В Петербурге книги до сих пор читают. Это онтологический жест поверх ностальгии. Смартфон предлагает поток, скольжение, бесконечную прокрутку ленты, где одно сообщение вытесняет другое с той же неумолимостью, с какой вода в Неве смывает рябь от падающих капель дождя. Книга же — сопротивление энтропии. Она стоит в толще текучего. В ней время схвачено переплетом, как насекомое в янтаре.

Смартфон — орудие настоящего. Его вотчина — сейчас. Книга — машина длительности. Вход в нее требует усилия: отложить телефон, выключить уведомления, погрузиться. Цена входа — почти насилие над собой в мире тотальной доступности. В этом жесте — спасение от диктатуры новостной ленты, где вчерашнее растворяется в небытии, а завтрашнее еще бродит в тумане.

Что достанется археологам? Серверы остынут, биты рассыплются в пыль несчитываемости. Книги останутся. Их удерживает в бытии не бумага, а вещность. Вес, запах, фактура, тактильная метафизика. Их можно трогать, ставить на полку, забывать и находить через годы.

Книга — заявка на присутствие поверх всякой следовой улики. В мире, стремящемся стать информационным шумом, книга остается событием. Даже неоткрытая, она перекраивает пространство вокруг себя.

В Петербурге это слышно особенно остро. Город сам — текст, начертанный на сырой, ненадежной почве поверх топи. Книги здесь — способ удержаться в реальности, уходящей под воду. Читающий человек в метро с томиком — боец с энтропией в обличье пассажира. В его руках — остановленное время в бумажной оболочке.

Золотой век человечества, быть может, и вправду остался в легендах. Книги — те же легенды, только переплетенные и поставленные на полку поверх суеты. Ждут

Как обстоят дела с чтением книг в других городах?