Василёк

Под мостом между Петровским островом и Петроградкой был малюсенький островок, на котором жила пара диких полосатых котов. Мой приятель и одноклассник Паша обнаружил их и загорелся идеей заполучить котёнка из их потомства, которое, судя по недвусмысленно округлому пузу кошачьей девушки, явно намечалось.

Сказано — сделано. Мы дождались, когда котородители отбыли на материк за пропитанием, вооружились лодкой, брезентовыми перчатками и брезентовым же мешком, и отправились на охоту. Практика показала, что мы снарядились правильно, но недостаточно: кровищи — нашей, разумеется — было море, но через десять минут неравной битвы в мешке безумствовал один из трёх диких полосатых комочков из шерсти и когтей.

Когда мы принесли мешок к Пашке домой, его родители спросили, мол, что это, на что мы дружно ответили — котёнок. Родители пожали плечами и больше не вмешивались. Тварюга была названа Васильком и начала обживаться.

Все попытки кормить Василька традиционными кошачьими яствами вроде рыбы и сметаны были им с возмущением отвергнуты. Методом проб и ошибок выяснилось, что питается это чудо исключительно сырым мясом, а пьёт исключительно воду, которую оно очень быстро научилось добывать самостоятельно из крана с длинной ручкой.

Примерно через полгода из этого кошмара вырос невероятной красоты и элегантности полосатый тигрище с кисточками на ушах и глазами совершенно невозможного ярко-зелёного цвета. За человека Василёк держал только Пашу, меня благосклонно терпел, Пашиных родителей просто игнорировал, всех остальных воспринимал как свою законную добычу. Окна Пашкиной квартиры на третьем этаже четырёхэтажной сталинки выходили на квадратный двор. Подросший Василёк сначала освоил хождение по парапету третьего этажа, затем научился спускаться на травку, и, главное, успешно возвращаться обратно — через дверь, как люди. Садился под ней и начинал истошно орать басом. Слышно было на весь дом. Результатом этих Васильковых навыков стала полная ночная тишина на дворовых детских грибочках и песочницах, до этого облюбованных местными алкашами. Василёк изжил это безобразие как настоящий эффективный менеджер — пары его набегов на водочные посиделки хватило для того, чтобы местная алкашня забыла дорогу в Пашкин двор как страшный сон. Эта благая деятельность имела и обратную сторону. Вася любил сидеть в засаде на высоченном шкафу в прихожей и при появлении гостя пикировал оттуда полосатой молнией и начинал гостя нещадно драть. В результате гости к Пашке ходить, разумеется, перестали.

При всей своей свирепости, для своих, а своими были безусловный Паша и номинальный я, Василёк работал котом со свойственным ему максимализмом — урчал как трактор, спал на руках или на шее и даже позволял себя с шеи на шею перекидывать. — А дай-ка мне кота, — говорил, бывало, Паша, когда мы сидели в удобных старинных креслах в Пашкиной комнате под Wish You Were Here и портвешок, — а то мне чего-то прохладно как-то. Я снимал с шеи спящего Васю и кидал через комнату Паше. Василёк не считал нужным просыпаться.

Кроме алкашни, Василёк извёл из Пашиного двора всех местных кошек, собак и голубей. Одних воробьёв он почему-то посчитал равными себе и трогать не стал. Но ему этого казалось мало, и Василёк начал постепенно зачищать микрорайон. У нас, разумеется, не было никакой возможности воспрепятствовать этой деятельности вольнолюбивого Васи, и на четвёртом году жизни из одной такой вылазки он не вернулся.

Вайна-ни

Утром Рой увидел на снегу цепочку следов, идущих с запада в сторону хребта Вайна-ни. Они были детские или женские — совсем неглубокие и частые. Рой надел снегоступы и пошёл назад, вниз, на запад. Часто важно, не куда идёт человек, а откуда. Через пару километров следы обрывались. Такое бывает в горах — ветер дует коридорами — ниже он прошёл, а выше как было тихо, так и осталось. Поэтому Рой не удивился и пошёл обратно. К хребту он решил сейчас не ходить, были другие дела, а тот, кто оставил такие следы, вряд ли опасен. К вечеру Рой решил прогуляться к Вайна-ни — ночи белые, он успеет, он ещё совсем не устал. Хребет уже нависал над Роем, когда он увидел, что следы исчезли опять — так же, как было на западе. Он вернулся, заварил кофе, обнял горячую кружку подмёрзшими ладонями и закурил сигару.

Йоли прошла мимо Роя и не узнала его. Йоли не было холодно, а Вайна-ни был близко, но ей не нужно было туда. Она села на снег, кинула в рот несколько кусочков солонины, укрыла лицо меховой накидкой и, засыпая, почувствовала ветер. Утро встретило Йоли тусклым солнцем и штилем — такое в горах бывает. Она встала и пошла дальше, оставляя в снегу цепочку частых неглубоких следов. Ветер, притаившийся под хребтом, вскоре проснётся и укроет их. Часто неважно, откуда человек идёт, особенно, когда не знает куда. Йоли уже совсем близко подошла к хребту, обернулась на запад и ничего не увидела. Дорога наверх не пугала её. Йоли умела не замечать.

Рой докурил сигару, допил кофе и вспомнил Йоли. Она всегда проходила мимо, не узнавая. Да и откуда ей было узнать Роя, если он был всегда под хребтом Вайна-ни, а ветер на этой стороне всегда всё путал со следами?

Йоли поднялась на хребет, а проснувшийся ветер захлопал полами её меховой накидки. Солнце пригрело, другая сторона заиграла зелёным и голубым. Но туда она всегда успеет. Она развернулась и стала спускаться обратно.

Рой не знал, зачем он идёт наверх. Иногда неважно, куда и откуда, и иногда даже неважно зачем. Он не знал, что Йоли идёт навстречу, и Йоли не знала. Но он тоже оставлял на снегу цепочку следов — тяжёлых и глубоких, и ветру придётся постараться, чтобы они исчезли. В горах такое бывает.

— Йо-о-ли? Привет-привет! — Оу, Рой? Привет! Как сам? — Отлично! — Здорово! Выпьем? Мой с дитями к маме поехал, я свободна и хочу безобразия! — Конечно! Ты же знаешь, я специалист по безобразиям! — Ага, был! — Ой, лан тебе, сколько ж мы не виделись? — Да пару дней, придурок! — Сама такая!.. Короче, у меня тут лишних монет нарисовалось — я угощаю! — Так что, в «Вайна-ни»? — Ну конечно!

Шесть сонат для виолончели и клавесина

Давид выбрался из кресла, подошёл к замолкшему проигрывателю и снял с диска ещё не успевшую остановиться пластинку. — Дурацкая, — сказал Йохан из своего кресла, — где ты её откопал? — Почему дурацкая? — Потому что сонат-то шесть, конечно, только каждая состоит из четырёх частей, а эти остолопы выдрали из каждой сонаты по одной и назвали всё это «шестью сонатами». — Йохан махнул рукой и глотнул виски из тяжёлого квадратного стакана. — Правда? Не знал. Для меня это всегда были «шесть сонат». Эту пластинку привёз мне из Союза один дипломат, приятель отца. Я очень любил её в детстве. — Он, наверное, хотел пошутить. Да и исполнение тут э-э… Ты бы слышал, как это Франческо Галлийони играет! А этот, а-а, говорить не о чем. — Да перестань, нормально он играет. — Послушай Галлийони, потом поговорим. — Так где ж его взять? — Давид, двадцать первый век на дворе, в интернете, где ещё? Но ты же упёрся в свой винил, ещё про тёплый ламповый звук вспомни. — Ну-ну, не перегибай, — отмахнулся Давид, — мне просто это нравится, шуршание там, как тонарм на диск опускается, всё вот это. — А как Галлийони вторую часть ля-минорной сонаты играет, а? Звук жирный, чистый барочный рок! Самое хулиганское Аллегро всего цикла! А этот из него похоронный марш сделал. — Йохан, что ты развоевался? В нашем возрасте… — А что в нашем возрасте? Ну возраст, что, лечь и помереть теперь? Йохан помолчал, поёрзал в кресле, глотнул ещё виски. — И где они взяли это «и клавесина»? И вообще их девять. — Кого девять? — не понял Давид. — Сонат, кого! Не клавесинов же! — Йохан, полегче, не надо так, угомонись! Йохан вскочил с кресла, схватился за спину, выругался и поковылял к шкафу, куда Давид успел убрать пластинку. Вытащив её с полки, Йохан развернул конверт тыльной стороной. — Вивальди не называл это «опус 14», — проворчал он, — это уже издатели позже прикрутили. — Йохан, ну что ты завёлся? В тебе говорит музыкальный критик, я понимаю… — А я и есть музыкальный критик! Пятьдесят лет музыкальный критик! Кому ещё во мне говорить? — Ну хорошо, хорошо, знаю… какая к чорту разница в конце концов? — Давид подошёл к столику, на котором стояли бутылка с виски и стаканы, налил себе. — Сядь уже, Йохан. Что ты вскочил? Йохан повертел в руках конверт с пластинкой, неохотно засунул его в шкаф и побрёл обратно к креслу. — Опус! Головотяпы. Двадцать четыре шедевра! Они бы ещё в сорокопятку это засунули, — бубнил Йохан по пути в кресло. — Не слушай эту халтуру больше, слушай меня. Дай сюда мой Макбук, я его в прихожей оставил, у тебя же есть вай-фай? — Есть, конечно, — растерялся Давид, — зачем тебе? Йохан тяжело опустился в кресло. — Музыку будем слушать.

Два месяца спустя в маленькой приходской церкви, где даже не было органа, прощались с Йоханом. Народу было совсем немного. В конце мессы Давид подошёл к проигрывателю и поставил пластинку: «Антонио Вивальди. Шесть сонат для виолончели и клавесина». Он наклонился над ней и опустил иглу на вторую часть ля-минорной сонаты.

P. S. Cello Sonata in A Minor, RV 43: II. Allegro — Antonio Vivaldi, Federico Guglielmo, Francesco Galligioni, L’Arte dell’Arco. https://share.google/sOwgFLDHlHZiiNvWf

Ссора

Мария отложила рукопись и виновато взглянула на мужа. — Нет, дорогой, это что-то совсем не то. Главный герой у тебя какой-то просто дурак, а другого ты зачем в финале в жёлтый дом определил? Он-то по-нормальней многих будет. А название?! «Изгнание»! Ты никогда не был пафосен, откуда это? Нет! Мне не нравится, извини. Это какие-то, не знаю… вопли видоплясова.

Ему было обидно. Очень обидно! Он много вложил в эту повесть, она была дорога ему, он возлагал на неё большие надежды. Но не доверять безупречному вкусу жены у него тоже не было никаких причин. Он взял рукопись со стола и с досадой швырнул её в мусорный ящик. «Вопли Видоплясова…» — бормотал он себе под нос, подёргивая чахлые усики, — «надо же! — вопли… И ведь как точно! Как она это выдумала?!» Скинув халат, он натянул сорочку, пнул в сердцах кресло и в растёпанном состоянии выскочил в удушливую жару.

Вернувшись, стащил мокрую от пота сорочку, снова влез в халат — дома было относительно прохладно, — достал из ящика стола чистый лист дешёвой бумаги и вывел: «Село Степанчиково и его обитатели».

Перекожник

Дверь лифта открылась, и Савелий увидел стоящего к нему спиной деда. — Перекожник, — понял Савелий. — Ммать!.. Судорожно попытался вспомнить дурацкие инструкции — смотреть, не смотреть, куда, зачем? Дальше-то что? Застыл в тупом недоумении, нажал кнопку не своего этажа. Припомнил инструкции. (Верно ли?) Лифт взвыл тросами и куда-то поехал — вверх, вниз, Савелий не понял. Да и какая разница? Перекожник стоял статуей и пах старостью, мышами и неотданными долгами. (Чьими, кому?) Савелий привалился к стенке лифта, в ответ в руке брякнул пакет из магазина — хумус, нарезка сыра и колбасы, пять банок Хайникена на выходные. Долбаная пятница! «Что эти твари жрут?.. Что ему скормить?.. Идиот, — подумалось Савелию, — какое кормить, он же меня…» Перекожник ждал. Он всегда долго ждал и привык ждать. Ожидание оправдывалось всегда — исключений он не мог вспомнить. Так же как и не мог вспомнить, чего он ждал, и чем обычно заканчивалось ожидание. Потому что оно не заканчивалось никогда. Очередной идиот. Какая скука! Придурок за спиной зашебуршал пакетом, скрипнула скоба открывающейся банки и послышались звуки жадного, обречённого пития. — Сколько можно?.. Доколе, блять?.. — вспыхнуло в сгнившем мозгу. — Я Перекожник! Я могу перекоживать — себе, ему, им, но почему я так не хочу вот именно этого мудака, больше, чем всех перед ним? Где хоть один, не читавший инструкций? Поверни меня! Посмотри на меня!.. Лифт продолжал ехать. Савелий тяжело опустился на пол и открыл последнюю банку Хайникена. Лифт куда-то врезался и поплыл в обратном направлении. Савелий уронил голову на грудь и перестал ощущать проклятого деда. Внутри всё тряслось, выпитое пиво не помогало, и Савелий понял, что если он сейчас не откроет глаза, он не откроет их никогда… Лифт стоял. В кабине, казалось, никого не было. Во всяком случае, Перекожника Савелий не видел. Он встал и повернулся спиной к двери. Ощутил знакомый запах, отражающийся от стен, оглянулся. За закрывшимися дверями лифта услышал удаляющиеся шаги и тихий перезвон банок в пакете из магазина. Лифт поехал.

Отходя от закрывшихся дверей лифта и звеня пакетом, Перекожник ощутил: — Кто я теперь? И кто или что он, я, теперь есть? Бабочка, монах, сны о чём-то большем? Однако надо было куда-то идти и прийти — что он скажет? Надо ли говорить? Умеет ли он говорить? Дверь открылась, и перед ним, новым, предстала пустая квартира на двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома. — Лифт, — вспомнил он и чертыхнулся. Там не было никого и ничего, разве что в пустом углу того, что можно было бы принять за кухню, шевельнулось что-то, что можно было бы принять за жизнь. Он протянул руку, и она погрузилась в мягкое, приятное, сонное. — Чего ты пришёл? Чего тебе нужно? Иди, не беспокой меня. Вернуло воспоминания, вернуло ощущения и выбросило в знакомое. — Лифт, — понял новый, встал спиной к двери и ощутил: меня зовут Савелий.

На двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, в пустой квартире, в углу того, что когда-нибудь сможет стать кухней, не было ничего, кроме мусора, оставленного строителями. — Зачем они сюда приходят? Чем им можно помочь? Кто они? Вот ещё один с пакетом. Из лифта, наверное. Я не могу ничего, кроме как отправлять их обратно — это их суть, а у меня сути нет, только свойства — мягкое, приятное, сонное, отправляющее, умеющее выглядеть.

Иннокентий вызвал лифт и стал ждать, листая ленту фейсбука. — Перекожники! Надо же, понавыдумывают чертовщины, делать нечего, мало без них пакости. Кнопка вызова погасла, и двери неспешно разъехались. Лифт был пуст. — А чего ты ждал? — подумал Иннокентий и нажал кнопку двенадцатого этажа. Новая квартира, ключи от которой он получил только вчера, встретила Иннокентия тишиной и затхлым, пыльным запахом нежилого пространства. В углу кухни, куда он вечером сгрузил свой холостяцкий скарб, на полу сидел неопрятного вида дед. — Ну здравствуй, Фома неверующий! — ухмыльнулся дед. — Не ждал? — Я не Фома, — проблеял Иннокентий и попятился к двери. — Да какая разница? Хоть Фома, хоть Ерёма, хоть Савелий, один чорт. Сбегай-ка лучше за пивом — Хайникен я люблю — посидим, ленту полистаем. Только на лифте не катайся, ножками по лестнице ходи, а то потом собирай вас, дураков, инструкции давай, чтоб не сновали туда-сюда. Давай, шевели копытами.

Когда Иннокентий вернулся с пивом, сердце выпрыгивало из груди — двенадцать этажей пешком туда-обратно всё-таки. Мысленно взмолился — пусть там никого не будет! Постоял пару минут у двери, успокаивая дыхание, вошёл в квартиру. Дед сидел на прежнем месте, только стал как-то мягче, приятнее, сонливее. И запах в квартире изменился. Иннокентий присел на пол и поставил рядом пакет с банками. — Принёс? Молодец! Не зассал! А зря, ой зря, — забормотал дед и приобрёл уже совсем сонный вид. — И на лифте не ездил? Верю! Смотри, послушный какой, молодец, молодец… — дед поник головой и захрапел. — Инструкций никаких так и не дал, паскудник старый, — промелькнуло в голове Иннокентия, но сосредоточиться на этой мысли у него уже не получилось — непонятная сила подняла его и потащила к пустому лифту.

Патруль

— Всё на сегодня? — Нет, ещё есть адрес. Они свернули налево, прошли под домом и остановились у последнего подъезда. — Первый этаж… — протянул Сергей. — Хорошо, в пятиэтажках лифтов-то нет. Пошли, Ром. — Пошли.

Звонок не работал. Роман легонько постучал сапогом в дверь. Потом ещё раз. Послышались шаги, скрежет отодвигаемой щеколды, замка, дверь открылась и они увидели женщину лет сорока, в ночной сорочке, сонную и взлохмаченную. Увидев их, она отпрянула, глаза прояснились. — Проходите. — Кто дома? — спросил Роман. — Муж, сын, спят. — Буди мужа и давай паспорта. Они прошли на кухню и сели. Женщина ушла в комнаты, вернулась, держа в руке два паспорта. Протянула Роману. — Вот. — Таак, ага, русский, русская. А где муж-то? — Да сейчас идёт, тапки ищет. Через минуту в кухню вошёл невысокий мужчина, присел на табурет. — Здравствуйте. — Русский, говоришь? А чо шнобель-то до пупа висит? — хохотнул Сергей. — Русский… — пробормотал мужчина. Сергей изподлобья взглянул на женщину. Та встрепенулась и дрожащей скороговоркой запричитала: — Да, русский, русский, конечно русский, какой ещё? Сергей усмехнулся. — Кому как жене родной не знать? Роман поднял глаза на напарника. — Да? Ладно. Верю. В руке Романа появился пистолет с глушителем. Он поднял его и нажал на спуск. Послышался хлопок, мужчина стал медленно заваливаться, упал на пол. От головы его начала растекаться лужа. Роман встал, прошёл в комнату и зажёг свет. На кровати сидел мальчишка лет двенадцати и смотрел на Романа большими тёмными глазами. Роман поднял пистолет и выстрелил. — И меня, и меня, — заверещала женщина, грохнувшись на колени. Он брезгливо отпихнул её сапогом, достал из кармана толстую пачку, перетянутую резинкой, бросил на пол. — Не положено. На, держи, отработала.

Они вышли из квартиры, остановились перед подъездом, Роман достал плоскую фляжку. — Будешь? — Слушай, Ром, — тихо сказал Сергей. Глаза его нехорошо горели. — А давай к Натахе заглянем, а? У неё там, у суки, хахаль сегодня ночует, мне ребята мигнули. Давай, а? — Перебьёшься, — отрезал Роман, — завтра к своей блядине сам заглянешь. На сегодня всё.

Петербург, 2008

Полосатый человек

Все называли его полосатым человеком. Хотя он совсем не был полосат. Называли так задолго до того, как ему досталась должность смотрителя тигриного вольера в зоопарке. Он всегда говорил: «Любой кот — в полоску, просто надо на него посмотреть под нужным углом и в правильном свете».

Полосатый человек любил котов и всё полосатое. Хотя нет, не всё — он вовсе не любил матрасы, матросов, коктейли и арестантскую форму.

У полосатого человека даже была подружка — Марина Полосаткина. Он влюбился в неё сначала за фамилию, а потом полюбил — ведь она была такая же полосатая, как и он сам. Он не вкладывал в это слово ничего такого, как и все те, кто называл его полосатым человеком. Он, как и она, как и коты, просто был полосат. И когда в его жизни наступала плохая полоса, он точно знал, что за ней обязательно случится хорошая. И так всегда и оказывалось.