summer frock clings To her wet body in the rain. Pink Floyd. The Final Cut. 1983}

Новенькая Queen Mary II уже таяла в сентябрьском тумане, а Элен всё стояла на пристани, держа в руках дурацкий платок, которым она зачем-то так храбро махала вслед уходящему лайнеру. Когда они с Шарон выходили из дома, чтобы ехать в Саутгемптон, стояла прекрасная, совершенно не характерная для этого времени года тихая солнечная погода. Но сейчас всё заволокло туманом, а ветер с моря неприятно холодил влажное от мелкого косого дождя тело Элен в облегающем летнем платье. У неё не было даже зонтика, впрочем, он был бы абсолютно бесполезен. Элен наполняла пустота. Пустота утраты. Не оставляя в ней ничего, ни единого потайного уголка, где могло бы оставаться хоть что-то ещё. Только это всепоглощающее чувство — утраты. Шарон уплывала, забрав с собой всё, что было дорого Элен. «На кой-чорт надо было переться на этом идиотском лайнере? — проносилось в голове у Элен. — Неделю! Неделю трястись по морю как какой-нибудь болван Джон Сильвер со своей деревянной ногой, и ради чего? Насколько проще и легче провожать в аэропорту! Кругом люди, суета, а здесь стоишь как мокрая ворона одна-одинёшенька и проклинаешь всё на свете». На причале не оставалось уже никого, и Элен, окончательно продрогнув, направилась к полупустой стоянке такси. «Это всё, что у меня оставалось от мамы…» — подумала Элен сквозь слёзы. Через пару часов она была дома, в Лондоне. Сэм встретил её в дверях: — Ты жива? Элен помотала головой и направилась мимо него. Брат остановил её, обнял, поцеловал в мокрую макушку. Они постояли так немного, затем Элен мягко вывернулась из его рук и пошла в ванную комнату. — Скажи, если чего-нибудь захочешь, — крикнул Сэм в уже закрытую дверь. — Сдохнуть, — приглушённо донеслось из ванной, и Элен пустила воду. Шарон зашла в свою каюту, заперла за собой дверь, бросила на пол чемодан и повалилась на кровать. Всё, что она сейчас могла чувствовать, это огромное, всепоглощающее облегчение. Это чувство заместило собой всё — любовь к Элен, страх перед неизвестностью, мелкие и крупные неприятности, раздражение от предотъездной суеты и прочее, и прочее. Облегчение от того, что она могла больше не видеть эти огромные, глубокие, до краёв наполненные утратой глаза. Последние несколько дней она была уже готова всё отменить, всё оставить как есть, лишь бы не видеть больше этих глаз. Но она ясно понимала, что это ничего не изменит — и она, и Элен уже сделали свой выбор, уже отказались от того, от чего отказались, уже отдали то, что могли отдать, и взяли, что могли взять. Шарон полежала немного, потом нехотя поднялась, налила себе полстакана виски и полезла в чемодан. Достала оттуда небольшую чёрную лакированную коробочку, открыла и поставила перед собой. Выпила виски и, не отрывая глаз от содержимого коробочки, почти вслух произнесла: — Нет. Нет, моя благородная, щедрая Элен! Нет! Шарон была на редкость везучей. Каким-то чудом ей удалось избежать практически всех возможных неприятностей, поджидающих одинокую молодую девушку, приехавшую за тридевять земель в незнакомую страну, в чужой город, в знаменитый университет. Ей повезло с соседками по комнате, с учебным планом, с работой, которую она удивительно быстро нашла, не везло ей только с одним. На протяжении всей учёбы, по самым разным, в основном совершенно нелепым обстоятельствам она так и не смогла выбраться на каникулы в Лондон, к Элен. Шарон окончила университет, на последнем курсе очень удачно вышла замуж и почти забыла о лакированной коробочке, бережно хранимой в семейном сейфе. Память о ней сидела занозой где-то на задворках её сознания, но в целом особо её и не беспокоила. Огромный «Боинг» только вынырнул из низкой облачности, и почти сразу колёса его шасси коснулись бетона посадочной полосы аэропорта Хитроу. Вечером Шарон и Элен сидели в уютной гостиной, рассказывая друг дружке то, что обычно не помещается в письма и телефонные разговоры. Взглянув на приближающиеся к двенадцати стрелки больших напольных часов, Шарон встала. — Погоди, — бросила она Элен, — я сейчас. Она вышла в прихожую, порылась в сумке и вернулась с небольшим свёртком в руках. — У меня есть для тебя сюрприз! — загадочно улыбнулась Шарон и села обратно в кресло, укрыв руками свёрток на коленях. — Знаешь, Элен, — сказала она, — а я ведь тогда так и не продала твой прощальный подарок-страховку. Как-то так сама выкрутилась, мне невероятно везло, я писала тебе, уже потом. Элен окаменела. Протянула руку и взяла свёрток с коленей Шарон. Развернула, достала коробочку, открыла. В глаза им сверкнул огромный чёрный бриллиант в массивной золотой оправе. Она вспомнила то злосчастное утро. Саутгемптон док, дурацкий платок, дождь, мокрое летнее платье, облепившее тело, силуэт океанского лайнера, исчезающий в густом тумане, и то переполнявшее её чувство, и слёзы в такси — слёзы утраты. Элен в общем-то никогда и не забывала всего этого, но теперь утрата была перед ней, на столе, в аккуратной коробочке, на чёрном бархате. А то, тяжёлое, липкое, давящее, что годами лежало где-то глубоко, — исчезло, как будто его никогда не было. На глазах у неё выступили слёзы, и она рассмеялась. — Утрата, — узнала Элен. Она приподняла коробочку с драгоценностью и легонько стукнула ей по столу. — Вот же она!.. То, что я оплакивала!.. Что я себе навоображала?.. Какая же я дура… Шарон встала, подошла к Элен, наклонилась и поцеловала её в лоб. — Ну бывай. Подруга. Затем повернулась к дверям и крикнула: — Сэм, дорогой, будь добр, закрой за мной.

Фарфоровая девушка

— Где ты взял эту вещицу? — спросил Генри, вертя в руках небольшую фарфоровую статуэтку, которую он нашёл на полке в антикварной лавке своего старого приятеля Рэймонда. — Я её раньше не видел. — Да ладно, она здесь лет сто стоит, никто даже внимания на неё не обращает, никому не надо, ну и ты рассеянный, витаешь где-то вечно. — Ну допустим. Так где ты её взял? — Да не помню уже… хотя постой! Точно, её принесла какая-то девушка и попросила за неё совершенно смехотворную сумму. Да и ту не взяла. Она хотела наличные, и пока я возился с этим чортовым ящиком на кассе, она куда-то слиняла, а это, — Рэймонд ткнул пальцем в фигурку в руках Генри, — так и осталось стоять на прилавке. Ну я и отправил её на полку. Генри задумчиво почесал в затылке, ещё повертел статуэтку в руках, надел очки, поднёс к окну и там повертел. — Странно, что до сих пор не взяли! Штука-то хорошая. В ней есть настроение, форма, есть чувство, есть история. Рэймонд хохотнул: — Ну да, истории — это по твоей части. Тут ты мастер, спору нет. И что за история? — Откуда же я знаю? — Так сочини! — Рэймонд окончательно развеселился. — С твоей историей я отлично её продам! «Та самая фарфоровая девушка из рассказа великого Генри»! Пятьдесят на пятьдесят — идёт? Генри поставил статуэтку на подоконник, снял очки, протёр их и убрал в нагрудный карман. Затем вернул вещицу на полку и повернулся к Рэймонду. — Не могу. Я не знаю этой истории. — Генри! Что ты делаешь мне мозги? Ты мне двадцать пять раз сам рассказывал, что не знаешь истории, которую пишешь, пока не закончишь её писать. Дело за начать! Разве не так? — Но я не знаю, с чего начать. — Коммуникация зашла в тупик, — проворчал Рэймонд. — Так всегда с тобой. Ты же не можешь по-человечески, тебе надо всё обязательно вывернуть вот эдак, — он скорчил гримасу и покрутил в воздухе растопыренной ладонью, — чтоб ничего ни с чем не срасталось. Старый ты зануда, не сваришь с тобой каши, раз в кои веки попросил… Рэймонд закрыл кассу, выбрался из-за стойки и подошёл к бару. — Тебе чего? — Да всё равно, чего-нибудь крепкого… Ладно, не надо пятьдесят на пятьдесят, давай так: тысяча — и история твоя. На твой страх и риск. Идёт? «Делла посмотрела в зеркало и обнаружила там девушку фарфоровой бледности, в белом с синими узорами платье, с ярким макияжем, с крохотной серёжкой в правом ухе и гладко уложенными роскошными волосами оттенка рисунка на одежде. — Восемь долларов в неде-е-лю, — пропела она, чётко артикулируя, растянув последнее слово, слегка подблеивая. — Так, кажется, должна говорить девушка из нью-йоркских низов в этих сопливых рассказиках? Она схватила первый попавшийся под руку предмет со стола и с размаху швырнула его в стену. Предмет разлетелся на мелкие осколки, покрыв фарфоровой крошкой пол и оцарапав Делле кожу на бледной щеке. «Что это было? — подумала она, вспоминая ощущение формы в руке. — Ах да, это та пошлая безделушка, которую мне за пару долларов всучили на какой-то барахолке под тем соусом, что она, мол, один в один я. Дура! Правильно я её расколошматила, хороший выбор! Четверть недельного заработка, охренеть!» Делла взглянула на лежащий на столе набор черепаховых гребней — подарок Джима, — поковыряла пальцем царапину и опять подошла к зеркалу. В нём отражались чистый пол, гребни на столе и совершенно целая статуэтка». Колокольчик на двери лавки звякнул, и Рэймонд увидел входящего приятеля. — Ты получил? — спросил Генри с порога. — Получил что? — Я прислал тебе в мессенджер. — А, это. Да, получил. Генри, это плохая история, извини. Я ничего не понял! Это вообще о чём? Генри прошёл внутрь и сел в кресло для посетителей напротив кассы. — Ну-у, как о чём? — забубнил он. — О том, что героине не нравится быть героиней, что она хочет своей жизни, а не навязанной автором, но это невозможно, поэтому она разбивает свой «образ», а он всё равно оказывается целым… ну и так далее. — М-да. Дружище, так я ничего не продам, от моей лавки ещё и шарахаться начнут. Выкинь эту байку к чертям или оставь её развлекать своих друзей-писателей. Сочини что-нибудь со смыслом. — Что я могу? В этой истории нет другого смысла. — Тогда это не история! Это говно! — Ладно, забыли. Считай, что ты попал на тысячу — я предупреждал. Кстати, сколько ты заплатил той девушке? — Да не помню. Двадцать, пятьдесят, какая разница? — Действительно, никакой. Генри порылся в карманах, достал карточку и протянул приятелю. — На, сними пятьсот и давай сюда свой неликвид. — Тысяча! — отрезал Рэймонд и протянул руку. — Восемьсот и с меня выпивка. Рэймонд крякнул, чертыхнулся, взял карту, провёл её и вернул Генри. Тот подошёл к полке, снял статуэтку и сунул её в карман. — Доставай стаканы. Генри пришёл домой в отличном настроении. Он вытащил из кармана фигурку и поставил перед собой на стол. — Спасибо, Делла! Двести долларов минус десятку за вискарь — это почти четверть твоего недельного заработка! В прошлом веке. И кстати, почему ты слиняла из лавки этого старого склеротика? Хороший вопрос! Не расскажешь? Он отодвинул фарфоровую девушку в сторону и придвинул к себе ноут.

Третий гость

Вокруг, насколько хватало глаз, лежали пологие холмы, покрытые низкой ровной выцветшей травой, из которой местами торчали мелкие корявые деревца без листвы.

Серые облака клочьями нависали над холмами, а в редкие прорехи иногда проглядывало небо.

Между холмами скрывалась река с тёмной водой и ровным тяжёлым течением.

Небольшая приземистая хижина была сложена из плоских серых камней. Односкатная крыша, покрытая толстыми пластами дёрна, еле-еле позволяла дождю стекать в деревянный жёлоб и дальше — в давно переполненную бочку. Вход закрывал полог из облезшей шкуры с намалёванными на ней невнятными знаками.

Селена вошла и огляделась: земляной пол, закопчённые стены, стол из чёрных от времени досок, две низкие табуретки, лежанка, укрытая шкурами, и небольшая печка, сложенная из таких же камней, как и само жилище. «Не Хилтон-Плаза, — подумала она, — впрочем, туда я всегда успею».

Селена бросила сумку в угол и прошла внутрь.

Через несколько дней, выйдя утром из хижины и дойдя до реки, Селена скинула одежду и нырнула в холодную осеннюю воду. Проплыла немного, встала на топкое илистое дно — вода доходила ей до груди, — промыла начинающие седеть тёмные волосы. Вдали громыхнуло, и Селена поспешила обратно — попадать под ливень ей совершенно не хотелось.

В хижине прямо на столе сидел небольшой серый пятнистый кот. Он был её первым, самым-самым любимым котом. Она подобрала его на улице, когда ей было лет десять.

— Марсик, — улыбнулась Селена, — как же я рада тебя видеть! Как ты, солнце моё?

Кот соскочил со стола и посеменил к Селене. Подойдя, встал на задние лапы и протянул передние. Селена наклонилась, двумя руками подхватила его под мышки, подняла и прижала к груди. Марсик мявкнул и громко, переливисто заурчал, устраиваясь поудобнее. Селена с котом на руках разожгла печку и поставила на огонь котелок.

— Сейчас рыбки поедим, я как раз вчера наловила, как знала.

Когда рыба была готова, они поели и улеглись на лежанку. В хижине к этому времени стало тепло и почти уютно.

Ближе к вечеру Марсик спрыгнул с Селены и подошёл к пологу, закрывающему вход.

— Да, конечно, беги, малыш, тебе пора. Хорошо, что заглянул, я была очень рада повидать тебя.

Кот махнул хвостом и нырнул под полог.

Зима всё покрыла белым и остановила реку. Теперь до весны Селене больше некуда было ходить. Но она всё равно иногда прогуливалась по окрестным холмам, присыпанным неглубоким снегом, не уходя далеко от хижины.

Вернувшись с одной из таких прогулок, Селена откинула полог и увидела сидящую за столом женщину. Остановилась на пороге.

— Зачем ты пришла, Майя?

Женщина подняла на неё светлые пустые глаза.

— Захотелось.

— Убирайся!

— А то что?

Селена прошла внутрь и села на лежанку. Устало махнула рукой.

— Да ничего. Сиди, коль охота.

— И что, не угостишь ничем? — усмехнулась Майя.

— Ты хочешь моей истерики? Не дождёшься. Хочешь сидеть — сиди. Я устала и ложусь спать.

Селена повернулась лицом к стене и натянула на себя шкуру.

Когда она проснулась, Майи в хижине не было. Селена потянулась, села. Закрыла глаза и судорожно вздохнула:

— Ну же, Эрвин! Давай, пожалуйста, мне нужно это знать, остался ещё всего один раз…

Первое весеннее купание после того, как сошёл лёд, было коротким — всё-таки ещё слишком холодно. Селена оделась и стала подниматься на холм.

Она увидела его уже с вершины — он стоял около хижины с каким-то цветком в руке, в своих огромных очках и с неизменной тростью. Точно такой, каким она его помнила — молодой, нескладный и влюблённый. Селена тяжело опустилась на траву. Она не боялась, что он увидит её раньше времени — даже в очках он не видел почти ничего уже в нескольких шагах.

— Марк, Марк, — прошептала она, — ну зачем? Я почти забыла тебя. Милый мальчик, ну зачем?

Она посмотрела на холмы вокруг, на реку, на серое небо, затем поднялась и стала спускаться к хижине.

Марк стоял, опустив голову, постукивая тростью по носку ботинка. Она подошла и тронула его за плечо.

— Здравствуй, Марк. Как ты?

Марк вскинул голову, посмотрел на неё.

— Я хотел тебя увидеть.

— Ну вот, увидел, — улыбнулась Селена, — проходи.

Они вошли в хижину и сели у стола.

— Сейчас что-нибудь приготовлю. Выпить хочешь?

Марк помотал головой и постучал ладонью по столу.

Селена повернулась к нему спиной и завозилась у печки.

— Ты ждала… не меня…

Селена выпрямилась и вздохнула.

— Нет, Марк, прости. После… столько всего было, ты же не знаешь.

— Да, конечно, я понимаю, я понимаю, глупо… впрочем, что ты говорила про выпить?.. Но я всё равно рад, что увидел тебя.

Селена достала объёмистую флягу, налила из неё в глиняную кружку и подвинула Марку.

— И я рада, не сомневайся, но…

Марк выпил и поморщился, вытирая рукавом рот.

— Никогда не умел… Ладно, мне пора, спасибо тебе.

— Да за что же, господи…

Когда Марк скрылся за пологом, Селена посидела ещё немного, налила себе в Маркову кружку и глотнула мутного крепкого пойла.

— Ну вот и всё. Третий гость. Последний. — усмехнулась она. — Эх, Эрвин, Эрвин…

Селена встала и пошла собирать сумку.

Fey

Случилось то, что случилось. А что, собственно, случилось? Ничего не случилось! Ровным счётом ни-че-го! Ну и что теперь? Опять ничего. Что-то же должно было случиться? Но нет. А на нет и суда нет. То есть ничего не случилось. А зачем тогда вот это вот «случилось то, что случилось», если это не случилось? Да так! Потому что что-то всё-таки наверное случилось, просто нельзя знать, что. И где. Но что-то-то наверняка случилось. Какая досада! Неведение! Вот что! Что-то случилось, но — неведение. И поэтому ничего и не случилось. А могло. Или должно.

Под этот аккомпанемент Фэй наконец заснул. Ему снилось, что он заблудился в хорошо знакомом городе, что улицы и дома, которые он так хорошо знал, постепенно становились всё менее и менее знакомыми, а потом и вовсе стали какими-то невиданными, а он всё никак не мог позвонить, чтобы его забрали отсюда, потому что экран телефона показывал какие-то тупые игрухи и невозможно было через них попасть в записную книжку, и он не мог вспомнить, где оставил машину, а потом увидел её — она стояла без колёс, без двигателя и без дверей, и брат говорил ему «возьми эту колбасу с собой», а Фэй отвечал, что «дай какой-нибудь пакет», а брат говорил «не надо тебе никакого пакета, мы её сейчас так засунем», и начинал пристраивать колбасу к нему за пазуху, колбаса была жирной и с неё капало, и Фэй закричал «дай уже какой-нибудь пакет, не засовывай», но брата уже не было, а был огромный карьер, на противоположной стороне которого виднелся город, и дома, и улицы, и самолёт был тоже на той стороне и туда было не дойти, потому что страшно мешала эта колбаса.

Фэй сел на кровати, потёр глаза и надел на руку часы. Взял телефон и пошёл в туалет. Вышел на кухню, покопался в холодильнике, нашёл какую-то кашу и поел прямо из миски, руками, не закрывая дверцы. Пакет томатного сока оказался практически пуст. Фэй прошёл в спальню, нехотя натянул штаны и футболку и собрался уже выйти в магазин, когда услышал истошное «крр-мррр-яуу» проснувшегося где-то в недрах ванной комнаты кота. «Гос-споди ты боже мой, перепугал до полусмерти. Сейчас, Базиль, сейчас». Вернулся уже от дверей, вытащил из комода кошачий пакет и насыпал из него в миску. Сменил воду, глянул в сторону лотка: «потом поменяю», и вышел на улицу.

Высокое небо посмотрело на него подозрительно напоминавшим какую-то мерзкую рожу одиноким облаком. Фэя замутило, он нажал кнопку брелка, и машина — совершенно целая, со всеми колёсами на месте, — моргнула поворотниками и открыла двери. Он облегчённо забрался внутрь, пристегнул ремень, завёл двигатель, который тоже оказался на месте, и, почти не отрывая глаз от зеркала заднего вида, неспешно покатил к магазину.

Там было пусто и прохладно. Фэй наполнил корзинку, расплатился на автоматической кассе и вышел. Мимо прогрохотала мусорная машина, разогнав голубей, клюющих с мостовой что-то неприятное. Стараясь туда не смотреть, Фэй открыл дверцу и закинул пакеты, присел на капот, достал сигареты и попытался прикурить. Слабый ветерок с моря каждый раз гасил еле вспыхивающий огонёк зажигалки, пока Фэй не догадался сесть в машину. Тут зажигалка окончательно сдохла, и он вспомнил о прикуривателе. Завёл двигатель. Прикуриватель не работал. «Случилось, случилось, случилось» стучало в голове у Фэя, пока он ехал домой, жуя фильтр так и не зажжённой сигареты. «Случилось, случилось», издевательски подстукивали колёса на лежачих полицейских, «случилось, случилось», скрипнули стеклоочистители, когда Фэй нажал рычажок омывателя. «Случилось», сказал себе Фэй, подъезжая к дому, «ничего не случилось, ни-че-го, что могло случиться».

Разобрав пакеты и поменяв Базилю лоток, он наконец добрался до кресла и открыл коричневую банку «Голдстара». Выплюнул изжёванную сигарету в пепельницу и прикурил новую. Базиль брезгливо поковырялся в свежем лотке, выкинул наружу пару горстей наполнителя и уселся перед Фэем. «Что случилось?» — сверкнул жёлтыми глазами. Обмотал лапы хвостом и встряхнул ушами. «Ничего не случилось. Что могло случиться?» — Фэй не понял, он это сам сказал или кот имел в виду. «Никогда ничего не случается». Это уже просто было в воздухе, само собой, без участия живых.

Неведение не случается. Оно присутствует и не позволяет ничему случаться. Фэй почти успокоился. «Вот поэтому ничего и не случилось, я же говорил?! Да и что может случиться, когда не знаешь что и где?» Он допил пиво и кинул банку в пустое мусорное ведро. Она немного покрутилась там и затихла. За окном что-то круглое упало и покатилось по асфальту. Это ветер. «Что-то случилось, и я об этом не знаю. Или ничего не случилось, и я об этом тоже ничего не знаю. Какая разница? Пора спать, пока ничего не случилось».

Вдалеке на барханах торчали то ли кактусы, то ли обломки арматуры. Прямо рядом с Фэем из песка поднимался каменный остов колодца, на краю которого сидел брат, совершенно непохожий на себя. Вокруг него валялись какие-то обрывки, а сам он большими ржавыми кровельными ножницами вырезал из бумаги самолётик. Закончив, подкинул его и начал новый. Стало холодно. Брат бросил ножницы и стал копать песок. «Смотри, это вот так делается». Фэй обернулся, затем взглянул на себя и увидел, что на нём ничего нет. Он встал и пошёл, прикрывая пах руками. Очень мешали носки, из-за них он не чувствовал травы под ногами и не знал, куда идёт. Идти не получалось. Не идти тоже. «Что-то должно случиться».

За окном было темно. На столике у кровати телефон показывал время. Фэй вышел на кухню и открыл холодильник. Достал последнюю банку «Голдстара», шпроты. Поставил всё это на стол, подошёл к окну, открыл. Там было очень темно. Он обернулся к столу — на нём уже сидел Базиль. «Сейчас шпроту дам», — и стал открывать банку, просунув палец в кольцо. Кольцо оторвалось, только чуть приоткрыв крышку. Фэй засунул палец в щель и потянул. Брызнула кровь, Базиль отпрыгнул и зашипел. «Это могло случиться». Фэй взял бумажную салфетку и замотал палец. Достал из стола нож и открыл банку полностью. «Иди, Базиль, не злись». Открыл пиво и повернулся к окну.

Случилось то, что случилось. А что, собственно, случилось? Ничего не случилось.

Сентябрь–октябрь 2026