неоконченный роман

Глава 1. Люстра

В окнах, запаянных на производственный скотч, было видно, что люстра висит неровно. Тонкие хрустальные бусины свисали с одной стороны ниже, чем с другой. Это невыносимо раздражало. Так и хотелось зайти в подъезд, подняться на нужный этаж, пройти в квартиру и тяпнуть рукой по люстре чтобы выровнялось. Сомневаюсь, что жильцы той квартиры оценили бы мой вклад в их интерьерное решение, но эстетическое желание и тайная тяга узнать ответ на вопрос «кто там живёт?» повели меня сами.

Дом был совершенно обычный. Грязно-серый цвет потёртых кирпичей, тёмные цементные швы между блоками и отбитый шлейф какой-то краски — таким он выглядел снаружи. Таких домов было здесь много и все они были как один. Если сильно подвыпить или чем-то заболеть, то в таком лихорадочном состоянии можно спутать и не понять, где свой, а где чужой. Семь лет тому назад так случилось с моим отцом, который прошёл мимо нашего дома и пошёл куда-то дальше, сюда. Больше мы его так и не видели — пропал. Ну тут дело не в магическом действии хрущёвских построек, а скорее в тотальном инфантилизме моего отца. Взять на себя ответственность было всего лишь одноразовым подвигом, нежели каждодневным вызовом.

Я зашел в подъезд, который ровно ничем не отличался от моего. Те же окурки на лестнице, та же облупившаяся синяя краска и зассаный бетон. На пролёте лежал, в прошлом интеллигентного вида, мужчина лет сорока. Он работал кем-то в моей школе, но потом спился. То ли, потому что жена умерла, то ли, потому что не смог приспособиться к новой стране и миру. Антон всегда говорит, что вместе с последним генеральным секретарём мы утратили людей и иллюзию, в которой жили. Приспособиться к новому — трудная задача. Так случилось и с этим. Мужчина что-то крикнул в темноте, пришлось обернуться. Вид его был жалкий, но гордый. Пошли маты. Я промолчал, но испачкал руку в рвоте, скорее всего, в его. Вытер её об стену и наткнулся на надпись: «Трудно быть Серёгой». Вероятно, какая-то отсылка к Стругацким или мне показалось? Возможно, там было написано что-то другое, но разбираться в этом не было сил.

На этаже было две квартиры, но всё равно пришлось включить свой внутренний компас чтобы понять, куда именно надо звонить. Позвонил в ту, что слева, начали орать дети и кричать маму. Пожалел, что вообще решился на это, хоть бы перепутал. На деревянной двери огромный порез, кажется от топора. Зачем люди могут бить топором о дверь? Явно же не из-за кривой люстры? Дверь открыла пожилая женщина.

— Ты из ЖЭКа? — пугливо спросила она.

— Нет, почему вдруг из ЖЭКа?

— Квартиру не отдадим, придёт деду пенсия и всё оплатим. Скажи им, чтобы перестали слать своих коллекторов. Я вообще тут не причем, а хата моя.

— Да постойте же, это у Вас такая хрустальная пыльная люстра, ещё чуть-чуть так криво висит, там ещё у неё будто изумруды-бриллианты свисают?

— Была б моя, я б её давно в ломбард снесла. Нет, то Светкина. А тебе она на кой? Купить хочешь? Мою возьми, у меня без бриллиантов этих ваших, но зато чехословацкая. Импорт!

Последнее слово она произнесла с особым ударением, но люстра её мне была не нужна, так что пришлось откланяться. Всё-таки перепутал стороны, но этаж точно был третий. Пожилая женщина успела меня предупредить, что хозяйку кривой люстры зовут Светлана, и работает она в какой-то лизинговой компании. По мнению соседки, Светлана была ещё та «прорва», но доверял я соседке весьма смутно. Постучал. На меня смотрела строгого вида девушка. У неё были волнистые тёмные волосы, несуразный тонкий вздёрнутый нос и пухлые персикового цвета губы. Она не улыбалась и не грустила, её лицо вообще ничего не выражало, но я только смотрел на неё. Губы её напряглись и вот скулы стали острее, а тонкая кожа будто начала переливаться от света лампочки. Теперь Светлана, кажется, злилась.

— Ну, что молчим? Вам чего? — как бы дернувшись, но чуть вздыхая сказала она.

— Здравствуйте, извините за беспокойство! Я бы хотел помочь Вам с люстрой. — как-то криво и по-дурацки произнёс я.

— Я ничего не покупаю!

— Но я не продаю. Я увидел в окно, что она криво висит, хотел бы поправить.

— Опять наркоман какой-то.

Она сделала небольшую паузу, потом закатила глаза и незаметно потёрла белые от муки пальцы о фартук. У меня была ровно секунда чтобы что-то придумать. Я должен был туда войти и всё исправить.

— Вообще я из ЖЭКа, у нас бесплатная программа от губернатора, мы чиним люстры! Было обнаружено при экспертизе, что ваша кривая. Вдруг взорвётся или ещё что. Вот! — скороговоркой выговорил я.

Посмотрел на неё. Синие глаза её бегали в обе стороны, а из-за раздумий о сказанном у рта появилась еле заметная ямочка. Губы высохли, и она их виновато облизнула.

— Какая ещё экспертиза? Бесплатно говорите? Ну заходите тогда. — недоумевающе и как-то потеряно сказала Светлана.

Она открыла дверь шире, и теперь её можно увидеть лучше. Она была одета в чёрное домашнее платье, а сверху был натянут старый серый фартук. Светлана уже смелее его поправила, протянула мне руку и представилась, но я-то уже знал, как её зовут, представился тоже. Вошёл.

Квартира её будто бы застыла. На стенах были пожелтевшие, но узнаваемо бежевые импортные обои с орнаментом. Украшавшие их фигуры словно смотрели на меня. Что-то напоминало мне вязь растений, будто болото, в котором находится эта квартира. Хозяйка попросила положить шапку на сервант; он, как всегда, был ореховый, но всё ещё лакированный. На полу лежал красный коммунистический ковролин, а где-то вдалеке кухни виднелся чешский сервиз. Поразительно, что вещи в доме имеют способность к такой неподвижности. Даже девушка казалась какой-то застывшей в этих чёрных туфлях.

Я засмотрелся на её приоткрытые ноги, она это заметила и многозначительно покашляла.

— Какая именно люстра Вам нужна, Дмитрий? Все?

— Да, все, но в особенности такая вот хрустальная вся, с неё еще будто изумруды свисают.

— Ладно, я поняла. Достаточно. Она в той комнате, проходите.

Светлана легонько вытянула кисть и указала на люстру в комнате. Да, действительно люстра та. Я спросил, нет ли стремянки, девушка удивилась что я её не ношу с собой. Соврал, что стремянка у коллеги, который в соседнем подъезде. Светлана принесла стул и протёрла его тряпкой от скопившейся пыли. Я только смотрел на её тонкие пальцы, которые потирали будто бы не полуразвалившийся стул, а античную скульптуру. Движения девушки были тонкие, а линии плавные. Отвлёкся чтобы посмотреть на люстру, ослеп от света. Попросил его выключить, чтобы хоть что-то увидеть.

Когда я проверил все люстры и все поправил, хозяйка попросила починить тот самый стул и розетку. Понял, что останусь здесь надолго, но я был этому рад. Пока я копался с отвёрткой, Светлана за мной искоса наблюдала и думала, что я не вижу. Это был здоровый женский интерес или она подозревала, что я что-то украду? Красть у неё было сравнительно нечего, да и точно не сегодня, уж сильно она мне понравилась. В какой-то момент она спросила:

— А ЖЭК вообще чинит розетки?

— Не знаю, вроде нет, но я уже почти закончил.

Что-то готовила на кухне, я слышал звук сгорающего газа. Кипела вода, Светлана предложила отплатить мне за розетку и стул чаем. Согласился, молчаливо ждал за столом и смотрел на силуэт талии девушки. Платье её оказалось старым, вероятно бабушкиным. Снизу, ниже колена, оно чуть-чуть истаскалось. Вид это не портило, нет, напротив, но всё здесь выглядело очень странно, будто я попал в машину времени и отправился на сорок лет назад. Из нового в этом жилье были только я и молодое красивое тело Светланы. Всё остальное хоть и выглядело старо, но смотрелось вполне гармонично.

— А кем вы работаете? Про мою работу вы знаете, — спрашивал я в ожидании чая.

— Я работаю в лизинговой компании.

— Понятно. Сложно, наверное?

— Да нет. Я уже смирилась, такова судьба моя. Вообще, я всегда мечтала быть архитектором и построить свой собственный дом, но ничего вышло.

— А почему?

— Не поступила, не взяли. Говорят, таланта нет.

— И в правду нет? Мне кажется, Вы были бы успешны на этом поприще.

— Ой, не смешите, Вы меня даже не знаете. Думаю, да, не было. Таланта не было. Об этом мне сказал глава приёмной комиссии — Валерий Степанович Просткин, он у нас в городе главный архитектор. В советское время даже получил орден за это. Орден Трудовой Славы третьей степени! Всё-таки признанный мастер.

— Так его же не за талант дают. Да и давали за досрочное выполнение плана пятилетки и архитекторов среди награждённых не помню.

— Ну, в любом случае он сказал: «Девушка, вам только в финансы. Какая Вам архитектура?». Я, конечно, тогда расстроилась, но на финансы и пошла. Ну ничего, лучше уж так.

Сели пить чай, она показала свои проекты, я как смог оценил, но в чертежах понимал мало. Когда она рассказывала про свои чертежи и мечты об их исполнении, я снова вспомнил Антона и его теорию, но под неё не очень подходило. Советский Союз для Светланы был такой же родной, как и для меня — то есть формально я тогда родился, но вырос уже в другой стране. Лицо Светланы искрилось, она продолжала сбивчиво рассказывать о своих макетах и чертежах. Я только слушал и наслаждался её вдохновением, в конце концов, красотой. Через какой-то час или два она опомнилась и снова застыла, как-то осунулась, и лицо её приняло испуганное выражение.

— Дмитрий, а Вы всегда хотели работать в ЖЭКе? Простите за нескромный вопрос, я ничего против не имею.

Вопрос поставил меня в тупик. Вспомнил про мужчину, который жил в подъезде.

— Нет, не всегда. Я хотел было детей учить, какой-нибудь химии, но передумал.

— Ой, это вы правильно. Есть у меня один учитель знакомый, но вы его, наверное, видели. Хотя у вас бы по-другому было. А чего передумали?

— Не хотел бедности, в ЖЭКе больше платят, да и потом понял, что работа такая с людьми не для меня. Соседа я видел, он что, учитель?

— Да, вот, математику, кажется, вёл или химию. Спился. Ему платили мало, потом жена умерла. Дети его вроде любили, но он из-за чего-то резко страдал, так вот и не справился ни с чем. Сейчас вот живёт в подъезде — достал.

Мне нечего было ответить, да и сама она, подперши рукой подбородок, куда-то незамедлительно ушла. Мыслями, конечно. Мы оба молчали, но молчание было абсолютно здоровое. Какое бывает, когда расставаться не хочется, но и говорить нечего.

В этой тишине я смотрел на её гремящий старый холодильник, по виду пустой, но откуда мне знать? Окна, как и вообще всё в доме, были покрыты жирным слоем пыли. Раковина в углу комнаты похлипывала водой, а локти мои с шумом отлипали от стола. Я решил взглянуть на девушку снова, но суровый взгляд её был отведён в сторону. Продолжал глубокомысленно молчать. Руки её напряженно чесали бледную шею, а зубы будто в приступе постукивали. Я отвёл взгляд от неё к обоям, где ветвящийся орнамент будто бы снова глазел на меня, а линии его стали всё теснее, словно окутывали всё вокруг.

Съедающая тишина всё больше поглощала нас. Внутри всё накренилось, а тиски сдавили и без того хрупкое тело. Казалось, вот-вот и я умру. Медленно умирала и Светлана в попытках выйти оттуда, куда лучше никогда не заходить.

Глава 2. Стена

Она убаюкивает, она гипнотизирует, но выхода нет — однажды она тебя поймает. Я проснулся через пару часов. Светлана всё ещё смотрела в пустоту, чай остыл, а следы моего напитка, видимо, случайного сбитого во сне рукой, медленно текли по столу. Как я уснул? Может быть, она что-то подсыпала в чай? Сам пришёл к клафилинщице? Нет, этого быть не могло. Всему виной стены и эта гулкая проклятая тишина, снедающая всё своим лживым спокойствием.

Света всё-таки очнулась и вдруг обернулась ко мне. Возможно, она не простит мне такой фамильярности, но этот внезапный сеанс будто бы молчаливо сблизил нас.

— Ты проснулся? — болезненно улыбаясь, сказала она.

— Да, извините. Я просто не выспался совсем — бессонница.

— Понимаю, у меня тоже бессонница, но не вчера!

После этих слов она резко загоготала и мне стало страшно. Судя по всему, она сумела заметить спёртый испуг у меня на лице, поэтому постаралась натянуть серьёзную мину. Взгляд её упал на стол, она заметила бледно-коричневую лужу чая. Принялась убирать. В этот момент Светлана почему-то дико извинялась и винила себя, убеждала что такого большего не повторится. Может, это она разлила чай? Глупости, это точно сделал я во сне.

Мне было предложено смотреть фильм «Бросающая лики в темноте» или идти домой. Я согласился на второе, потому что романтические фильмы были мне малоинтересны. Мне бы очень хотелось остаться подольше, но момент был не совсем удачный, а кино, как говорят, вещь интимная. Всё-таки она как-то нездорова, но и я нездоров. Нет, надо точно уходить. Я обязательно вернусь, я приду к ней снова, но не сегодня, нельзя.

Это было непросто, но я ушёл. На прощание она улыбчиво пожала мне руку, а потом, ухмыльнувшись, всё-таки поцеловала меня в щёку. Что-то меня тянуло к ней, но я же старался сбежать. Поразительно как быстро она переменилась. Словно в ней есть какая-то кнопка для того, чтобы вернуть себя к жизни. Будто бы по щелчку Света вдруг стала ровно той же, какой я видел её час назад. Почему меня к ней так тянет? Мой интерес всё увеличивался, в том числе из-за поцелуя.

Тёплые следы его ещё были при мне, когда я вышел на улицу. Здесь лежал вдруг выпавший снег, будто спал я не два часа, а значительно больше. Сколько я в итоге спал? А вдруг часы встали и времени прошло гораздо больше, а проспал я как минимум сутки? — эти вопросы занимали меня весь путь домой. Правда, между внутренними рассуждениями, передо мной всплывал её темный, но манящий образ. Вот она улыбается, целует меня. А вот под гипнозом смотрит в никуда, пытаясь, вероятно, осознать причины своего существования. Света не выходила у меня из головы, она может приворожила меня? Бабушка сказала, что такое возможно на близком расстоянии, но эту мысль я допускать не хотел. Не было в доме её никаких предметов, которые бы отличали одну советскую квартиру от другой, а если дело как раз, как и у меня, не столько в существовании, сколько в давящей атмосфере, которая поглощает разум и душу? Да, думаю именно это с ней и произошло, у меня так точно. Повествование, как и мысли, сбиваются и писать становится всё труднее.

Жил я недалеко, всего пять кварталов направо, ровно в таком же доме, ровно в такой же квартире, но с ровной люстрой и, каким не каким, но новым ремонтом. Дома, к счастью, никого не было, да и кто бы мог быть? Снова мой ум был занят воспоминанием о её лёгком, но слегка безвкусном поцелуе у двери. Это что получается, она с каждым так целуется? Всё больше вопросов, и всё меньше ответов. Точнее вообще без ответов, только струящиеся вопросы, которые не дают выход моему сознанию на волю тишины, которую я ненадолго приобрёл с ней. Стоило остаться и посмотреть этот идиотский фильм.

Мысли мои прервали соседи. Я услышал, как деревянная балка ритмично несколько раз ударилась о стену у них, на этаж выше. Вместе с этим был слышен громкий женский крик. Можно было бы подумать, что там кого-то убивают, но постепенно дошло, что это нечто другое. То самое, о чём не принято писать и говорить. Дом у нас хоть и не очень большой, но я понятия не имел о том, кто там живёт. Сразу представилась молодая супружеская пара, но это клише, которое я попытался из себя выбить. Пожилые пары тоже делают это, разве нет? А средний возраст куда деть? Нет, у меня вовсе нет никакого напряжения, просто стоит мне это произнести как становится неловко. Даже перед самим собой.

Звуки утихли всего через пару минут — недолго. Как и всегда. Хотя, может я не слышал то, что было до? О чём я думал прежде? Ах, да. О Свете! Теперь уже как-то странно было размышлять о её телесной красоте или о душевной. Поцелуй окончательно показался дешёвым, как и её самоочевидное предложение посмотреть кино. О чём я только думал? Слава богу вовремя ушёл. Консалтинг… Да публичная женщина какая-то. Да имя ещё — Света!

Через пару часов я разлил чай на пол, и эта хаотичная бледно-коричневая лужа вновь напомнила о Свете. Может, это я зря так? Она же, в сущности, не сделала ничего плохого, да и вряд ли уж кто-то к ней ходит.

На стене моей комнаты висел ковёр, он новый, но на стене. Так получилось, что с этой стены постоянно дуло и мои новые обои, и даже утеплитель не справлялись с этим ветром, так что пришлось повесить ковёр. Это единственная вещь в доме, которая меня так сильно беспокоила.

Дело было вот в чём. В 60-е годы, когда строили наш дом, хотели его объединить с другим. Легенда гласит, что, когда рабочие начали долбить стену (нашу), прибежал прораб, или кто там, и сказал, что проект соединения домов отменили. Ну и естественно, так как огромной дыры в стене не образовалось, то и делать больше ничего и не надо. Поэтому на месте ковра, стена осталась очень тонкая, и зимой, в особенно ветряное время, в квартире становилось очень холодно. Чтобы как-то снизить расход тепла, я и повесил туда ковёр, хоть и не винтажный.

Я долго ходил по комнате так и не понимая, что мне делать дальше. Я точно не хотел бывать в застывшей квартире Светы, но и в свою вести не хотел. Вдруг точно клафилинщица? Или всё-таки психически больная? С этими мыслями я ходил по своей прохладной комнате до четырёх часов утра, а затем, когда на горизонте начал появляться бледный белый свет, уснул.

Глава 3. Дверь

Я родилась… — обычно так начинают писать собственную биографию, но мне это не совсем подходит. Всё-таки с самого детства мне хотелось претендовать на какую-то собственную исключительность. Ну вот опять полезли эти клише. На самом деле, надо было начать с того, что очень сложно быть особенной в маленьком советском городке, в котором ты знаешь генеалогическое древо каждой отдельно взятой семьи.

А с чего тогда начать? Ну начнём с простого: зовут меня Света, мне 35 лет, работаю я в офисе. Кто-то скажет: «Ну что значит в офисе? В офисе кем угодно можно работать. Хоть директором, хоть поломойкой!», но так как название моей должности не изменит вашего отношения, напротив, слова «офис» и «здесь должно быть название моей должности» равно абстрактны, то всё-таки лучше умолчать.

Моя жизнь ничем не отличалась от других: я ходила в тот же детский сад, что и все, я ходила в обычную МБОУ СОШ, я пошла в единственный в нашем городе университет, да и работаю я вместе с теми же людьми, с которыми росла. Сейчас я сижу за своим рабочим столом и вокруг меня нет ни одного приезжего. Слева сидит Евгения Карловна — наш экономист. Она вела в нашем университете какой-то спецкурс, за который у меня стоит твёрдое «отлично», но хоть убей, я никогда не вспомню ни как он назывался, ни, тем более что мы там проходили. Рядом с ней я вижу Сергея Борисовича, нашего специалиста по чему-то там. Он первая любовь моей матери и нынешняя головная боль экономистки. Для меня до сих пор загадка как они еще вместе живут:

— Рыба моя, я сегодня опоздаю, надо отчёт доделать.

— Какой отчёт? Серёжа, ты может забыл, но отчёты тебе надо сдавать только мне. И поручаю их делать тебе я! Какой отчёт? Опять к той проститутке собрался? А знаешь что? Пиздуй!

— Да, отчёт, ты просто забыла, кошечка.

— Я сказала — пиздуй!

На самом деле я бы тоже куда-нибудь ушла от этой экономистки. Мало того, что она беспробудно ела, весила уж явно больше тонны, да ещё и к тому же никогда не мылась! Ну, может она и принимала ванны, в чем пыталась убедить на обеде абсолютно каждого, но я этого не чувствовала. В то же время, этот Евгений Борисович, — жалкое подобие человека. Поэтому даже при всей моей нелюбви к Карловне, мне было несколько её жаль, но что она могла поделать? Уйти? А куда? Жить потом одной до конца лет и позориться перед соседями?

Ох, про «уйти» это отдельная история. Свадьбы в нашем городе проводились очень редко и с обязательным заходом в поликлинику. Состав населения всегда был тот же, а новые жители последние приехали ещё до моего рождения. Ну и мы помним, что человек существо социальное… в общем все настолько стали «родны» друг другу, что переживали как бы не родился какой-нибудь даун.

Опять ко мне пришла Марина Леонидовна.

— Что вам нужно опять? Работаю я, работаю!

— Да? Я что-то не вижу. По-моему, ты просто лясы точишь и всё.

— Да вы вообще видели, чтобы я с кем-то кроме вас сегодня говорила?

— Так, моя родная, ты мне не дерзи. Я тебя отсюда быстро вышвырну, пойдешь на панель работать, пообщаешься там с Сергеем Борисычем… Сидит она, красавица ненаглядная, целыми днями у меня по сторонам зырит!

В этот момент Евгения Карловна так злобно посмотрела на Маринку, что кажется у меня появился шанс избавиться от начальницы моего отдела. Да, Марина Леонидовна только формально была моей начальницей. На самом же деле отдел наш был весьма маленький: я, она и Гриша. Гриша — это её сын, я его никогда не видела, даже бы имя не запомнила, если бы на меня не спихнули всю его работу. Зарплату он свою получал, но всю его работу делала я. Мне это не нравилось, но менять я ничего не собиралась. Я уже и так намучилась с этой дурой, пусть будет как будет.

В один из дней я пришла на работу в черном бабушкином платье. Не далее, как сегодня, на самом деле. Алевтина Валерьевна, наша кадровичка, спросила меня, придется ли ей собирать на поминки. Всячески умоляла этого не делать и не давала сказать мне ни слова. Я вообще сначала не поняла, что она имеет в виду, но потом догадалась, что это всё из-за цвета платья. Нет, просто этот черный глубокий цвет напоминал мне о маме, да и вообще он мне всего на всего казался очень стильным. Действительно, я хоронила в нём маму, но это когда было? Я уже все забыла, но офис помнил всё, так что чуть ли не с помощью чисел Фибоначчи пытался отгадать юбилей маминой кончины.

Все как-то серьезно относились к моей утрате, думали, что я умом уже давно поехала, но это не так. Маме очень повезло, она смогла раствориться, исчезнуть из нашего города, наконец вылезти отсюда. А куда — неважно. Даже если бы она переехала в столицу, ей бы всё равно устроили поминки. «Потому что так было заведено!» — как говорилось в одной малоизвестной пьесе. Да и вообще моё отношение к чей-либо смерти было очень спокойным, потому что смерть это всего лишь факт. Разве у нас есть проблемы привыкания к тому факту, что земля круглая? Любой школьник вам ответит «Ну и что???», но возможность смерти так никогда и никем почему-то не воспринимается.

Каждый день на работе я жду только одного — конца этого самого рабочего дня. Я ненавижу свою работу, как и этот город, но город я всё-таки люблю чуть больше, чем работу и работать. Так вот, все, как только можно тихонько обсуждали и клеймили моё строгое и утончённое черное платье. Наша уборщица вообще сказала, что ей таким только полы и мыть, но наряд моей начальницы хвалили все. На ней сегодня была надета плохо пошитая синтетическая блузка темно-фиолетового цвета, местами на той блузке узорчато светились пластиковые «караты». У подмышек Маринки ткань собиралась гармошкой, а на животе кофта изящно обрамляла жировые складки. Штаны на ней были настолько дешёвые, что по бокам торчали нитки. На коленках они волдырились, а ближе к ляжкам плотно облегали ноги, отчего казалось, что еще минута и они точно лопнут, словно какой-нибудь воздушный шар, но всем нравилась эта яркость, да и она это прекрасно знала. Её рубиновые каблуки плюс капроновые носки так и сверкали весь день по нашему общему, как сейчас стало модно говорить, пространству. На самом же деле никаким пространством это не было, просто мы не были настолько важны, чтобы каждому давать кабинет. Все просто сидели в огромном производственном холле, где не было ничего кроме столов и компьютеров.

На мой же взгляд, управительница была одета совершенно безвкусно и пошло, но так одевались и все остальные. Мой модный минимализм и изысканную простоту здесь называли «серостью». Когда же я надевала что-то яркое, чтобы как-то выйти из клейма серой мыши, то тут же все кричали о моей пошлости и спрашивали про панель. От этого я вновь возвращалась к ярким цветам, чтобы не гневить народ.

Дом у меня простой. Вот я сегодня пришла домой и заметила, что люстра моя пошатывается, а настроения ее перевесить нету. Всё в моем доме выглядит также, как и сорок лет назад. Всё я храню в нём в первозданном виде. Даже если я что-то поменяю, то точно не смогу поменять весь остальной мир вокруг себя. Я решила оставить всё как есть. Ещё десять лет назад у меня было какое-то огненное стремление поменять всё, изменить, теперь же у меня нет ни малейших сил и энергии что-либо делать. Я просто, как и моя мама, хочу поскорее уйти из этого мира и попасть в какой-то иной, где не будет всей этой совдеповской рухляди и убогих озлобленных людей. Об этом всю жизнь мечтала матушка, а сейчас мечтаю я. Мне пришлось вытащить все таблетки, которые так тщательно копила, целых сто! Сильнодействующие! Собиралась принять все, но почему-то не получилось.

Любое изменение вызывает во мне тихий ужас. Ноги немеют, а глаза предательски слезятся. Мне послышалось или кто-то пришел? Как такое может быть? Ко мне никто не приходил вот уже пять лет. Может быть, показания снять? Но даже и за этим не ходят. Кто же это?

Как-то даже неловко стало, что у меня неприбранно, но пришлось открыть. Передо мной стоял по-дебильному улыбчивый человек, который что-то от меня хотел. Я долго силилась понять причину его визита, но пришлось просто впустить этого человека, который изменит всю мою дальнейшую жизнь. Ну, так мне хотелось думать.

Глава 4. Хрусталь

Дмитрий проснулся в четыре утра от внезапного грохота. Резко подскочив с дивана, он уставился в окно. На некогда аскетичном балконе был разбросан соседский хлам. Дело  в том, что лоджия, как это положено, была общей с соседской. Там жила Лидия Семёновна — семидесятилетняя старушка, когда-то работавшая в военторге, теперь же скромно доживающая свой век. Дмитрия удивило даже не это, поскольку он часто замечал, как тонкая «пенопластовая» стенка скрипит под напором велосипедов, кучи книг, дрели и других предметов, которые учтиво хранила Лидия Семёновна. Никто не мог сказать, зачем они были ей нужны, но она их хранила. Стена пала, как пала когда-то берлинская стена, так что вместо завтрака Дмитрий пытался разобраться в произошедшем.

Когда он вышел на лоджию, Лидия Семёновна яро вопила:

— Как же это так? Димочка, ей богу, я не виновата! — декларировала Лидия Семеновна.

— Тётя Лида, не беспокойтесь, всё нормально. Что случилось? — испуганно спрашивал Дмитрий.

Вопрос его был не случаен. В четыре утра Дмитрий соображал плоховато, хоть и вполне здраво. Он будто бы силился понять, что происходит, но не мог или просто не хотел вникнуть.

— Лидия Семёновна, всё хорошо. Эти вещи точно вам нужны?

— Да, Димочка, нужны! — мучительно ответила Лидия Семеновна.

— Хорошо, давайте мне помогайте это собирать.

— Божички мои, как же это так? Да за что мне это на старости лет? Как же это так произошло, ведь вчера ещё всё хорошо было… — причитала Лидия Семеновна.

— Ну, вы извините меня, но у вас столько вещей, что неудивительно.

— А твоё какое дело до моих вещей? Лучше бы помог собрать, лодырь.

— Чем я и занимаюсь, а мне на работу скоро.

— Димка, ты давай ко мне зайди с моей стороны так удобнее будет.

Дмитрий вошел в квартиру соседки и нерешительно начал перетаскивать предметы старины в дом. Слева от окна лежали трехлитровые банки, окрашенные пылью, справа — размоченные от протечки картонные коробки. Внизу стояли непонятные механические приборы. Над ними, на небольшой сизой полочке, стоял чехословацкий хрусталь. Дмитрий стыдливо чихал, его мучала старая аллергия.

— Лидия Семёновна, куда все эти вазы?

— В стенку Димочка, я сейчас тут тебе место освобожу.

Коричневая стенка поглощала комнату своей тяжестью. Казалось, что если ее убрать, то в этой зале поместится небольшой оркестр, но это сооружение грузно заслоняло общую с Дмитрием стену. При любом движении эта прифронтовая рокада начинала попискивать и подергиваться. Стоило опустить глаза, как делалось понятно, что виноваты в этом грубые половицы, давно требующие замены.  Дмитрий бережно ставил вазы в открытый шкафчик, затем возвращался на балкон и снова нес пыльные предметы в дом. Стенка потрескивала, но послушно принимала уже пятую по счету швейную машинку «Зингер». Дмитрий не понимал, как стенке удается столько всего в себя вместить. Думалось ему, что и банки не все войдут, те же скользко пролазили внутрь. Лидия Семеновна в этот момент освобождала другие шкафчики, прятала в простыни какие-то иные вещи и перетаскивала те в другую комнату. Место находилось.

Что было в другой комнате не знал никто, но Дмитрий радовался, что стены той комнаты не соседствуют с его жилплощадью. Когда балконный склад боеприпасов был убран, Дмитрий любезно, не без насилия, был приглашен на чай. На кухне пенсионерки и ветерана труда располагался не меньшего объема хлам, который, однако, не выглядел так враждебно. Гостя усадили за стол, а в это время хозяйка неторопливо бродила по конуре, пытаясь найти праздничные кружки. Найдены они не были, с глубоким огорчением пили из обычных.

За чаем соседка разговорилась:

— Ой, спасибо тебе! Не знаю, что бы я делала без тебя.

— Да не за что, что вы.

— Ой, знаешь, был, когда еще муж живой, так все хорошо было. А сейчас, что не день, то напасть какая-то. Ты же помнишь, дядю Виталю? Хороший мужик был, хозяйственный, не то, что сейчас мужики.

— Помню, конечно. А почему он умер-то?

— Да у него же инсульт был, он после него и не вставал больше. Так я и осталась одна. Сижу, бывает, вспоминаю его. Такой красавец был. В наше время-то первый парень был на деревне тогда был, это потом мы городом стали, он на заводе работал. Бабы все мне завидовали, они-то его и сглазили.  А ты чего чай не пьешь? Невкусный что ли? Другого у меня нет. Я тебе не обязана тут пир устраивать! Такие все привередливые пошли, все хотят повкуснее. Тьфу. У нас как было? Привезут, бывало, в универмаг конфеты, так мы с восьми утра уже караулили их. Дай бог часов пять простоишь, сто грамм на руки дадут и идешь довольный. Приходишь, кулек раскроешь, а они все бетонные, хоть вместо кирпичей и клади. Виталий Валентинович всегда придет и скажет: «Лидка, это что за конфеты, они что ли с завода моего?» и хохочет. Ну я парочку в чае размочу, да детям. Те ели, но они все ели. Это ваше сейчас поколение ничего не ест вообще, только химию.

— Да ем я, ем, очень вкусно.

— Да ладно тебе, знаю, что невкусно. Врете вы еще всегда. У нас никогда не врали. В газетах не врали, мы друг другу не врали, все всегда честно было. Вообще время хорошее было, сейчас уже вообще жить невозможно. Дети все уехали, даже не звонят. Муж умер. Осталась я одна на белом свете.

Лицо Лидии Семеновны в этот момент не выражало ничего. Глаза совсем посерели, зрачок и белок с трудом удавалось отличить. Когда она говорила, ничего не двигалось на ее лице, едва только медленно приоткрывался рот. Взгляд ее был направлен куда-то вдаль. Кажется, ей было даже не особо-то и важно сидит тут кто или нет. Свою историю она готова была рассказывать любому. Стенка снова заскрипела, и соседка оживилась.

— Что стенка-то скрипит? Никак ты гад сломал что-то?

— Я? Да вы же со мной там были, когда бы я ее сломал?

— Сдурел совсем? Не было меня в зале, я здесь была, чай тебе скоту подогревала, а ты вот как со старухой. Вчера не скрипела, сегодня вдруг скрипит. Решилась тебе довериться называется. Не зря я всегда твоим родителям говорила, что ты дебил. Нет, это же надо, взял сломал.

Лидия Семеновна вскочила и побежала в комнату. Половицы стали прыгать как клавиши, стенка затряслась, дверца открылась, полка поплыла вниз, а вместе с ней и вся хрустальная посуда. Дмитрию удалось поймать одну вазу, остальное в мгновение превратилось в песок. Пенсионерка в ярости ударила соседа по спине, тот согнулся. Начались дикие всхлипы и выклики. Виноватым делался Дмитрий, но был ли он виноват? Лидия Семеновна села на диван и пропала. Нет, она все еще была в комнате, только вид ее был такой отрешенный и застывший, что казалось, будто бы она уже не здесь. Дмитрий пытался ее вызволить из этой комы, но она не отзывалась. Не выражая никаких эмоций, соседка смотрела на разбившуюся посуду, через какое-то время очнулась.

— Надо Витале позвонить, пусть новый сходит купит.

— Витале?

— Не Виталя, а Виталий Валентинович, молокосос. Вообще оборзел. Я твоему отцу все расскажу. Вот придет муж с работы, я его попрошу, чтобы он тебя на место поставил, гад.

— Лидия Семеновна, я вам новый куплю. Извините меня, это не специально.

— Да подавись ты им, скотина. Разбил и теперь извиняется. Вон иди отсюда, чтобы глаза тебя мои не видели.

Она все еще неподвижно сидела. Дмитрий молча стоял и не понимал, что ему делать. Лидия Семеновна не выражала никакого интереса, ни к нему, ни к чему-либо еще. Ноги его потрясывались, да и руки тоже. Хотелось быстренько уйти домой, но он переживал, что она очнется и снова начнет кричать. Медленно, он стал поднимать ноги и передвигать их по шатким доскам. Выйдя из квартиры, Дмитрий кажется слишком сильно хлопнул дверью. Прислушался. Было все так же тихо.

Глава 5. Шкаф

На этой неделе мне нужно было пойти проведать папу. В понедельник я решил, что необходимо провести полную уборку дома, во вторник отделался делами по работе, хотя дел-то давно никаких у меня не было. В среду я ходил в поликлинику, прождал там полдня. Сначала в регистратуре, а затем в очереди, как и всегда, бабушки устроили мне взбучку. Желание куда-либо идти, а в особенности к отцу, окончательно пропало. В четверг никаких отговорок выдумано не было, пришлось идти.

Что там в библии случилось на четвертый день? Забыл совсем. Мать наша всегда не принимала всего, что касается религии. Когда мой братец в восемнадцать лет ушёл в монастырь, все были в шоке. Мать после этого случая совсем плоха стала. Когда ее хоронили, отец горой стоял, чтобы не дай бог братец пришел, но тот и не собирался. Вскоре, после смерти матери, мы начали общаться с ним, хотя общением назвать это трудно. Он-то в один из разов мне про создание мира и рассказал. Как-то даже назвал это заумно, но я уже и не вспомню. Сам я в бога тоже не верю.

Брат в монастырь, мать умерла, бабушка с дедушкой вообще рано ушли. Какой тут может быть бог? Да и религия любая в нашей семье всегда запрещалась, всё-таки не положено. Отец всегда говорит: «Дима, а что люди скажут? И так про Славку и слышу постоянно от людей». После этого обычно он замыкается и только причитает часами, пока уже меня не начинает колотить. Я стараюсь в этот момент думать, что его не существует, что он просто исчез навсегда из нашей жизни, как когда-то он сам и хотел.

Вот и в этот раз я пришел, а он с порога, вместо здравствуйте: «Что ж ты такой грязный ходишь? При мне не стыдно, матери бы постыдился». Грязный я, конечно же, не был. Так отец называет новую одежду мою и тату на руке. В его представлениях я должен бы носить костюм «Тройка» и галстук. Такую одежду я не люблю, на мне были простые синие джинсы, белая футболка. Да и все, ничего особенного. Далее папа скажет, что это "вульгарщина".

За чаем он начинает рассказывать про себя:

 — Было мне, значит, когда лет десять или девять, сделали меня пионером, потом комсомолом. Галстук красный до сих пор вон там лежит, я его храню.  Вот умру, тебе достанется. Так я человеком и стал. Вот раньше хорошо было, сразу дело было у человека. А сейчас что? Все на перепутье. Цели нет, дети все вон по подъездам шарахаются, только и успеваю их гонять. Жизнь была другая, все были при занятии. А сейчас? Даже не понимаю, что теперь «хорошо», а что «плохо». Ориентира нет, как и лидера. Вот Ильич в мавзолее лежит, а новый где?

Далее он начинает вздыхать, ответ ему мой не нужен. Речь я его хоть и ставлю с тире в начале, но она условная. Как бы я ни пытался воспроизвести ее, что-то да ускользнет.

Я молчу, отец начинает:

—  Ты за квартиру-то плотишь?

— Плачу. А когда я не платил?

— Да кто тебя знает дармоеда. Квартиру-то мамка моя, ты ее плохо помнишь, Анна Витальевна, Славке завещала. Славка бы и должен в ней жить, а с ним вон как жизнь распорядилась. Судьба у нас такая.

— Я ее не просил.

— Да не просил-то, конечно, а что ей пустой стоять? Хоть ты живи, главное плати. Славке-то она незачем. У него теперь у бога дом. Это все мать виновата, говорил я ей, бить его надо больше. А она мне, ты представь: «Толик, не надо, не бей его, я с ним поговорю», и так каждый раз. Наговорилась. И где они оба теперь? Я ушел, да, но одни мы потом остались. Бить его надо было еще сильнее, вот и все. Он как эту библию приволок, я сразу все понял, но Аня все. Ой, потеряли мы сына. Да и мать твоя потом погибла совсем. Вот правильно Ленин говорил: «Человеку нужен идеал, но человеческий, соответствующий природе, а не сверхъестественный». И чурались мы всегда, потому что прав он был. Разве бог — это идеал? Да убивец тот бог ваш. Он убил и Ленина, войну устроил, все бог ваш.

— Чей ваш? Мой?

— Ой, да заткнись ты, поговорить с тобой уже нормально нельзя.

— Ладно. А почему Ленин против религии был? Расскажи.

— Да черт его знает. Ну, а вот как не быть? Ты слушаешь? Все беды от бога, как только Славку туда занесло? Не слушаешь меня что ли? Ой, все идеал искал. Будто отец ему не идеал, будто мать у него плохая. Все попрекал меня, что я из семьи ушел, а он с самого детства по чужим. Бывает идет женщина с ребенком, а он к ним и пристанет, мы только и успеваем кричать ему. Ну ничего, у меня всегда был метод проверенный — ремень. Раз дал и быстро забывает, но он свободный был. Бунтарь хренов. Он с детства наше не признавал.

Отец замолчал и нервно дернул челюстью. Поднял вверх брови, насупился. Подпер голову и куда-то мысленно исчез.

— Чего не признавал наше? Пап, ты здесь?

— Здесь я, здесь. Подумать не дает. Печенье ешь давай, худой весь как задохлик. Да всего, бывает придет из школы и жалуется. Все, мол, решили ехать в зоопарк, а он де не хочет ни в какие зоопарки, он хочет в музей. Я ему и говорю: ну так все решили, надо слушать. Решение же общее. А он мне, ты представляешь, перечит: «не буду я их слушать, я не стадо», и в комнату к себе уйдет. Вообще ни с чьим мнением не считался поначалу. Потом вот литературой увлекся, все с Базаровым себя равнял. Ну я его быстро на место поставил, а то взял себе в привычку таких кумиров находить. Так он, гад, видно тогда в православие свое и ушел. Зайду бывает, что-то копошится. Ну я думаю: ай, хулиган, ну и ладно, мы все такие были, а он, это самое, видно и читал. Ой, мамка ваша виновата, распустила она вас. Ну, ладно, о покойниках либо хорошо, либо ничего. Ты сам-то как? Что притаился? Тоже в монастырь собрался?

— Нет, я атеист. Нормально я. Вот работаю, дел много, выбрался к тебе.

— Ага, редко ходишь к отцу. Так и помру один. Сын один остался и тот не приходит почти. Мой бы отец на моем месте и сейчас бы тебя выпорол, а я после матери слабее стал. Руки уже не те, все-таки возраст. Раньше мужики вот были, он в пятьдесят и стену проломит, а я слабый совсем стал. Завод все силы забрал, да вы с мамкой. Приду бывает, а дома еды нет, опять она слегла. Так я после смены давай готовить, борщ варить. Вы-то со школы голодные сидите, грязные все, меня ждете, а она всё лежит. Ну я приготовлю, поем, вас накормлю, намою. Да ей пойду, вставлю по первое число. На следующий день прихожу, все готово. И ужин, и вы чистые в рубашках наглаженные. Вот семья была, не то, что сейчас. Хорошо жили…

Отец прерывается и опять куда-то исчезает. Чай наконец-то допит. Будто специально самый кипяток льет, чтобы я и сейчас обжигался. 

— Ладно, пап, пойду я.

— Да пришел же только, посиди. Пойдем, что ли, телевизор посмотрим, я тебе передачу одну покажу.

— Нет, мне пора, правда. Дел столько, надо еще успеть все, завтра на работу с утра.

— Ну и иди, черт с тобой. С работой все своей, тебе хоть хорошо плотют там? А то весь грязный, тряпки эти. Погоди, я тебе рубашку отдам свою, хоть на человека будешь похож.

Отец бежит к шкафу, достать одну из своих рубашек, а я громко прощаюсь, и скорее ухожу. Бегу вниз, надеясь, что навсегда.

Глава 6. Гарнитур

Парень, который на днях ко мне приходил, меня несколько смутил. Он напоминал мне Олега, что мне не очень понравилось, так как с Олегом мы расставались сложно, не без помощи добрых людей. Вначале меня это испугало, но, когда этот Дмитрий заговорил, я поняла, что он очень добрый и милый, не Олег совсем. Потом я совсем ничего не помню, в тот день сильно устала. Я вышла с работы и будто бы увидела Олега, мне стало страшно и домой я пришла выжатой. Слава Богу это был не он. Такое ощущение, словно меня чем-то опоили, не помню совершенно ничего.

Вижу, что люстра стала ровнее, вижу, что наконец-то работает розетка, но совсем не понимаю, как это произошло. Может это и вовсе был сон? Как же хорошо, что это не был Олег. Смотрю сейчас на свою синеватую ногу и не могу понять: почему я так долго это терпела? Но его можно понять. Интересно, как он сейчас?

Прихожу снова на работу и наблюдаю, как ничего не изменилось: все те же интриги, все те же подколки над моим черным платьем, но я уже устала отвечать на это. Надо сходить на могилу к маме, мне её не хватает. Она бы точно помогла мне, я бы стала как минимум веселее. Маринка часто говорит, что я до боли скучная и тусклая. Пару недель назад я записалась к психологу, это моя бывшая одноклассница Аня — единственный специалист такого профиля в нашем городе. Не вижу никакого результата, по-моему, она такая же не очень умная, каковой и была еще в годы школьной скамьи. На работе уныло, я только сегодня чувствую себя хорошо, но и мерзко. Такое подавленное состояние мне к лицу, оно ощущается самым разумным. Я могу правильно оценивать обстановку и не делать бездумных поступков. Все оставшиеся шесть часов на работе я просто смотрю в стену и пытаюсь собраться с мыслями.

После работы я обещала зайти к своей тетке, что и делаю. Это сестра мамы, которая, кажется, была удочерена с рождения, но это было не так. Настолько они не были похожи, что эта давняя мысль прочно забралась в мою голову, я думала так всегда. Мне стоит немалых усилий молчать об этом, не дай бог проговорюсь. Вероятнее всего она обидится, в худшем случае — начнёт орать.

— Здравствуйте, тётя Олеся!

— Ой, привет. Надо же, заявилась.

— Как у вас дела?

— Ещё не родила. И так выводок целый, сплюнь. Мой вот пока на работе, ты не ляпни ничего при нём, а то я уже устала рожать. Мне хватает и этих дегенератов.

Тут вдруг я вижу Стёпу, её сына лет двенадцати. Он нехотя выглядывает из комнаты, какой-то весь чумазый и полураздетый, что-то жуёт, смотреть на это не очень приятно. Его начинает выталкивать Лена, его сестра: «Стёпка, что встал? Иди давай!».

— Я не поняла, а что там за драки? А ну поздоровались со своей тёткой! — кричит на них Олеся так, что боязно мне.

Но я собираюсь с мыслями.

— Привет! — радостно машу я детям.

Они бегло здороваются, начинают хохотать. Ленка, которая помладше, дёргает за ухо брата и оба исчезают в драке и слезах.

— Не, ну ты видала? А мой еще одного хочет. Не, ну его. А ну, я сказала, не орать там, я уже не слышу нихера! Громче телевизора орёте. Стёпа, ты что сестру бьешь? Ну и что, что она тебя за ухо дергала? Теперь бить её? А ты его зачем била? Как не била?

Продолжаются семейные разборки, мне хочется сбежать. Кажется, меня тошнит. Чувствую, что трясутся колени от этого крика.

— Так, а тебе что особое приглашение надо? Иди на кухню, там в холодильнике пиво достань, как знала, что ты придешь! — улыбаясь, отвлекается на меня тётка.

Прохожу по коридору в кухню, и вижу всё те же неизменные бледно-синие шкафы. Как же их много, что можно в стольких хранить? У меня ровно такой же гарнитур, наверное, они с мамой по молодости покупали вместе. Так у меня половина из них пустые, потому что я не понимаю, что туда можно складывать. У Степановых всегда битком, скорее всего из-за детей, которых у меня нет. Кладу руки на стол, чтобы успокоиться, смотрю на свои чёрные мамины туфли и становится как-то полегче. Измазала в чём-то руки, все столы липкие. Пока пиво остывает, вытираю все столы, возвращается Олеся.

— Ой, ну и нахера ты это делаешь? Сегодня мой придет, все опять извазюкает в чём-нибудь, так и эти отродья ему помогут. Забей, давай пиво пить, пока он не приперся, я на него не покупала, он в завязке сейчас.

— Да мне не сложно, просто надо было руки занять.

— Садись, я тебе сказала! — прикрикивает по привычке тётка.

— Я пиво, если честно, не хочу.

— Ну приехали, нахер. А что ты тогда припёрлась? Ты меня совсем ни во что не ставишь или что? Давай-давай, мамку твою помянем, вот недавно юбилей был.

Хохочет. Соглашаюсь, хотя вне этого я никогда не пью, не моё это. Но она всё равно не отстанет, так что от одного стакана ничего не случится.

— Ой, Светка, такого я мужика вчера в магазине видела, не то что мой алкаш. Он у нас на заводе работает, ну такой весь, прям мужик. Говорят, без бабы пока ещё, почти не пьёт. Вот у нас отец был, тот да, мог выпить, но как раньше пили? Ну разопьют литрушку самогонки на всех. Этот, говорят, тоже не сильно бухает. Я вот думаю, может от своего уйти?

— Мама, куда уйти? Я с тобой пойду — вдруг вклинивается Ленка, цепляясь за коленку матери.

— Ленка, а ну отвяжись, ты не видишь у нас тут взрослые разговоры. Ты что подслушиваешь, тебя кто так воспитывал вообще? Ты что меня позоришь?

Она снимает с ноги руки дочери, та в слезах уходит.

— Так, о чём я говорила? Отвлекла эта, ну видишь дети. Все в придурка этого.

— Ты рассказывала про какого-то презентабельного мужчину с работы. — напоминаю я.

— Да, точно. Так вот почти не пьёт, он, говорят, в тюрьме сидел, но! По нему не скажешь.

— Понятно. Так у вас с ним что-то было?

— Да ну, куда, кому я нужна кроме этого алкаша, ещё и баба с прицепом. У нас столько баб свободных, ты вот, например. Да и куда я от своего уйду, прибьет меня в тот же день, а ты бы вот присмотрелась, хороший мужик. Хочешь, я познакомлю?

Открывается дверь со скрипом, заходит Ваня, её муж.

— О, явился не запылился. Ты где шлялся? Бухой опять?

— Бухой? Ты совсем? это ты уже походу бухая. Здорова, Светка, как жизнь?

Я не успеваю что-либо сказать, как с криками прибегают дети, Ваня ругается на шум и просит их уйти в комнату, чтобы не мешать взрослым.

— Правильно, Ванька, достали уже, вечно лезут. — Слушайте отца! — кричит им вослед Олеся.

Разница у нас на самом деле не то, чтобы большая. Мне 27, маме было бы сейчас пятьдесят. Значит Олесе 36-38 лет где-то. Она после школы решила не учиться дальше, а пошла работать на завод местный, там встретила как раз этого Ваню. Когда бы я не пришла, на ней всегда были синяки. Все знали, что он её поколачивает, но это и неудивительно, характер у неё так себе. Ваня работал на том же заводе, любил подвыпить и всегда повторял фразу своего отца: «Баб надо в узде держать». Я была с этим не согласна, но применимо к Олесе согласилась бы. Когда она родила Стёпку, то ушла в декрет и больше не вернулась. Ваня зарабатывал один, деньги были, по словам Олеси, небольшие, но они как-то выживали. Как и его отец, которого я, к сожалению, помню, Ваня очень много пил. А так мужик хороший, хозяйственный. Только запустившийся. С детьми они окончательно испортили квартиру его родителей. Все осталось после них, только было очень зачуханное и убитое. Всё скрипело и медленно гнило. Олеське было некогда этим заниматься, она возилась с детьми, Ваня или работал или пил.

— Ты пиво будешь, мужинёк?

— Ты нормальная? Ты нахер меня к той бабке на кодировку водила?

—  Ну чуть-чуть то можно, сегодня два года как сеструха моя померла, надо помянуть.

— Да? Светка, мои соболезнования. Мамка у тебя хорошая была баба. Ты что сидишь тогда, Олеся, наливай давай, надо помянуть.

— Наливаю уже, не ори, я только детей спать отправила. 

— Да, мать у неё хорошая была — продолжала Олеся — но я всегда была красивее. Ты не обижайся, но мамка твоя некрасивая была. Ты, Светка, баба нормальная, своя, но мамка у тебя тот ещё кадр была.

Ваня пьет пиво, будто воду. Звучат громкие отрыжки. Олеся ржет и начинает лапать мужа, я вспоминаю маму. Это странно, но мы начали общаться с Олесей уже после того, как у мамы нашли рак. Она быстро уходила, и её сестра стала к нам приходить помогать. До этого я её почти не видела, мама меня оберегала. Мне не очень нравилась компания эта, она мало отличалась от рабочей, но Олеся внешне напоминала маму, да и кроме неё у меня никого не осталось — родственников не выбирают. Я задумалась, но в этот момент кто-то меня окликнул. Это был Иван.

— Светка, а ты не займешь штуку до получки? У тебя вроде нормальная работа там, а мне аванс заплатят через неделю, Олеська тебе вернёт.

— Без проблем, срочно надо?

Иван почесал затылок и неуверенно сказал.

—  Да сейчас бы.

—  Хорошо.

Я начала искать кошелёк, но тут вклинилась Олеся.

— Нахер ты занимаешь? Ты что чекнулся, у меня все твои копейки рассчитаны, с чего мне потом отдавать? Я до сих пор той бабке рассрочку оплачиваю.

— Ну найдешь, надо мне, детям шоколадку лишний раз не купишь.

— Да я и так не покупаю им нихера, на что мне им покупать?

— Ну, сэкономим, нормально. Все-таки помянуть нормально надо.

— Да, пиво-то кончилось почти, а мы только начали. Ой, спасибо, Светка, по гроб жизни обязана тебе буду.

— Да, можете не отдавать, мама моя все-таки, да и пиво я ваше пью, так что угощаю.

— Слыхал, олух? Давай беги за пивом быстрее, пока магазы еще работают.

— Я думаю водки взять и закуски, нахер это пиво.

— Ох, Светка, ты водку-то будешь?

— Нет, водку точно нет. Да и мне уже хватит.

— Так, ты короче давай купи водку, пиво и закуску.

— Да не хватит же?

— Ну, а ты, блин, закуси поменьше возьми, мне что ли тебя учить?

— Хрен с тобой. Я мигом.

Ваня ушёл, и Олеся переключилась на меня. Рассказывала мне про то, как она пьяного вместе со скорой откачивала, с того света вытащили. Как он её потом избил сильно, когда она от него весь алкоголь спрятала. Тогда уже её скорая откачивала, но, кажется, они были вполне счастливы. В какой-то момент она расплакалась, это услышали дети, которые как раз проснулись или вовсе не спали? Стёпа тут же подбежал и начал плакать вместе с ней. Вани всё не было. Олеся крепко поцеловала детей и отправила спать. Мне сказала, что только дети и есть её отрада в непростой жизни. Жаловалась, что ничего не успевают и дома гниёт всё от плесени и сырости, но у них нет денег сделать ремонт. Сказала, что Стёпка в прошлом месяце с бронхитом пролежал, у Ленки какая-то аллергия. Вани всё не было. Рассказала она, что все деньги потратила на лекарства, которые сейчас очень дорогие, ещё и у половины города назанимала, теперь с трудом отдают. Отдают они и рассрочку за кодировку, потому что он от пьянки совсем работать перестал, а долги все копились, потом стали звонить коллекторы, и даже приходить. Я спросила, почему вдруг у ведуньи есть коллекторы. Она сказала, что это не от нее, это год назад он взял кредит на ремонт, но ремонт так никто и не сделал, а деньги ушли сквозь пальцы. Вани всё не было.

Мне было жаль их, все-таки сложная жизнь у них выдалась, так что я достала ещё тысячу рублей. Олеся отмахивалась, но потом куда-то деньги все-таки спрятала, даже обняла меня. Я почувствовала, будто меня обнимает мама и заплакала сама. Олеся заплакала вместе со мной, оплакивая то ли собственную жизнь, то ли, потому что очевидно была пьяна.

Я не была пьяна вообще и дальше пить не хотела. Тут Олеся поняла, что магазин находится на первом этаже дома, а с момента ухода Вани прошёл час. Заволновалась. Я сказала, что ждать уже не буду, завтра надо рано на работу. Я хотела еще раз ее обнять, но в ней уже всё кипело.

Быстро сбежав по лестнице, я очутилась на пустой улице и медленно пошла в сторону дома. Как бы его не перепутать, как у меня уже не раз бывало. По дороге я начала плакать ещё сильнее, постепенно из-за слёз перестала что-либо видеть. Я потеряла контроль. Стала так громко реветь, что какая-то женщина крикнула мне в окно, чтобы я заткнула свою пасть. Теперь еще сложнее сдерживать, но я закрыла рот руками и в беспамятстве каким-то чудом вскоре оказалась дома. Как дошла не помню, но главное, что дошла. Дома у меня и вовсе началась истерика, но подушка все заглушала. Мамы не было ровно два года.

Глава 7. Стол

После вчерашнего вечера мне совсем не хочется идти в офис. Взяла очередной отгул. В попытках вспомнить произошедшее, никак не могу понять, почему я вообще общаюсь с Олесей и её семьёй. Наверное, из-за того, что в общем-то больше и не с кем. У меня была одна подруга, но и та ушла. Олеся ничуть не хуже, чем другие, во многом лучше. На работе каждый пытался со мной подружиться, но все они были одинаково ужасны. Почему были? И сейчас отвратительны. Поразительно, как маленький провинциальный город вынуждает тебя ежедневно контактировать с людьми, которые совершенно тебе неинтересны. Другой скажет: лучше дружить ни с кем, чем с этими, но надо же с кем-то? Уехать я не могу, а других тут нет. Вот и общаешься со всякими Олеськами, хотя от одной мысли о встрече на душе становится тошно.

Надо сказать, что я в меру образована. По просьбе мамы я получила высшее образование, каковое здесь немногие получили. Дай бог если начальную школу закончили, так уже почти академики. Олеся говорит, что образование меня «растлило», но я так не думаю. Дело в том, что наш вуз слишком уж «провинциальный». Информация не меняется, кадры тоже, о науке тут не слышали и вовсе. В лучшем случае, тебе будут читать лекции по «Википедии» (та и то обновляется), в худшем — по методичке, написанной двадцать и более лет назад, поэтому обучение в вузе прошло для меня не менее депрессивно, чем всё остальное. Говорят, что в столичных университетах ситуация иная, но что-то мне подсказывает, что система мертва вся. Однако институтские годы дали доступ мне к самой большой библиотеке в городе — университетской. Там-то я и смогла начитать хоть какую-то полезную информацию, помогал и библиотечный интернет; вот два главных источников моей образованности. Об остальном я и не жалею, у меня все-таки есть формальное право работать в этой конторе, какое у условной Маринки без вышки отберут.

Встаю я обычно рано, но сегодня я решила поле отмены работы проспать до часов так двенадцати. Как назло, в 11:01 поняла, что спать я больше не в состоянии. В голове крутится всё этот Дмитрий и мои попытки его вспомнить. Удивительно, что я имя запомнила, в офисе и том всех не выучила. Наливаю себе чашку чая «Беседа». Здесь есть забавная история. Его всегда покупала мама, объясняя это тем, что чай с таким названием обязательно настраивает людей на приятный разговор. Я ей, как дура, верила, но потом уже стало понятно, что он просто самый дешёвый. Разговаривать мне особенно не с кем, не считая Дмитрия.

За чаем я обнаруживаю, что на столе какое-то коричневое пятно, которое я уже пару дней не замечала. Все присохло, пришлось отмывать. А может быть мне почитать? Я так давно этого не делала после университета: то времени не хватало, то было попросту лень. Где-то читала, что чтение помогает нейронным связям хм… создаваться? В общем, что-то такое. Мне как-то излишне помогло, потому что я всегда была белой вороной. В школе обзывали ботанкой, в университете говорили, будто мне больше всех надо, на работе судачат, что я считаю себя слишком умной. Никем я себя не считаю, мне вообще плевать на это, но откуда-то даже продавщица в продуктовом магазине как-то косо на меня смотрит, стоит мне только там появиться. Белая ворона и есть! В маленьком городке это проклятье. Я чувствую, что мне даже некуда сбежать. Сбегала я только раз, когда была с Олегом. Он меня так достал, что пришлось на время уехать, «залечивать раны». Залечила ли я их — вопрос сложный.

Чаю я напилась, стол помыла, книгу не почитала — вот и все мои дела за день. Зачем я только брала отгул? Чтобы не видеть всех этих не очень приятных людей? Ну, завтра точно уж увижу. Мне снова нужно уехать, желательно навсегда. Но куда поеду?

Было когда мне лет восемнадцать, я заявила маме, что закончу вуз и уеду в столицу. Мама отговорила, потом и само желание прошло, здесь всё-таки как-то поспокойнее. Вот представлю, как я там, а там так много людей, у меня как минимум случится паническая атака, а как максимум — поеду сразу в больницу для психически больных, ну уж нет. Сейчас и мама тут, теперь я её забрать не смогу. Вот если пойду на кладбище схожу и всё легче.

Я обычно не говорю о своём отце, но сейчас вспомнила. История довольно типичная и дурацкая, как и с моей безмозглой работой. Он ушёл, когда мне было два года, вот и вся история. Вижу его постоянно, он преподает «в том самом» университете, иногда вижу в магазине, иногда в аптеке. Года три назад, когда мы уже знали про маму, было забавно. Я пришла в аптеку тут рядом, но тут всё рядом. В общем — неподалёку. Смотрю, а в очереди передо мной папа мой. Называть его так странно, он им никогда мне не был, но как есть. Я тогда пришла в очередной раз таблетки для матушки покупать, а он впереди стоит, меня ещё не видит и просит у фармацевта пять пачек презервативов, я смутилась. Ну ладно одну, ну может две? Пять! Он тогда повернулся и увидел меня. Красный весь, стыдно. Только за что? За презервативы или за то, что бросил меня? Спрашиваю себя всегда: чем я была так плоха? Не могла же я и тогда быть ужасной дочерью? Вероятно, была. Отец тогда со мной как-то сбивчиво поздоровался, спросил, как у мамы дела и исчез. Про этот случай я не стала ей рассказать, а то мало ли. Пили чай тогда, болтали, казалось, все наладится. Не наладилось.

С ним вроде всё хорошо, живёт себе. Хоть бы раз позвонил, что ли. Бегает от меня, будто больше других осознаёт, какая я белая ворона. В интернете как-то смотрела фотографии ворон или воронов и нашла фото, где у очень чёрной вороны было одно единственное белое перо. Думаю, отец видит лучше других это самое перо, из-за чего меня и ненавидит.

Стучат в дверь. Это пришёл Дмитрий. Вот уже второй раз. Я чуть в обморок не упала сначала, но потом как-то взяла себя в руки. Странно, рабочий день, а он не на работе. Сказал, что был у отца. Почему-то думала, что отца у него никакого нет, мы вроде с ним это в первую встречу обсуждали, теперь появился. Люди поражают. К своему удивлению, позвала парня внутрь и даже чай налила, может разговор наладится. Честно сказать, Дмитрий мне не нравится. Есть в нём что-то такое отталкивающее, но всё равно заняться мне относительно нечем.

— А как ваш ЖЭК? Вы по сменам работаете?

— Ну, сегодня точно не работаю, но, если вдруг что-то надо починить, вы мне только свистните!

— Ничего не нужно, спасибо!

— Вы меня извините, что в прошлый раз я не согласился фильм посмотреть, мне как-то не хотелось, да и ушёл как-то не по-людски, не обижайтесь. А тут понял, что мы даже никакими контактами не обменялись. Вы может забыли, но меня Дима зовут. Можно на ты.

— Да как-то рано нам с вами на ты говорить, я вас почти не знаю, да и извиняться не за что. Вы меня извините, я в тот день не очень хорошо себя чувствовала, могла что-то не то сказать, но сегодня всё хорошо.

— Да вам тем более не за что извиняться, что вы.

Разговор напрочь потух, наступило полное молчание. Чай преступно заканчивался и не было понятно: а ставить ли новый? Тут он вдруг всё-таки нашёл тему.

— Вы знаете, я сейчас у отца был, он тут недалеко живет. Я сразу почему-то к вам прибежал, мы так хорошо с вами посидели, ну и по пути было.

— И как ваш отец?

Почему-то ничего лучше я спросить не могла. Хотела сказать, что мне не близки отцовско-сыновьи отношения, но не стала. Не нравится мне он, но хоть на «вы» говорит, хотя вида он был странного, очень уж с какими-то ситуативными замашками дворового пацана. Я и сама не столичная барышня, но мама меня воспитывала иначе. По Дмитрию было видно, как он старается изжить из себя следы этой самой неприятной никому жизни, так что ответ его оказался формальным, он ещё при этом воспитанно улыбался.

Спросил, как поживают мои родители. Так как я устала молчать и накопила достаточный уровень стресса, видели бы вы как сильно я вся вспотела. На духу за полчаса рассказала ему всё про своих родителей, в более развернутом виде, чем написала выше.

Поразительно, что он ни разу меня не перебил. Не представляю даже, какое у него было выражение лица, я старалась не смотреть на него вообще, но судя по уточняющим вопросом очень понимающее и сочувственное. Этот полудиалог меня расслабил, и я предложила ещё чаю. Мама была права, оказывается. Беседа стала откровеннее, да и он шёл на контакт.

— А у вас есть жена или девушка, Дмитрий?

— Такой вопрос просто обязывает нас перейти на «ты», а то мне как-то совсем неловко.

— Нет-нет-нет. Мы с вами культурные люди в бескультурном пространстве. Мне даже в библиотеке тыкают, а ваше «вы» меня несколько очаровывает. Оставим так.

— Как скажете. Нет, никакой девушки или жены тем более у меня нет и не было… Ну, жены не было. — смущенно ответил он. — Так, а у вас?

— Нет, жены и девушки у меня никогда не было — засмеялась я.

Но он не оценил моего юмора, только выразил нечто вроде ужимки осуждения. Гомофобия или шутка настолько плохая? Ну, я не обязана хорошо шутить.

— Нет, нет у меня никакого возлюбленного, извините. Так, погодите, вы же мне чинили всё дома, ещё и спрашиваете.

— Ну, ваш же условный парень-муж не обязан уметь всего? Вы будете смеяться, но я вот не умею гладить одежду, а все мои знакомые умеют. Зато умею чинить стулья и розетки, но вот утюг, или вот взять, например, починку труб — не моё! Я в этом вообще не разбираюсь.

— Простите, что смеюсь. Вы правда не умеете гладить одежду? Там же очень легко. Включил, да гладишь. Трубы я ещё могу понять, но утюг?

— Ну, а что такого? Вы может есть готовить не умеете. Что-ж я, всё обязан уметь?

— Извините, я просто удивилась. Нет, вы правы, не обязаны, но разве можно не уметь гладить? Водишь этим прибором туда-сюда и всё.

— Да без разницы, ладно, опустим.

Нервно смеюсь. Говорю это и начинаю грызть пальцы. Диалог снова прекратился, я, как и всегда, всё окончательно испортила. Я всего лишь хотела найти себе друга, а делаю из него врага. Почему я вообще удивляюсь, что у меня никогда не бывает друзей? При таком-то отношении. Странно, что Олеся меня терпит.

— Извините, правда. Просто это забавно, вы милый! Кстати, спасибо вам, что помогли мне тогда с почином, все руки не доходили никого вызвать. Хотите ещё чаю?

— Я не против, только если вам со мной не скучно. Достал уже, наверное. Ещё и приперся куда не звали.

— Нет, все нормально. Я рада, что вы пришли. Ко мне редко кто заходит, а тут вот гость. Забавно, что я вас не знаю, хотя город у нас ну очень маленький. Я всех вроде бы знаю.

— Да мы, мне кажется, виделись много раз. Просто я в школе, судя по всему, в другой учился, она хоть в нашем городе не одна. А так видел вас много раз везде, как и многих других, но всё не решался подойти. Видите, работа познакомила.

— Ну вот мне кажется я тоже вас видела уже, так бы я вас в дом не пустила в тот раз. Если лицо незнакомое вообще, я не впускаю. У меня однажды история была: пришел электрик, я его из вашего же ЖЭКа и вызвала, Михаил зовут, вы его, наверное, знаете. Так вот, я этого Михаила отродясь не видела, ну и не пустила, говорю, я вас вообще первый раз в жизни вижу. Не знаю откуда вы, но явно не отсюда. Ну вдруг маньяк какой-то. Ну вот потом он вернулся с Сергеем Андреевичем, но его-то я знала, пришлось их впустить. Оказалось, что это какой-то его племянник, приехал к нам на заработки. К нам! На заработки! Ну, меня это тогда удивило, но что поделать. Этот Михаил ко мне обычно и ходил, но он какой-то неразговорчивый или обиделся. А вы вот другой. Как вы вообще в эту компанию неразговорчивых попали? Тоже пьёте?

— Вот это да! Вы что всех жителей города знаете? Удивительно. А про работу… Да случайно попал, я уже скоро уволюсь, мне предложили место получше, но я не пью вообще если что.

— Ну да, всех, да и кого тут запоминать? Но мне так спокойнее, а то ходят по квартирам всякие. А что за место получше? Ну или ладно, это тайна…

Разговор снова повис в воздухе и как бы мы оба не пытались, он не шёл. Бывает такое ощущение, когда люди будто бы всё понимают друг про друга, поэтому и говорить не о чем. Здесь была именно такая ситуация, всё было слишком понятно. Может быть, искра бы промелькнула, но и той было негде сверкнуть. Два очень разбитых человека смотрели друг на друга и становилось как-то стыдно от пережитого и недоговоренного. В этом не было попросту нужды. Уровень близости, или если хотите, похожести, был так высок, что мы словно посмотрели в зеркало. Каждый понимал, что мы в лучшем случае станем всего лишь друзьями. Разговор всё не продолжался, и я только мельком замечала, как он обречённо на меня смотрит: то ли от отвращения, то ли от несбывшихся надеж. А может быть и всё вместе.

Мне никогда никто не нравился, я вообще не рождена быть любимой и любящей. Мне никто не нужен был и не вызывал во мне интереса. Поделилась однажды этим с мамой, она отвела к психиатру. Психиатр, единственная специалистка в городе, женщина лет семидесяти, сказала, что это лечится и выписала мне феназепам. С тех пор я принимаю его каждый день, на ночь. Проблема не ушла, теперь мне вообще всякие сексуальные вещи опротивели, я просто бесконечно хочу спать, ну и чтобы от меня все отстали. Когда я пожаловалось на сонливость, она меня убедила, что это нормально, мол, надо продолжать пить и всё пройдёт. Прошло. Не испытываю любви ни к кому кроме мамы.

Дмитрий всё-таки нашёл тему и спросил меня про стол.

— А этот стол шатается, кстати! Могу починить, раз свиделись.

— Да зачем? Вы знаете, как-то совсем безразличен мне этот стол.

— Ну, я тогда пойду.

— Хорошо, как скажете. Вы заходите, телефон у вас мой есть теперь. Может в следующий раз фильм посмотрим или стол почините, а пока я очень хочу спать.

— Так рано ещё, только шесть.

— Как-то я устала… Ну, до встречи!

Мы пожали друг другу руки, и он сконфуженно ушёл. Мне совсем безразлично, что он там обо мне надумал, по крайней мере пока. Я согрела еду, включила какой-то старый чёрно-белый фильм и постаралась поесть. Как уснула не помню, но и неважно. Утром снова нужно идти на ненавистную работу. Болтать с Маринкой и другими малоприятными людьми.

Глава 8. Кровать

В нашем городе сегодня открылся мебельный магазин. Это было ожидаемо, все давно ждали его открытия, но вот это произошло. И это не смотря на ненастную погоду. Прямо-таки в день открытия я помчался покупать себе новую кровать. Вы можете спросить меня: ну неужели нельзя было пойти в другой день? Будет тебе солнечный летний день, а не эта непонятная среднерусская серость. Не то снег пойдет, не то дождь, а может быть и вовсе град? Но делать было нечего, кровать необходимо было приобрести.

Я спал всегда на старом, доставшемся мне от хозяев малиновом диване. Честно говоря, если какие-то намеки на матрас там и были, то исчезли ещё до моего рождения. В основном же это напоминало оббитый тканью футон. На этом фоне у меня появился ряд проблем: часто поясница побаливала, сколиоз, почти всегда застуженная спина и так далее. О! Даже остеохондроз! Ах, да, не об этом речь. Дело было в том, что только в день открытия были какие-то внушительные скидки. В университете мне как-то сказали: «Вот при социализме каждый товар превращался в высказывание! А при нынешнем капитализме каждое высказывание стало товаром». Такое положение вещей не могло не огорчать меня, но всё-таки я это вспомнил к тому, что наше капиталистическое настоящее требовало не забывать про скидки. Дождь дождем, а сэкономить лишние копейки считалось у нас каким-то проявлением барской жизни. Стыдно.

Было еще рано, когда я уже стоял в очереди. Передо мной и за мной знакомые все лица. Даже соседка моя пришла, кажется, за новым хрустальным набором. Делает вид, что меня не знает, а может и правда забыла? Спереди от меня стоит молодая красивая девушка лет двадцати пяти. На ней ярко-синее платье хорошего кроя. Наверное, дочь местного депутата, а может и губернатора. Волосы у нее темные и чуть-чуть изломанные у спины, что для меня было показателем ее сложного внутреннего мира, нежели нашей сухой погоды. Руки тонкие и кисти тоже какие-то изломанные, но в этой хрупкой ломкости была какая-то невыразимая красота. Она тонко согнула руку и повела кончиком пальца по крайней пряди волос. Большой палец руки будто бы оттопырился, но потом вальяжно спустился на прядь. Барышня оглянулась на меня и немного прищурилась, словно увидела кого-то знакомого сквозь палящее солнце. Казалось, что ей просто жарко в этой полузнакомой толпе, но погода не намекала даже на малейшие признаки летнего благоденствия.

— Я вас знаю! Вы тот самый человек, которого искала несколько лет назад полиция за особо крупное хищение на каком-то предприятии! Ходили слухи, что вам дали пожизненное… или вас так и не нашли… не помню.

— Я? Нет, вы меня определенно с кем-то путаете. Я, как минимум, не в тюрьме, а тут стою. А вообще я работаю в местном ЖЭКе, может быть поэтому. — сказал я, смущаясь.

— Хм, странно, вылитый вы. Я еще подумала, что странно видеть красивого преступника. — смущалась теперь моя собеседница.

— А вы думаете, что все преступники непременно уродливы?

— Да, я так думаю. А понимаете ли, красивый человек получает достаточно женского внимания, для того чтобы заняться чем-то более интересным, чем криминал.

— А вдруг он даже не предполагал, что может быть красивым? В университете говорили, что человек познает себя с помощью другого человека. А представим, что ему об этом вот никто никогда не сказал? Вот даже самая последняя свинья не удосужилась намекнуть, что наш с вами условный преступник, несколько красив? Тогда что?

— А тогда он очень одинок… нет, вы меня путаете, но он же ходил в школу, ходил еще куда-то, работал в конце концов, кто-то бы обязательно сказал ему!

— А вы не допускаете, что в школе он мог быть очень некрасивым, вот, пожалуй, как это барышня.

— Так почему же? Это вы из-за ног? Она и с такими красива. Даже наоборот, это придает ей немало обаяния.

—  А, то есть нужно иметь такие ноги, чтобы считаться обаятельным. Может быть тогда и тюрьма — это место для «придания обаяния»?

— Вы цепляетесь к словам! Я только хотела сказать, что красивый человек — это нечто большее, чем прямой нос или черные густые брови.

— То есть вы про красоту душевную, а не телесную?

— Что? Да и про то и то, это как две стороны одной медали. Вот стоит у нас на площади, вон там справа, видите памятник? Это Феликс Эдмундович Дзержинский. Мы его по истории когда-то проходили. Так вот. Памятник делал местный скульптор, сейчас он, кажется, умер, очень талантливый был, но это сейчас неважно. Посмотрите, памятник-то красивый. Я мимо него всегда в школу ходила, да и с друзьями мы сейчас там часто гуляем. Так вот, пока мы по истории не начали проходить его, я все считала, что это какой-то очень красивый человек и к тому же приятный, а когда узнала, то и вовсе его полюбила. Красивый человек — красивый сразу. Да и памятник кому попало не поставят. Вот хожу всегда мимо него и радуюсь. Однажды даже пришла, а там птицы, ну вы поняли, так я платком своим вытерла все и не жалко. Красота постоянна.

В этот самый момент грохнул ливень, и мы заторопились все вперед. Я быстро достал из сумки свой зонт и накрыл его не только над своей головой, но и над макушкой своей собеседницы. Я смотрел на нее и видел только какое-то безропотное счастье. Она так задиристо улыбалась, но порой незаметно грустнела. Кажется, ей не нравился дождь.

— А вы что-то погрустнели, вам дождь не нравится?

— Нет, дождь мне нравится, он тоже красивый, но мне надо будет купить электрический чайник, и я теперь не знаю, как его понесу, все же промокнет.

— Говорят, что там теперь будет доставка. Да не грустите, он обязательно скоро закончится, к тому же очередь двигается медленно.

Она промолчала, хотя порывалась что-то увлеченно ответить, но только закусила нижнюю губу и отвернулась. Это меня даже как-то обидело, но из-за своей природной деликатности я не стал ее окрикивать или, чего более, трогать. Дождь только усиливался, а очередь в магазин по ощущениям только увеличивалась. Я чувствовал, как в стельки моих вялых ботинок потихоньку попадает вода. Оглянулся вниз и понял, что снова сломались все городские приспособления для правильного слива дождевой воды и снова тротуар превращается в реку, отступать было поздно. Сама мысль, что сегодня я буду спать на новой кровати заставляла мои ноги стоять на месте и не двигаться, как, собственно, и всю очередь. Ноги можно высушить, а вот сколиоз уже не вылечишь.

Я все не мог забыть Светлану. Даже эта девушка напоминала мне о ней, хоть и не сильно. Как минимум, Светлана была интереснее и увлекалась кино. Может и эта в синем платье увлекается, но вдруг смотрит какое-то плохое. Надо было настоять на том, чтобы Света мне показала что-то из любимого, но мне стало страшно. Я никогда не любил кино, оно мне казалось слишком призрачным и куцым, я предпочитал не смотреть вообще ничего, поэтому плохо в этом разбирался. Ну, не могу я за час с лишним ни влюбиться, ни привыкнуть к кому-либо. Кино отражает мгновение, которое бесконечно течет сквозь пальцы, поэтому независимо от просмотренного я всегда горько плакал. Мне хотелось остановить это время, эту самую минуту, но нет, все быстро ускользает и исчезает навсегда, словно эта девушка в синем платье, которая, кстати, ушла из очереди пару минут назад. Наверное, придет в другой день, но уже скидок не будет. Кстати сказать, было видно, как она постепенно промокает до нитки и ее яркое платье из синего превращается в черное. Она еще так обернулась ко мне и грубо оскалила зубы.

Но, вероятнее всего, мне это причудилось. Я думал о Свете и о кино. Пока я думал, моя очередь подошла, и я наконец-то смог войти в магазин. Вокруг меня на полу была желтая плитка, ужасающе желтая. Я так и застрял на входе, рассматривая пол. Ко мне подошла девушка и предложила помощь. Вижу впервые, чтобы кто-то вдруг предлагал помощь.

— Это платно? — спросил я.

— Нет, что вы. Мне платят зарплату за помощь клиентам. Могу я вам что-нибудь подсказать? — улыбчиво ответила девушка, вроде той, что стояла со мной в очереди.

Может это она и была? Поразительно, но эта была как две капли воды похожа на ту. Тот же черный длинный волос, та же скорбная скрытая улыбка. Такая же ухоженная, будто дочь местного генерала, ну или на худой конец майора. Она тихо продолжала на меня смотреть, стало понятно, что я задумался. Чуть оправился и спросил:

— Да, подскажите мне, где я могу найти кровать?

— Вам какая нужна?

— А она у вас не одна?

Девушка расхохоталась, отчего все больше напоминала мне ту барышню в синем платье. Потом увидела мое стыдливое выражение лица и стала серьезней. Это мне понравилось.

— Нет, что вы. У нас как минимум в наличии тридцать шесть разных видов, все немецкого производства. Двенадцать шведских моделей еще все…

— А русские есть?

— А вы не хотите импортные посмотреть? Они лучше.

— Хочу. А дорого?

— У нас самые разные ценовые категории, какой у вас бюджет?

Я сказал свою сумму, всю, что у меня была. Не хотелось позориться, но потом пожалел. Мне нужно было как-то жить до следующей зарплаты, а я все потратил на эту самую кровать. Лежу теперт на ней и радуюсь. Она мягче моего вельветового дивана, а какая красивая! Такая светлая и чистая. Мне ее сразу же и привезли, даже за доставку денег не взяли. Все равно вышло дешево, все-таки из Германии мне ее везли. Это ж надо, такие расстояния! Я в Германии никогда не был, а частичка другой страны теперь у меня есть. Все мысли опять были о Светлане и о кино. Я вспомнил вдруг, что она говорила мне, как любит черно-белое кино. Я его никогда не смотрел, может и мне понравится? Подумаю об этом завтра.